Сок Оливы

Откуда я знаю это? С твоих слов. Я знал тебя в Галлии, пока император Проб не увез тебя с собой в Рим, а там на Восток, где, говорят, ты отличился. Там — в Египте, куда был переброшен и мой легион — я снова встретил тебя. Тебе было двадцать два года. …Я увидел тебя в пограничной галльской крепости Диводуре шестнадцатилетним подростком с белой кожей и тревожными глазами. Казалось, ты был встревожен даже во сне. Словно каждый миг ждал чего-то. Это был не страх — я видел тебя в битве при Августе Треверов на Мозеле, молодого хищника в броске. В битве ты ничего не ждал — ты действовал. Звенел, как натянутый лук. Твое беспокойство проявлялось только во время мира. Оно мешало тебе быть таким, как все мы — ты не играл, не торговался, не вел полупьяных бесед, смешанных с извечной солдатской похвальбой, не выражал положенного недовольства и уставного довольства, тебя окутывала тревога, и она же отрывала от любой компании. Я думал, что ты чудовищно заносчив. Что ты — обычный честолюбец, для которого все мы — быдло, и порой не без удовольствия представлял, как тебя следует проучить. У тебя был покровитель — декан Флор, но и с ним ты был не шибко разговорчив на людях. Я видел тебя в Галлии — но я тебя не знал. В Египте я понял, кто ты. За шесть лет ты изменился — вытянулся, возмужал, волосы выгорели, тело покрыл темный загар — долгая служба на юге выдает нас, отмечая трудносмываемыми знаками. Но я узнал тебя сразу. У тебя есть дар приковывать к себе внимание — нечто неуловимое в посадке головы, в общем облике — отчего из всей легионной шеренги взгляд всегда останавливается на тебе. Не знаю, что именно выделяло тебя, и навряд ли бы мне удалось составить твое описание по примеру наших риториков. Ты всегда казался мне очень рослым — но каждый раз я убеждался, что это иллюзия. Наверное, это от того, что у тебя слишком высокая шея. Непомерно высокая, словно созданная для вражеских стрел и царских ожерелий. У тебя круглое костистое лицо, в профиль напоминающее птичье — ты несешь голову в вечном полете, расправив плечи и подставляя солнцу острый подбородок. Наверное, такими в незапамятные времена и были легендарные сабины, от которых твой род ведет свое имя — полубоги латинской земли, чьих женщин похитили первые римляне, дабы скрепить свою кровь союзом с бессмертными. Твои волосы белокуры, но брови неожиданно черны, выгнуты и тоже длиннее, чем следует — они заканчиваются на висках, отчего лицо твое кажется всегда строгим и всегда удивленным. Твоя улыбка проста и добродушна, когда ты смеешься — никто не заподозрит тебя в надменности или коварстве. Что же касается глаз — то я никогда не мог поймать ни цвета их, ни выражения. Они живут на лице своей особенной жизнью, скрытые ресницами, которые, даже выгорев под южным небом, представляют надежную защиту. Они похожи на частокол, отчего на твоих скулах всегда лежит глубокая тень, словно от ряда поднятых копий. Что еще сказать о тебе? Твое тело совершенно, тонко в кости и гибко в суставах. Ты умеешь им владеть. В женской одежде ты с легкостью сойдешь за матрону или гетеру — и даже твой рост не выдаст тебя. Но все это приносило тебе больше неприятностей, чем успеха, ты не был тщеславным. Однако твоей судьбой занимались императоры. Без всяких усилий с твоей стороны. В Галлии случилось именно это — император осенил себя незначительной победой, устал месить снег и решил вернуться в столицу. Он не мог возвращаться без сопровождения — это не принято, поскольку столица желает видеть своих героев, защитников и завоевателей. Мы все хотели вернуться в Рим — даже легат Констанций Хлор, обзаведшийся в Галлии женой, детьми и крепко вросший в здешнюю землю. Но Проб выбрал лишь тех, кто ему приглянулся. Диокл остался. Луций Флор остался. Я остался. А ты поехал. Впрочем, каждого ждет его фортуна — Луций Флор был назначен центурионом, он давно ждал этого повышения. Я стал деканом. Что же касается Диокла, он вернулся из Галии в Паннонию и там сильно выдвинулся. Потом он воевал в составе имперских войск на севере и сколотил недурное состояние — ему везло и в мародерстве, и в игре. Он знал, чего хочет. Наверное, тогда он и выкупил свое иллирийское поместье, где его отец был вольноотпущенником. К этому времени я перестал принимать его всерьез — да и прочие тоже, думали — подаст в отставку. Он пропал из виду — и о нем забыли. Но мы ошиблись.

* * *

В Риме ты в последний раз видел своего отца. Он очень гордился тобой. Император не хотел его видеть — вы встречались у терм Каракаллы, словно заговорщики или влюбленные, между четвертой и пятой сменами. Император определил тебя в преторий, свою личную охрану. Для твоих восемнадцати лет это очень, очень большая удача. Но Проб обещал — именно так воспринимает это твой отец. Ничего, что цезарь не желает видеть самого Азиния — главное, что он достойно пристроил его сына. Теперь и до венка августа недалеко, все знают, что большинство императоров выходит из среды преторианцев. Ты смотришь, как все больше удлинняется солнечная тень. Полностью удовлетворенный судьбой сына и даже его беспокойством, Азиний Сабин обнимает тебя на прощанье. Пора возвращаться в Себастию. Столичная жизнь сильно бьет по средствам, да и годы уже не те, здоровье подорвано, оливовую же рощу вместе с виллой следует холить, пока рабы и клиенты не разворовали все, что плохо лежит. Говорят, рабы постоянно бегут, хоть и кормишь их, и держишь за домочадцев… Меропа, верно, совсем сдала… Да и ночные пиры в домашнем триклинии не сравнятся со здешними, где ложишься за стол дорогим гостем — а просыпаешься на улице. Нет в столице ни дружбы, ни душевности, ни уверенности в сотрапезнике. Один пустой шик. Ты согласен с отцом. Вот его спина удаляется, иссеченная тенями портика — то сияя белизной, то сизая, подобно гравию. Издалека все еще видна его хромающая походка. Ты согласен с ним во всем — но тебе нельзя вернуться. Некуда. В затхлой Себастии жизнь подобна зацветшему пруду. В гарнизоне — черному омуту, опасно, но всегда одинаково. Старые шутки, старые обиды, даже враги старые. Это издалека кажется, что первая в мире победоносная армия — один сплошной подвиг. А на деле — рытье траншей, дурная погода да караулы. Давно усмиренные варвары привыкли к прокураторам, их тактика давно изучена, разведчики куплены. Римская армия помогает одним варварам усмирять других, когда их кланы ссорятся из-за власти или земли, или кровной обиды. Какой позор. Раньше ты думал — твой дом в Риме, среди его блеска, величия и непрерывных удовольствий. Возможно, если бы ты был человеком тоги, а не меча — ты обрел бы желанную опору. Для философа, оратора или политика Рим — наилучшее место в мире. Здесь можно набраться ума, сделать карьеру, войти в историю и остаться в анналах. Ночные пиры сменялись бы высокоучеными и изысканными беседами, и жизнь не казалась бы монотонной чередой чужих увеселений. К несчастью, ты не слушал учителя-грека, не имел интереса к книгам и вырос неучем. Ты — всадник, а не патриций с его врожденной любовью к лени, и не какой-нибудь вольноотпущенник, для которого все средства хороши — подвизаться ли в мимах или в ораторах. У тебя нет никакой цели — и это хуже всего. Твои товарищи по Паннонии и Галлии отдали бы немало, чтобы оказаться на твоем месте. Иногда со стороны ты сам себе завидуешь — но как только перестаешь воображать себя посторонним, все возвращается на свои места. Ранний подъем, остатки императорского ужина, превращенные в завтрак, два часа на ногах в покоях цезаря, два часа гимнастики на внутреннем дворе, часовой перерыв, три часа на ногах в конклаве, обед, далее по сменам — либо казарма, либо свободное время в городе, цирк или трактир, либо учебные бои, потом снова три часа на ногах в триклинии, потом, если повезет — свободное время, женщины и затяжной ужин, если не повезет — у императора до утра. Стоять в дверях, пока он пирует, тешится с флейтистками, актерами и куртизанками, а когда уснет на столе — тогда его надо нести в покои. Порой император начинает буйствовать, рваться в город и требовать охраны. Тогда надо идти, отбивать цезаря от уличных проходимцев, от падших женщин и личной охраны сенаторов-полуночников, консулов легкого поведения и разгульных патрициев. Бывает и крайнее невезение — император отправляется в город, не находит достойного приключения, и требует, чтобы его веселили вы, личная гвардия, которая затем и приставлена, дабы цезарь ни в чем не нуждался. Как всякий бывший солдат, цезарь страдает бедным воображением. Вам следует на выбор либо громить трактир с непременными плясками на столах и похищением прислуги женского полу, либо пугать сброд на базаре у Старого моста, стуча мечами о щиты, с плясками на прилавках и похищением отребья женского полу, либо ввалиться в дом сомнительного консула с требованием вина для императора, стуком мечей, плясками на столах и похищением рабов женского полу. Утром ты не испытываешь ни малейшего трепета, глядя на свой золотой панцирь и фигурный шлем с алой метлой плюмажа. Это роскошь мима на пиру. Она неподъемна. Через год этой жизни император Проб вдруг заскучал, остановился и задумался. Две недели в его триклинии царила тишина. После чего он в три дня собрался, устроил смотр преторианской гвардии, нашел ее великолепной — и под ее присмотром отъехал в Египет. Но как ни дотошен был Проб при смотре преторианцев — он не заметил самого главного. Ты, Флавий, был неблагонадежен. Проб обращал внимание лишь на крепость мышц, белизну зубов, выправку и четкость приветственных криков. Он верил вам, своим братьям по оружию. Откуда ему было знать, что в Риме ты сошелся с назареями?

* * *

…Ты никогда об этом не говорил. Твой друг по преторию Гай Секунд Антонин удостоился чести услышать от тебя подробности — но не оценил ее. И повторилась история с виноградником — ты предпочел впредь молчать. Гай, конечно, поднял тебя на смех. Потому что выходило следующее: ты шел через рынок у Старого моста хлебнуть фалернского, и заметил нищего, которых там тьма, но не прилипчивого, а тихого. Он был не стар, синеглаз, смотрел же на толпу так, словно видел то, что другим не видно, одним словом, философского вида был нищий. Сидел на боку рассохшейся бочки и посохом своим чертил в песке какие-то дуги. Начертит — покивает головой, потом сотрет босой ногой, и снова чертит. Кружка пустая рядом стоит. Ты подошел и бросил динарий. Нищий перевел на тебя сумасшедший свой взор, глянул сквозь чащу спутанных волос и говорит: «Благослови тебя Бог, сотник». Тут получилось, что этот нищий напомнил тебе кого-то очень важного и страшного, и что этого нищего ты видел во сне. И во сне нищий этот с тобой разговаривал, и предсказал беду, что и не замедлила случиться. Одним словом, ты раскрыл рот, закрыл, и наконец вымолвил: — Я не сотник. — Все в руке Господа моего, — сказал нищий, дрожа, словно в лихорадке. — Ты станешь сотником. И последуешь за Ним. Ибо иго Его — благо… Без Него же не можем ничего… Тут ты побежал, как и тогда, в Паннонии — но не в форт, а в кабак, и с маху выпил там фалернского, а потом неразбавленного цекубского. И тут стало очевидным, что бегать от нищих — стыд, слава богам, никто не видел, и следует немедленно вернуться на рынок, взять нищего за шиворот и потребовать объяснений. На рынке ты, конечно, уже никого не застал — только рисунок в песке рядом с рассохшейся бочкой. Там из двух дуг была начертана рыба. Сплюнув от обиды, ты схватил за шиворот ближайшего торговца, что подолом отирал пыль с яблок, и приказал немедля говорить, что за нищий тут околачивался и куда делся. Торговец моргнул растерянно, руками заслонился. Зато сосед его по прилавку заржал, потирая ручищи: — Что, никак снова на назарян облава будет? Как в старые добрые времена… — Это был назареянин? — надвигаешься ты, отпустив торговца. — Где он? — Да кто ж их знает, где у них теперь логово. А что назарянин — точно, видишь, значок своим оставил… А что, к погрому идет, верно? Давно пора, девки у них красивые. — Где ж ты их девок видел, серв, коли логова не знаешь? Лавочник, укоризненно гладя на тебя, убогого, шевелит пальцами, давая понять, что бесплатно нынче только тумаки. Ты бросаешь два динария в его пахнущую изюмом ладонь. — В катакомбах поищи, — цедит лавочник, пряча монеты под подол. — Но там так не разберешься, сгинешь, — и снова к тебе ползет его рука. Ты достаешь меч и угрожающе направляешь его в наглые глаза всезнайки. — Что ты, что ты, сотник! — поднимает руки торговец, ухмыляясь. — Прости, не признал! Слава гвардии божественного цезаря! Ступай себе в катакомбы от реки, вход под камнем Альбы Регины. — Я не сотник, — цедишь ты, пряча меч и сгребая горсть изюма. — На здоровье, сотник, — нагло двигает к тебе короб торговец.

* * *

… — Придурок, — постучал по твоей голове Гай Антонин. — Ты что, отдал деньги этим плебеям? Зачем? Чтобы искать какого-то беглого косматого раба, наверняка полного вшей? Вместо того, чтобы купить мне фалернского? Да это же все одна шайка! Один пророчествует, другой наживается, третий клиентов высматривает! Тьфу, придурок! И конечно, Гай Антонин не замедлил съязвить, когда ты, получив выходной, отправился к Тибру искать вход в катакомбы, вместо запланированной попойки с цирковыми шлюхами. Шлюхи были холеные, болтливые, обслуживали гладиаторов и хвалились, у кого больше живых любовников. Кроме того, они знали всех знаменитых бойцов за последние десять лет, любили порассказать о них пикантные и непристойные подробности, силу военного напрямую производили от размеров мужского естества, а цирковой сезон уже неделю как закрылся. Откуда следовало, что шлюхи соскучились по любимцам Марса, и гвардия августа не должна ударить в грязь лицом. Наутро полный впечатлений Гай, заедая перегар паприкой, не дал тебе рта раскрыть, описывая циркачек и их гимнастику, поскольку оказалось, что циркачки отлично обходятся не только без гладиаторов, но и вовсе без мужчин, и это то еще зрелище, уж поверь, приятель, у Стадия сразу так вспухло, что ляжки не сходились, но мы им показали, приятель, уж поверь. …Ты же с этих пор начал тайно ходить в катакомбы, и что там сделали с тобой назареяне — известно только их неведомому богу.

* * *

В Египте ты воевал с императором, пока он не соскучился и на Востоке так же, как утомился от Рима. Преторианцы вышли в бой только один раз — и тебя Проб к этому времени назначил своим контуберналом. Ты развозил пакеты, карты и приказы, сопровождал Проба на переговоры, показывая персам, как должен выглядеть настоящий римлянин — молодой полубог. Ты проявил себя во время «совета в песках». Персы пошли на уступки и выслали гонца с приглашением встретиться на краю пустыни, дабы обсудить условия своего отхода. Персы были коварны, а император ослеплен суммой выкупа. Когда из-за бархана показался лучник — ты закрыл Проба своим телом. Император привез тебя в лагерь поперек своего седла. Рана в грудь оказалась тяжелой, но не смертельной. Стрела вошла на полфаланги ниже сердца и на полградуса левее артерии, между фигурными пластинами лорики. Персидские стрелы очень остры, они пробивают свиную кожу, но лучше рисковать, чем умирать от жары в цельном медном панцире. Белый бок императорского жеребца был вишневым от твоей крови — и сперва думали, что ранен сам цезарь. Твой парадный шлем с алой метлой плюмажа остался у персов, в песках. Лишний знак их коварства — контуберналы в отсутствие прямой опасности обнажают голову. Твоя рана не была смертельной, но чуть не стала ей благодаря жаре, дефициту воды и лихорадке. На тесном пятачке земли, полном людских испарений, трудно не подцепить заразу. Как ни бьются наши эскулапы — все равно в южных легионах мрут от лихорадки так же обильно, как и от вражеского железа. Ты поправлялся очень медленно и постоянно бредил. Те, кто слышал твое бормотанье, говорили, что ты все еще находишься в пустыне и споришь там с кем-то, называя его учителем, и спрашиваешь, настал ли сороковой день. Проб навещал тебя и всегда говорил одно и то же: «Бедный мальчик. Проклятые персы. А кстати, кто его учитель?» Потом и вправду пошел сороковой день болезни, бред прекратился, и Проб стал подумывать об отъезде.

* * *

Император отбыл в Паннонию, оставив тебя на попечении деки преторианцев — остальных забрал с собой. Тут, надо сказать, проявилась рука провидения, та самая фортуна, чьи пути неисповедимы. В Паннонии Проб был убит, а все его преторианцы перерезаны. Потому что, когда Проб прибыл, виноградники были давно возделаны, траншеи и каналы вырыты, вода подведена, стены фортов достроены. Варвары не показывались. Снова сыпал с неба мокрый снег, легат Гай Лепидий Соран за шесть лет стояния в Паннонии полысел, Тит Цессоний стал спиваться, а вновь вернувшийся в строй Диокл обзавелся изысканными манерами, и над ним почти не смеялись. И вот, завидев сквозь белый туман алые плащи преторианцев, Паннония возликовала. Но зря. Никого никуда отпускать цезарь не собирался. Объехав форты и убедившись в хозяйственности своих солдат, Проб поблагодарил всех и приказал заняться осушением болот. Они располагались под боком, около города Сирмия, и для уничтожения рассадника гнили, а также для сохранения богатейших торфяных почв, легионерам снова предстояло рыть траншеи, рвы и даже водоемы, дабы отвести болотную влагу. Самые прозорливые сразу смекнули, что на осушение болот уйдет еще лет пять, а потом богатейшие торфяные почвы император прикажет засадить розами или петрушкой. Потому что Проб — это не император, а сын коровницы, хоть и цезарь, и такого императора лучше видеть мертвым. Бунт созрел мгновенно и мощно, центурионы послали гонцов, легат не препятствовал. В результате центурии стянулись к обиталищу Проба, сам он был зарезан еще спящим, а вся гвардия его перебита превосходящими силами озверевших поселенцев. Кто-то из своих предусмотрительно зарубил и легата Гая Лепидия Сорана, а также тройку центурионов, что позволяет предположить ни много ни мало, а заговор. Из оставшихся победителей власть захватил центурион Кар и солдаты тут же провозгласили его императором. Содрав алые плащи с убитых преторианцев, он назначил себе личную гвардию из верных ему людей, раздав им все знаки римской законности. Не обошлось и без Диокла. Очевидно, за большие и личные заслуги ему доверили нести перед войском Кара имперского орла. Кар не поехал в Рим — он сделался августом прямо на поле боя, а цезарями назначил двух своих сыновей — Карина и Нумериана. Карина с несколькими центуриями изголодавшихся по добыче и войне солдат он отправил защищать Галлию и живиться там всем, что плохо лежит. Хуже всего, по мнению Кара, лежала крепость Диводур, центурионом в которой был хорошо известный ему Луций Флор. Потому Кар выписал на его имя приказ принять сына и цезаря как подобает, а сам поехал в Персию продолжать дело Проба. Персия, как известно, куда богаче Галлии. Младшего сына Нумериана Кар послал в Рим вместе с новой преторианской гвардией, которая присягнула сыну Кара. Кар был очень доволен тем, как обложил Римскую империю по всем ее нервным точкам. Теперь не пикнет.

* * *

Большой государственный переворот продолжался недолго. Едва добравшись до Персии, император Цезарь Марк Аврелий Кар Август был убит молнией. (Тут мой центурион Луций Флор кстати вспомнил о болоте, где утоп другой цезарь — Деций, и сказал, что готов поверить в богов). Через полтора года сын императора Карин был убит в Галлии своими же солдатами за совершенную разнузданность в отношении их имущества, их женщин и их представлений о законе. Младший сын Кара Нумериан был неопытен, нравом тих, в августы и даже в сотники не годился, а потому был убит в своем дворце префектом претория Апром, с полного одобрения прочих присягавших молодому цезарю солдат. Возможно, Апр сам хотел захватить власть, преторий же этого не хотел, потому зарезал Апра на месте преступления. Нумериан был убит на полгода раньше, чем Карин. Императором стал начальник дворцовых войск Диокл. Иллириец Гай Диокл, вошедший в анналы как Цезарь Гай Аврелий Валерий Диоклетиан Август. Став императором, сын вольноотпущенника Диокл изменил имя на римский манер.

______________________

КОНЕЦ ЧАСТИ I

Продолжние следует