Сок Оливы

Когда стало известно, что цезарь Нумериан убит, мой центурион, каковым и был Луций Флор, испросил у цезаря Карина в Диводуре разрешения немедленно ехать в Рим, дабы интересы самого Карина были соблюдены, а убийцы его брата наказаны. Дело в том, что сам Карин не мыслил себе управления империей и боялся вступать в Рим, не чувствуя за собой поддержки. Он пригрелся в Галлии, где его терпел хороший человек Констанций Хлор; здесь у него был авторитет смельчака и рубаки, но чтобы взять под уздцы Сенат — об этом и речи быть не могло. Поэтому Карин с легкостью отпустил всю центурию Флора — это была легкая кавалерия, не могущая стать обузой в пути. Меньше народу, легче управлять и делить налоги. Видимо, Карин опасался Флора: тот был слишком хорошим политиком и имел большое влияние. И, строго говоря, Флор был умнее. По приезде в Рим Флор с большим удивлением обнаружил в роли нового августа по имени Диоклетиан величественного, властного, хитрого и, похоже, находящегося вполне на своем месте Диокла. Луций Флор был реалистом, к тому же их с Диоклом связывали какие-то давние отношения. Диокл тоже был реалистом — и потому понял, что советника лучше Флора ему не найти. Он сделал ему предложение. Флор уточнил пару деталей — и присягнул на верность Августу Диоклетиану.

* * *

Как только это было решено, Август Диоклетиан взялся за преобразование империи — причем крайне основательно и энергично. Он оставил Флора при себе, а его центурию направил по следам персидского похода Кара, велев привести все восточные легионы к присяге новому Августу. Так и вышло, что в конце года все мы встретились в Египте. Оставленного Флора Диокл подробно расспросил о позициях Карина в Галлии, после чего послал туда своего человека. Результатом явилась смерть Карина и пожалование Констанцию Хлору титула соправителя Империи по галльской области со столицей в отвоеванной Августе Треверов. Кроме того, Диоклетиан просил новоявленного соправителя прислать ему один легион и центуриона Максимиана Геркулия, что должен находиться в Галлии с Карином, если означенный Геркулий еще жив. В Паннонию тоже полетел гонец с пакетом для сотника Галерия, что стоял под тем самым Сирмием, возле которого покойный Проб велел осушать болота. Одним словом, все полковые товарищи Диокла ныне пошли в гору. Диокл, не колеблясь, разделил Империю на четыре части — восточную, западную, северо-западную и северо-восточную. В каждой посадил по соправителю, а сам стал приглядываться к Востоку. Сенат, почуяв неладное, заметался — да поздно. Была республика — нет республики, а для тех, кто все еще сомневается или надеется, будет государственная августейшая поправка к законодательству, где Рим не будет более объявляться ни республикой, ни принципатом, а станет доминатом, сиречь царством. Диоклетиан появился в сенате только один раз — облаченный в пурпур, золото и шелк, и на каждом пальце у него было по перстню. Там он объявил новый церемониал поклонения себе, Божественному Августу. Приветствуя императора, перед ним следовало упасть на колени и облобызать край его одежды. Сенат поразила немота и окаменение — но Диоклетиан сжал волосатый кулак, усыпанный драгоценностями, ругнулся по-иллирийски и поклялся, что ни один из мужей тоги не выйдет из капитула даже по нужде, пока не продемонстрирует свою лояльность и не воздаст требуемые почести. Диокловы солдаты стояли в дверях, все видели и грозно гремели амуницией. Многострадальный и опозоренный Сенат был вынужден подчиниться. Тем временем прибыл галльский легион с Максимианом Геркулием. Геркулия Диоклетиан назначил цезарем Западной римской империи и благоразумно удалил его из Рима в Медиолан. Когда наша центурия привела к присяге легионы Кара, выяснилось, что им предписано теперь двигаться в Никомедию и расквартировываться там. А нам мчаться в Египет, приводить к присяге легионы Проба и ждать самого Августа.

* * *

По приезде мы с ног валились от усталости. Но присягу следовало принимать немедля. Мы выстроились среди укреплений двухрядной шеренгой, вскинув руку в салюте, вперед выехал контубернал с императорским орлом. Легионы встали напротив, упираясь в обе стороны горизонта. Огромная, сияющая мощь, озаренная закатным солнцем, так что казалось не только доспехи — сами лица у людей сделаны из меди или красного золота. И тут я увидел тебя. И уже не мог смотреть ни на кого другого.

* * *

Жаркая египетская ночь. Близка граница песков, откуда, по рассказам, порой налетают сухие и жестокие ветры, несущие желтую пыль. Но сегодня безветрие. И редкостный мрак — кажется, чем дальше уезжаешь на юг, тем чернее ночи, пока в неком пределе день и ночь не сольются однажды в единую бессветную тьму. Тьму царства мертвых. Египет пахнет царством мертвых. Громада безлюдных пустынь, громады мавзолеев, целые некрополи на песке, и запах дубленых кож, и даже пальмовые листья здесь источают сладкий трупный аромат. Легионы Проба четвертый день празднуют здоровье нового Августа. Центурию, к которой я приписан, не различить среди легионеров — расползлась по чужим шатрам, здесь многие давно знают друг друга по прежним временам. Военные действия после отъезда Проба велись вяло, и египетские легионы — в отличие от стоявших в Паннонии — надеются на их совершенное прекращение. Жара и мертвечина глубоко въедаются в мозг. Мы сидим с тобой в песке — его нанесло недавней бурей — за стенами лагеря. Внутри слишком людно. Далеко разносится в безветрии хохот умиротворенных людей, ходят слухи, что новый император, наконец-то, тот самый, которого Рим достоин. Теперь все обновится, пойдет иначе. Ровно горят факелы. В шатрах стоит духота, так что одежда липнет к телу. Слабое движение воздуха умирает, едва возникнув. Ты не выражаешь восторгов по поводу нового императора, но оживляешься при известии о Луции Флоре. — Он скоро будет здесь, Флавий, вместе с Августом. — Да, хотелось бы на него теперь посмотреть… Я многим ему обязан. — У тебя унылый вид. — Наверное, предчувствие. — Ну да, тебе не повезло. Говоришь, Проб сделал тебя контуберналом. Ты смог бы сильно при нем выдвинуться. А теперь все насмарку… — Нет, дело не в этом. Совсем не в этом. — А в чем? В новом Августе? — Скажи — это ведь и вправду Гай Диокл, что служил в Паннонии? — Да, теперь он зовется божественным Августом Диоклетианом. — Скажи, я изменился за те годы, что мы не встречались? — Наверное. То есть да, конечно — ты очень возмужал… — Возможно такое, чтобы Август Диоклетиан меня не узнал? — Думаю, нет. Разве что ты поставишь цель вовсе не попадаться ему на глаза… А зачем тебе надо, чтобы Август тебя не узнал? — Потому что я почти наверняка знаю… Да, почти наверняка. Что это он меня убьет. Он пытался дважды. Третий раз будет последним. — С какой стати! — Не могу сказать… Я не боюсь смерти, не думай. Но не теперь. Пусть хотя бы через пять лет. — Брось — ты проживешь до седин, обзаведешься кучей ребятишек и получишь персональную императорскую пенсию. К тому же наверняка у Августа полно дел помимо тебя. — Да, пожалуй. К тому же, хочу я того или нет, все в нашей жизни взвешено помимо нашей воли. …При неожиданным дуновением ветра под твоей рукой шуршит песок, набегая и на мою руку. В кромешной тьме я не вижу твоего лица и даже очертаний оливкового тела — только призрачно белеет туника, как брошенная хоругвь. — Ты стал фаталистом, Флавий? — Нет, я стал реалистом. Нынче все реалисты. — Ты смеешься негромко, и твой выдох соединяется с вздохом ночного воздуха. — А когда кругом одни реалисты — нет ничего легче предательства. Мне кажется, ты не мигая смотришь на меня, затягивая на дно своих глаз — но это обман темноты. И все же мне становится не по себе. — О чем это ты, Флавий? Замышляешь что-то или ждешь сговора? Намекаешь, что не можешь мне доверять? — Не знаю. Я уже ничего не знаю… Но если я скажу тебе, что не хочу быть всадником, воином и подданным императора, что последний раб в империи свободнее меня — что ты ответишь? — Что ты сошел с ума. Перегрелся на солнце. — Вот именно. — А что, это правда? — Когда-то я ничего так не желал, как принадлежать римской армии, я мечтал стать центурионом и покорить весь мир. Сейчас мне это безразлично. Словно я родился не в той семье и занял не свое место. — А где твое место? — Иногда мне кажется, что среди жрецов… — Ко-го?!.. Блеять в храме — тебе? Чувствую происки местных мумий… Да ребята бы меня засмеяли, если б я им сказал. — Да, пожалуй… Знаешь, в детстве Рим представлялся мне той Колхидой, где хранится Золотое Руно. Колхиду надо покорить хитростью или храбростью, а Золотое Руно украсть. Вырвать у фортуны. Мое Руно было должностью центуриона. У всех нас один путь — путь завоевателей. Я шел по этому пути, пока не заблудился… И тут оказалось, что путей может быть несколько. — Что-то я не совсем тебя понимаю. Про центуриона все ясно. В каких завоеваниях ты заблудился? — В любых… Что толку, если ты приобретешь весь мир, а себя потеряешь?.. — Ну, я не стал бы так прямолинейно рассуждать. Где-то тут у тебя хромает логика… Иначе выходит, что все наши консулы только и делают, что теряют себя. А императоры давно потеряли. Я смеюсь, но не слышу твоей поддержки. — Да, дело не в приобретениях, — говоришь ты, — а в смысле. — Знаешь, Флавий, может не мое это дело — но ты мудришь. Надо быть проще. Мало денег — мало счастья, много денег — много счастья. В армии хорошо платят, а удачные походы — золотая жила. С деньгами чувствуешь себя уважаемым человеком. Весь мир открыт перед тобой. — Возможно, но отчего-то мне кажется, что деньгами этого не обеспечить… Вот Проб, по-твоему, был счастливым человеком? — Откуда мне знать? Но я бы на его месте всю жизнь горя не знал! — А Проб, видишь ли, знал… Места он себе не находил нигде. Не находил смысла. А весь мир лежал у него под ногами. — Может, характером его боги наградили таким! Проб — одно дело, я — другое, ты — третье. При чем тут потеря себя? — Человек делается несчастным, когда перестает понимать, что для него является счастьем. Вот при чем… Тогда ни деньги, ни уважение, ни весь мир уже не имеют значения. Пропадает к ним интерес. Они только мешают, словно все хорошо, потому что всего много… А надо себя вернуть, спасти самого себя. — Ну, это вопрос философский… Каждый спасает себя в силу своих склонностей. Нет никакого универсального способа. — Я слышал, что есть… Знаю, что есть. Удивительные вещи можно порой услышать в пустыне! Странными мыслями полнятся тут головы людей. Особенно у таких солдат удачи, как мы, да по молодости, когда либо все — либо ничего. Вот и ты сидишь, ответ на вечный вопрос подбираешь. — Я думаю, человек тем счастливее, чем ближе он к Богу. …Вот и подобрал. Платону на радость, легату на горе. — Ты это серьезно, Флавий? — говорю я, оглядываясь на пески, словно там притаился лазутчик. — Неужели тебя это вправду так заботит? Веришь в богов? — Знаешь, я много лет слышу голос, — поясняешь ты, — и вижу один и тот же сон, который словно повторяется дважды. Один раз как видение, другой раз — наяву, в реальности. Я вижу одно и то же лицо. И это не лицо человека. — Какое лицо? О боги! Ты молчишь — только песок шуршит, да из-за стен несутся звуки гульбища. «От Августы Венделиков до августы Треверов узнает покоренная земля!..» — надрываются вдалеке. Пару раз я четко слышу, как кричат твое имя, но ты затаился, и я трясу тебя за плечо: — Что за лицо? Чье лицо? — Это… только не говори никому об этом… Это лицо Бога, Спасителя, которое было у него, когда сам он был человеком. Сначала оно казалось мне очень страшным, черным. Гневным. От него шла такая сила, что все вокруг заливало красным. Только белки глаз оставались белыми, и это было страшнее всего. Потом оно стало меняться, светлеть. И когда оно высветлилось все — я догадался, я понял, Кто это. Я увидел, что Его лицо не черное, а смуглое, и искажено не гневом, а от боли. И Он… как будто приветствует ее. У Него действительно темные волосы и светлые глаза с расширенным зрачком, как в предчувствии опасности или смертной тоски. Они смотрят сквозь пряди волос, как из-за завесы, прямо вглубь тебя. У Него шрам на лбу и царапина на крыле носа… И у Его бескровного рта нежные, теплые губы, за которыми таится виноградный сок. Он источает не страх, а любовь… — Ты бредишь. Тебя ранил перс — и ты подхватил лихорадку. — Это продолжается уже четырнадцать лет… Две трети моей жизни. Вначале я думал — это детский кошмар или болезнь. Когда была только половина… Потом годы, когда этого еще не было, стали сжиматься, а последующие расти, они перевалили за две трети и продолжают пребывать. Сначала я видел только Лицо. Теперь я вижу всего человека. Он говорит со мной… Он приходил ко мне сюда, в лагерь… Когда меня подстрелили. Я подумал, что умираю… Знаешь ведь, говорят, что в момент смерти испытываешь блаженство — вроде веселящего наркотика… Танатова роса… И я тогда подумал, что умираю. Лучше было ТАК умереть, чем жить, не зная… Я помню, что хотел умереть. Но знаешь — нет никакой Танатовой росы. Есть только Он. Только не подумай, что я сумасшедший. Однажды я сольюсь с Ним, и тогда окажется, что Он — единственная реальность, а сейчас мы спим. …Сильный и горький запах цветущей оливы заставил меня завертеть головой, ища источник, хотя в темноте я не вижу даже собственную руку. Ни порыва ветра, ни легкого дуновения — ничего, что могло бы принести с собой этот забытый в пустыне аромат. Словно кто-то раздавил драгоценный флакон с эссенцией. Я не смотрю на тебя, потому что боюсь себе признаться, что источник этого аромата — ты. — Ты бредишь, — снова говорю я. — Чувствуешь запах?.. — шепчешь ты. — Да, очень сильный… Откуда это?.. — Это запах действительности… Сейчас мы проснулись. — Брось, не пугай меня… — «Из далекой земли я принес тебе ветку оливы, чтобы в доме твоем расцвела она этой весною»... Помнишь, так сказал Катулл про перемирие, наш легат в Галлии всегда это повторял*. Чего же ты боишься?.. — Того, что тут творится какая-то ерунда, а ты еще радуешься! Верно, это местные мумии хотят свести нас с ума. Мстят, что потревожили их богов. — Ты хочешь сказать, что мы бредим или спим оба? Слушай — во сне чувства всегда притуплены, а не обострены. Во сне можно увидеть свет — но нельзя от него ослепнуть. Можно услышать трубы — но нельзя оглохнуть. Можно увидеть свою смерть — но нельзя при этом умереть. Не могут двое спящих одновременно чувствовать один и тот же запах. Если только… — Если что? — Если только я не снюсь тебе… — ты поднимаешься на локте — призрачная хоругвь искривляется — и у меня мурашки бегут по коже. И правда, кто может знать — не снится ли мне эта ночь на краю пустыни и шепот во тьме, и шорохи, и ты сам. Я словно разговариваю с песком, и он насылает странные видения. Никогда прежде я так не говорил с тобой, и твоя откровенность смущает меня. Ведь мы не друзья и не побратимы. — Вот дам сейчас в ухо — проверим, кто кому снится, — бурчу я. — Промажешь, — заявляешь ты уверенно. Я выбрасываю руку, целясь в белое пятно туники, но ловлю лишь воздух. Ты смеешься. Это вызов — я вскакиваю и на ощупь валю тебя с ног. Мы катаемся в песке, сцепившись как борцы на арене, ты ускользаешь — и постепенно это перестает походить на игру. Ты как медное зеркало повторяешь мои движения и предугадываешь их, словно видишь в темноте. За стеной раздается крик легата — зовут тебя, и это нервирует, я никак не могу тебя удержать, ты выскальзываешь, мне не за что схватиться — да еще эти крики, зачем ты понадобился в лагере? — я уже готов пустить в ход зубы, как это делают галлы. И тут мне на плечо словно проливается горячая смола. — Проклятье! — шиплю я, — ты меня укусил! …Твоя белая туника клочком тумана скрывается в воротах.

* * *

Я никогда не мог поймать точный цвет твоих глаз и никогда не знал, что у тебя на уме. Ты был обманчиво доступен и прост. Слишком прост, слишком легок. Скор на смех, на товарищество, на совместную проделку — ты успешно скрывал свою тревогу. Но внутри тебя жила сжатая пружина. Наверное, она и привлекала к тебе людей — они слетались на твой внутренний жар в надежде на пиршество, делая тебя героем компаний и их заложником. Ты был объектом стремления, и оттого стал объектом сплетен. О тебе ходили разные слухи — абсурдные и злые, похожие на правду и такие, что передаются шепотом вместе с клятвой не проболтаться. Озверевшие от скуки и напряжения люди, забытые в песках без женщин, зрелищ и направляющей длани, могут лишь драться и чесать языками. Ты нажил себе врагов, Флавий, тем, что не всегда и не со всеми делился внутренним огнем, находились голодающие. Но когда я понял, что питает твой огонь — где его источник — я впервые в жизни испугался.