Сок Оливы

В начале осени вы отправляетесь в Паннонию. Легион в большом возбуждении — все ожидают военной компании, а ты — крещения боем. Каково же удивление легатов, когда выясняется, зачем цезарь увел из Рима легионы! Вам приказано засаживать лысые холмы виноградниками и рыть оросительные траншеи. Это невероятно! Легионеры не скрывают досады. В лагере брожение, легат грозит ввести децимации. В варварской Паннонии конец зимы. Ты, кажется, впервые видишь снег. Рыжие холмы покрыты белой крошкой, вдоль черных, наезженных дорог — снег, смешенный с грязью, а дальше белые поля. О каких виноградниках думает император Проб? Как ему вообще пришло в голову посылать легион сюда в такое время года? Здесь могут жить лишь дикие даки, что до сих пор носят звериные шкуры и едят мясо руками, отрывая его от туши полусырого кабана. Римляне здесь выглядят богами в изгнании — тонкая шерсть туник, поверх которых сияет золотом голый человеческий торс, словно панцирь черепахи — имперский доспех воспроизводит лепку человеческого тела: металлическая грудь, металлические сосцы, металлический пресс, боковые мышцы, живот… У Марка Курция на панцире пробит сосок — туда вставлено драгоценное кольцо со смарагдом. Награда за смелость в бою. У легата на панцире пробиты оба соска, их соединяет золотая тяжелая цепь. Особый знак расположения бога войны. В февральской Паннонии пронизывающие ветры. Пока не настали мартовские иды, вы расширяете и достраиваете форт. Две центурии осели здесь, половина — за пять стадиев, остальные — еще дальше. Всю Паннонию покроют римские форты… Словно смеясь над мирным трудом каменщиков, тускло мигают на сером дневном свету начищенные шлемы. Готовились к войне — угодили на галеры. Работа спасает от холода, но скоро вам придется забыть о спеси избранников и надеть варварские штаны из шкур и шерсти. И если б не приказ быть на чеку — сменили бы доспех на местные одежды. Варвары пока ведут себя смирно — греются по своим норам. Потому и надо скорее достроить форт. Наступят иды — растопит солнце снег, и хлынет грязь с холмов, а с ней и варвары. Два года назад здесь был вырезан гарнизон, а часть крепости сожжена. Не ждали. Самым суровым испытанием здесь тебе кажется ночное дежурство на крепостной стене. Ты родился в жаркой Себастии, южнее Эвксинского Понта, ты без ропота переносишь жажду — но ночной метельный холод тебе в новинку. На стене не разжечь костра — ты держишь факел у колен, ты греешься в нем, словно факир. Марк Курций, твой постоянный напарник, до утра вливает в тебя горячее вино. Долгие зимние вечера, когда на стенах стоит кто-то другой. Костры во дворе, треножники в шатрах, угли на жести в палатках. Легионеры лениво перебрасываются словами. Чаще всего они играют в кости. Ставкой служит что угодно — деньги, предметы скудной роскоши, одежда, играют в долг, на будущие награды, на пленниц, даже на дежурство. Но это не поощряется. Это нарушение дисциплины. — Пять! — назначает ставку Луций Флор, декан. Его острое лицо, не потерявшее загара, светится азартом — ему сегодня везет. — Десять! — бросает на расстеленный плащ сестерции Гай Диокл, иллириец, который за три года службы в легионе растерял свое варварство и теперь во всем стремится превзойти прирожденных римлян. — Десять! — подтверждает Курций, выкладывая залог. Бросают кости. Ты сидишь рядом с Курцием, но не играешь — вчера началась полоса невезения. Выигрывает Диокл. Он заливается радостным смехом, обнажая крепкие крупные зубы, и сгребает добычу. — Пятнадцать! — повышает он ставку. — Брось за меня, — кивает тебе Курций, скрещивая пальцы. — Мне не везет, — пожимаешь ты плечами. — Сегодня повезет, у тебя легкая рука. Бросают кости — выигрывает Луций Флор. Курций плюет под ноги с видом большого разочарования. У него кончились деньги, но азарт отыграться разгорелся пуще прежнего. — Двадцать! — не унимается Диокл, которому тоже не терпится поживиться. — В долг! — предлагает Курций. — Нет, играем на залог, — подтверждает везучий Флор, звеня в ладони горстью монет. — Делю на три по двадцать, — снимает Курций перстень и обводит им присутствующих. Перстень светится в пламени костра — тяжелый, чеканный. — Идет, — соглашаются игроки. Бросили кости. Курцию не везет. Он проигрывает дважды, потом отыгрывает перстень, и хочет на том остановиться — но Флор, которому везет больше, чем Диоклу, не отпускает. Диокл же с каждым проигрышем рычит — и совершенно ясно, что он не сойдет с места, пока не вернет своих денег. — Играем на тридцать! — повышает ставку Флор. Если Курцию повезет — он отыграется полностью. Это хитрый Флор разжигает азарт. Бросили кости. Выиграл Диокл. Он громко крякает, но Курций не дает ему вздохнуть — ему дорог перстень и еще не все потеряно. Бросают снова — Курций проигрывает перстень Диоклу. Но теперь глупо отступать. — Я сейчас отыграюсь! — уверяет Курций в запале. — Покажи залог! — вворачивает Диокл. Курций хлопает себя по бокам, забыв, что деньги кончились, и беспомощно оглядывается по сторонам, ища, у кого можно одолжить. Но время позднее — зрители разошлись по палаткам, а подсевший к игрокам десятник отрицательно мотает головой: не хочет ссужать неудачливому Курцию, плохая примета. — Сыграем в долг! — предлагает Курций не очень убедительно. — На завтрашнюю смену. Диокл мотает головой, только Флор тонко улыбается, не разжимая губ. — Играй на мальчика, — говорит он, кивая в твою сторону. Курций морщит лоб, но это выход. Он смотрит на тебя пристально, словно ждет подтверждения. Но ты равнодушен. Марк Курций твердо вбил в тебя принцип безмолвного повиновения старшим. Бросают кости. Курций отыгрывает половину перстня. Он в полном восторге — ты приносишь ему удачу. Бросают снова — Курций проигрывает. Вся его надежда только на тебя. А ты неожиданно ловишь смутное воспоминание — даже тень воспоминания, чьи-то слова: «Продан был римлянам за тридцать монет, и делили одежды его, и об них бросали жребий…» Ты напрягаешься, словно эти слова очень важны, но к кому они относятся, от тебя ускользает. Ты даже сжимаешь лоб, чтобы вернее вспомнить — и в этот момент Марк Курций проигрывает тебя Диоклу. Здесь происходит знаменательная сцена. Диокл встает и заявляет, что игра закончена. Флор подымается следом — и хватает Диокла за руку. Курций сидит как каменный истукан и смотрит на свои руки — зачем им так не повезло? Он силится понять происшедшее. Так Луций — раб твоего отца — сидел над своей старой матерью, что умерла, перебирая оливы. И тоже зачем-то смотрел на свои руки. — Стой, сыграем последний раз! — выдыхает Флор. — На удвоенную ставку! Посмотри! — он достает из-за ворота медальон, который не стыдно носить на триумфах, так хорош. Глаза Диокла, ослепленные блеском и богатством, загораются. Оба игрока не смотрят ни на Курция, ни на тебя — у них своя игра, и она гораздо серьезнее, чем предыдущая. Бросают кости. Диокл выигрывает. Флор усмехается — и снимает браслет. Ты, наконец, догадываешься, что Флор бьется не за деньги. Флор выигрывает. Диокл протягивает ему браслет — Флор усмехается и качает головой. Диокл со вздохом сожаления отдает медальон. — Оставь себе, — говорит Флор. — Мальчишка мой. Диокл напряженно думает. Медальон ему явно дороже — но если римлянин решил взять мальчика — значит, мальчик ценнее. Курций наконец выходит из оцепенения, встает и медленно бредет к своей палатке. Ему тут делать больше нечего. Ты бежишь вслед за ним. Курций, не оглядываясь, отталкивает тебя — и скрывается за пологом. Ты стоишь в темноте посреди заснеженного двора, не чувствуя холода — тебе горько. Ты и не предполагал, что может быть так горько. Ты не можешь понять — что случилось между тобой и наставником, почему он не скажет тебе ни слова — или это и есть расплата за беспрекословность? Он сам пожертвовал тобой — но почему все выглядит так, словно это ты виноват? Жертва, жертва — вот оно, ключевое слово. Ты вспомнил — за тридцать монет был продан неведомый небесный царь, сын бога, принесший себя в жертву. Оказывается, это очень просто — быть проданным, так просто, что, может быть, и все остальное в той истории — правда? Ты бредешь обратно, не решившись войти в палатку Курция — а игроки продолжают борьбу. Удача улыбается им поочередно — но играют только на тебя. Разделили на три ставки по десять монет. От горечи ты словно опьянел — стоишь в свете пламени, в голове шум, похожий на рев букцин. Стоишь победителем — ждешь окончания раздела. Но все ли тебе равно? С ужасом ты понимаешь, что можешь достаться Диоклу. Чему он тебя научит, этот варвар, и сейчас смотрящий на тебя, римлянина, снизу вверх? — Последний раз! — торопится Диокл, — на полную ставку! — Боги, — взмаливаешься ты шепотом, — помогите Флору! Звон обрывается — ты слишком четко видишь выпавшее число костей. Это две шестерки. Выиграл Луций Флор. Он безапелляционно подымается, останавливая взглядом вскочившего было Диокла — и берет свой выигрыш за руку. Диокл не станет спорить с деканом. Он честно проиграл. — Тебя зовут Флавий Себастиан, не так ли? — спрашивает Луций Флор громко, чтобы и Диоклу было слышно. — Да, — киваешь ты. — Радуйся, Флавий, боги сегодня расположены к тебе! — усмехается Флор. — Ты стал воспитанником декана римской армии. Это повышение! Поздравляю. Бедный Диокл. Он чувствует себя еще более презренным варваром, чем три года назад.

* * *

Луций Флор умен и образован. Наверное, тебе и вправду повезло. Флор из хорошего рода, воспитывался в Риме, в отличие от Курция он любит книги и философские рассуждения — и предпочитает стратегию кровавому ближнему бою. Оттого и стал деканом. И очень скоро станет центурионом — у него счастливая судьба и отличные качества военного. Неожиданно для себя ты открываешь, что наставнику нужно завороженно смотреть в рот не потому, что он опытнее и старше, а оттого, что он умен. Ты открываешь для себя беседу. О чем рассказывает тебе Луций Флор после дневных трудов и воинских упражнений, пока ты втираешь ему в спину оливковое масло? Пока не погас треножник и лязгает во дворе сталь часовых, пока еще слышатся окрики и полупьяный хохот снаружи, и потом, когда различим только стон ветра да треск остывающих углей? О жаркой Испании, где он служил, пока не был выслан, об еще более жаркой и дикой Иудее, где он отбывал ссылку, о сражении под Пальмирой и разбитом войске царицы Зенобии, что спасалась бегством на персидских верблюдах, но была предана и выдана Аврелиану, и пленницей в золотых цепях вступила в Рим в триумфе покойного императора. И об императоре Аврелиане, и о модных восточных богах, и о страшных восточных сектах, и о тайных восточных культах, дающих сверхъестественное знание и силу. Тебе же нечего рассказать декану Луцию Флору, кроме сказок рабыни Тимофеи. Но, как ни странно, именно они находят у Флора живейший интерес. — Она была назареянкой, — говорит он, накрываясь плащом. — Я видел их в Иудее, и в Никомедии, и даже в Риме. Фанатики… О них ходит много слухов. Еще при Калигуле по всей империи расползлись. Говорят, тогда они были хуже галлов, бунтари, поджигатели. Одним словом фанатики, как все, кто идут с Востока… Нерон их обуздал. Однако я слышал, что Гелиогабал постарался еще больше. А теперь они стали тихие, я видел их сборища, довольно забавно. В Риме у них есть, как бы это выразиться, официальное представительство. Мой отец еще застал их последнюю грызню с сенатом. Он был в личной гвардии консула Севера… Сейчас их никто не принимает всерьез. Впрочем, женщинам нравится. — Что за грызня? — Какие-то ритуальные тонкости, бросающие политические тени… — Флор усмехается змеиным ртом, отчего делается похожим на скуластого Меркурия, замыслившего воровство. — Тогдашний император Деций обязал их принести жертву государственным богам Рима, Юлиям, не без оснований считая, что единые боги объединяют Рим и укрепляют власть цезаря, особенно, если эти боги — выходцы из имперского рода. Казалось бы — принеси жертвы, и живи спокойно. Весь Рим так поступил. А эти напыжились. Часть из них оказалась людьми разумными и все же исполнила приказ. Произошел внутренний раскол, как я понимаю. Отступников прокляли и объявили «падшими». Из оставшихся часть действовала подкупом и скупила квитанции о принесении жертвы — этих тоже тотчас предали презрению и осмеянию, назвав «квитанционными верующими». Все три клана прокляли друг дружку, а до сената дело дошло, когда они убили своего верховного жреца за лояльность к «падшим». Избрали нового, но он тоже был лояльным, пошел на соглашение с Децием и признал «квитанционных» полноценными. Ортодоксы выдвинули своего предводителя паствы — но Деций, говорят, так рассвирепел и утомился к тому времени, что приказал казнить обоих — и старого и нового, и всех, кто мешал ему заниматься войной с готами в Мезии. Деций произвел назареянам кровопускание и уехал на войну, где и утонул в болоте, если не врет Аврелий Виктор. А назареяне притихли. — Они действительно считают, что бог сходил на землю и снова придет? Что он мстит за несправедливость? — Это ты о болоте, где утоп Деций? — смеется Флор. — Все это пустое, в конце концов и жрецы Юпитера так говорят… А действительно то, что назареяне стремятся во всем походить на своего бога — то есть не жениться, не веселиться, не рожать детей, не воевать, не служить цезарю, не желать славы и почестей, не иметь богатства и умереть страшной смертью. Каково? — Тогда отчего их боялись Нерон и Гелиогабал? Из-за их презрения к цезарям? — Нерон их ненавидел, поскольку как всякий римлянин любил славу, роскошь и беспутство. И это мне совершенно понятно, поскольку жизнь дается всем один раз, и надо пользоваться ей, пока молод. А Гелиогабал был мист — ему бы в храмах танцевать, а не Римом править. Говорят, при нем все консулы переоделись жрецами и плясали вместе с полоумным императором вокруг золотого диска. Гелиогабал считал себя живым богом и никакого иного бога терпеть не желал. — Откуда ты все это знаешь? — У меня был хороший наставник, — усмехается Флор. Коптящий светильник трещит, пламя вытягивается вверх тонким жгутом. От черного дыма по стене палатки вьются прозрачные змеи. Флор не говорит тебе, откуда он знает так много — о назареях, о восточных фанатиках и о привычках римских цезарей. Ты узнаешь об этом сам. Потом, не от него. В «Иудейской войне» Иосифа бен-Маттафии ты прочтешь о Гессии Флоре, что прославился своей жестокостью под Иерусалимом, чье имя не желали слышать в Риме ни при Нероне, ни при Веспасиане, а в Иудее называли душегубом. Родственник же его Анней Флор, напротив, был признанным историком. Вошедшие в анналы предки твоего наставника многое могли порассказать своим домочадцам. Но сейчас прошлое империи от тебя далеко. — Расскажи про мистов, — шепчешь ты, от любопытства выползая из-под плаща. — Пошла третья стража*, — прислушивается Флор. — Завтра к полудню надо закончить стену. Ты знаешь, что это значит? — Прошу тебя, Луций — я разбужу тебя сам… — ты ползешь к Флору, намереваясь толкать его в бок и канючить, пока не разговорится. — Дались тебе эти мисты, — смиряется Луций Флор после пары тычков. — А меж тем разглашение их тайн карается смертью! — Флор делает страшное лицо и ты хохочешь. — Но ведь никто не слышит! Никто не узнает. — Как же — не узнает! Ты же выдашь себя, если будешь знать. А там и меня. Нас растерзают безжалостные мисты. — Нет, не выдам, клянусь! Ну пожалуйста! — Ладно, придется доверять… Мисты — посвященные жрецы восточных культов. Лунных или солнечных. Они отдают себя богине или богу — и больше ни на что не годны… Есть такие жрецы и на севере, в Британии и Галии, они называют себя иначе, но на деле тоже мисты. Все они безумны. — Нет, скажи правду! — Правду? А почему ты думаешь, что я ее знаю? — Потому что ты много знаешь. — Ну, я знаю не все. А мисты скрытны. Они счастливы умереть во имя своих богов перед их алтарями, и приносят человеческие жертвы, и натираются их кровью, и изрекают пророчества именем богов, и убивают на алтаре всякого, кто подсмотрел их таинства. Они не берут жен — или, напротив, берут их слишком много, и не носят меча. Что не мешает им убивать… Они пьют кровь птиц. — А назареяне — мисты? — Наверное, но они это скрывают. — Почему ты все знаешь про мистов, если они такие скрытные? — Я кое-что видел. — Что? — Тебе обязательно надо знать? — Да, да — пожалуйста! Что ты видел? Луций Флор задумчиво смотрит на тебя, потом говорит: «Это». Неожиданно он встает. Берет нож и уходит вглубь палатки, замерев там — рукоять ножа упирается в подбородок, локти симметрично разведены, правая нога согнута буквой «ро». Он стоит так минуту или больше — и вдруг начинает невиданный танец. Резкие, четкие движения — вправо, руки выбрасываются, как копье, наконечником вниз, вверх — словно луч, влево — ниже согнутого колена, снова вверх — и в живот: страшно, словно сложившийся пополам танцор вспарывает сам себя, — еще раз, и еще — руки разъединяются, правая образует над головой полукруг лука, левая с ножом — стрелу. Тело Флора отливает бронзой, его ритуальный пульс завораживает и тревожит — и ты против воли повторяешь его движения, встав на скомканные одежды. Ты — как медное зеркало напротив танцора — почти превращаешься в него за миг до обмана: стрела пущена, Флор метнул нож. Он вонзается у твоей стопы разделительной вехой. Умирающий светильник вспыхивает последний раз, на мгновенье залив палатку золотом. И в этот миг белая полотняная стена запечатлевает ваши тени — одна застыла сверху, взмахнув руками, другая поникла на локте. …И именно в этот миг наблюдатель снаружи, сузив зрачки, бросает вам свою первую угрозу.