Сок Оливы

Вскоре мы снялись из Египта и отбыли в Никомедию, которую август объявил своей резиденцией и столицей Восточной части империи. Август был щедр с тобой, ты думал — это временно, хочет приблизить тебя, пока не пресытится. Но Диоклетиан оказался воистину сыном своего народа. Он не просто купил тебя — он вступил с тобой в противоборство. Я служил под твоим началом сначала простым солдатом, потом дружба сделала свое дело — и я пошел в гору, дослужившись до декана, потом до смотрителя дворцовой охраны. Я служил тебе и Риму, а ты — своему Богу, и я знал об этом обмане, как и император.

* * *

Ты был не худшим командиром. Редко повышал голос, никогда не проявлял жестокость, однако тебя слушались. Ты умел говорить, взывая к совести. Не к гражданскому долгу, не к вечной нашей жажде повышенного жалования, а к тайным струнам души, где хранится самоуважение. Тебя любили. Но тебе и завидовали. Как тебе завидовали! Об этом забывали, когда ты шел впереди всех — сам, первый пробный камень, в бой или на переговоры. Когда в Египте вспыхнуло восстание, и часть тамошних войск вышла из повиновения — почти как в Паннонии — ты отправился к мятежникам один, оставив нас в дельте Нила. Ты давно не был контуберналом, это должность для юнцов или изнеженных дипломатов, но, видимо, в глубине души ты навсегда остался вестником. Слову доверял больше, чем меди. Это было на третий год правления Диоклетиана, преображение римской республики в тетрархию шло полным ходом и требовало огромных средств — на строительство, на обустройство новых столиц, на богатые подношения нужным людям и слежку за сомневающимися. Все провинции были обложены сверхурочными налогами, а плата армии урезана. Египет взбунтовался первым. Диоклетиан для подавления бунта снял все Никомедийские войска, включая преторий, и вызвал из Фракии Луция Флора. Преторианская конница опередила пехоту, и ты оставил ее на берегу Нила ждать основные силы, а сам поехал на переговоры. Это было самоубийственное предприятие — скакать в одиночку по неблагонадежной территории, где даже рабы ненавидят Рим больше, чем своих хозяев, а хозяева готовы убить вражеского вестника голыми руками — убить и спалить в тростнике. Но это лишь половина проблемы. Основную опасность представляли сами взбунтовавшиеся войска. К этому времени ближайшие поселения были ими разграблены, а местные, оставшиеся в живых, превращены в ополченцев. Враг — то есть римские боевые части — не должен был пройти! У тебя были с собой римские систерции и дорогое кольцо — напутствие Диоклетиана. Лишний повод для скорой и бесславной смерти. Но ты был довольно остроумен. Наверное, все мероприятие было для тебя не более, чем рискованной игрой. В Египте обитали твои единоверцы. Они обитают повсюду, но тайную их географию знают только такие как ты — мисты, посвященные и игроки с законом. Ты прибег к их услугам, не отъехав от нас и десятка стадий — в ближайшем же пригороде. Там римский сотник превратился в местного торговца полотном, а в ворота города, который занял один из мятежных легионов, учинив там насилие и грабеж, въехала миловидная женщина. Она сказала, что ее зовут Флавия Сабина, она едет из Себастии и просит провести ее к своему жениху, легату Домицию Рубриану. Никто из солдат не осмелился поднять на нее руку, поскольку боялись легата и видели разницу между невестой и куртизанкой. Однако, продержали в воротах, пока не нашли легата и не узнали — кто такая, не подосланная ли шпионка-отравительница. Женщина же в воротах держалась строго, на похабные шутки не реагировала, но и смутить себя не дала. Легат Рубриан, найденный в захваченном особняке, где он устроил штаб и съестной склад одновременно, был почти трезв и потому подозрителен. Невесты он у себя не помнил, однако, услышав имя, проявил интерес. — Да, да, припоминаю… — прокашлялся он. — Было у меня увлечение… Какова, говоришь, собой?.. — Высокая, голос грудной, на лошади хороша. — Невеста, значит… — потер руки легат. — Что, так и сказала? — Да, но мы с ребятами сразу заподозрили, что шлюха. — Заткнись и веди ее сюда. Так ты проник к легату Домицию Рубриану, изменнику и бунтарю, и каким-то образом склонил его прекратить сопротивление. Возможно, ты что-то ему пообещал, возможно, самые чудовищные слухи, расползавшиеся о тебе в египетских легионах, были правдой. Но, возможно, ты просто его убедил силой слова и силой фактов — когда подойдет императорская армия, спасенья не жди, император — сам солдат, он ценит верность и знает солдатские нужды, а вот изменников не простит. И если открыть ворота города и поехать навстречу имперским легионам — и жизнь сохранишь, и жалованье, и доброе имя. Диоклетиан не глупец. Потому что в противном случае выйдет братоубийство и одни кровавые слезы, местным же дармовая потеха — одни легионы распотрошат другие, мы будем биться как гладиаторы друг с другом, тебе это нужно, Домиций? — У меня уже нет выбора, либо смерть на поле боя, либо смерть от императорской руки, — мрачно, но твердо произносит Домиций Рубриан, привалясь спиной к тюкам с продовольствием. — Ты что думаешь — он раскроет нам объятия после всего случившегося? Снесет голову каждому десятому, и это еще в лучшем случае… Или считаешь, что я так глуп? — Ты глуп, потому что смирился. Будешь сидеть здесь, как зверь в норе — погибнешь. Надо выезжать навстречу нашим легионам… С повинной… Во всяком случае, если поедешь — поступишь по правилам, которым ты присягал. — Как же! На расправу!.. Тебе-то легко рассуждать — вы все там по столицам как сыр в масле катаетесь, всех дел — перед императором бляхами блестеть! А мы тут только пыль глотай, да вшей корми… Ни мир, ни война, добычу августу собираем, а люди мрут… Хоть бы платили как следует! На солонине сидим, прогорклой водой запиваем… Вот это где уже!.. — Ты это серьезно? Это по-твоему довод? Столичная роскошь спать не дает? А Галлия? Британия? Германия? Знаешь, какой там климат? Какие болота? Ветры? Снег? Знаешь, какое там обеспечение? Они по-твоему тоже должны взбунтоваться? А что останется от империи? — А что по-твоему — надо сдохнуть здесь или там? — Ну ты-то выбрал сдохнуть, и легион свой погубил. — Не каркай! — Да ты сам знаешь, что я прав. — Скажи лучше, кто тебя послал. Скажи — я не трону тебя, клянусь! — Опомнись, Домиций, где ты видел, чтобы военные послы разъезжали в женских столах? — Может, эти послы боятся разъезжать, как приличествует мужчинам? — Ты прав. Я боялся не доехать до тебя. Будь я посланником цезаря, меня бы сопровождали две деки конницы. Но я не его посол. — Ушам своим не верю… После дружбы с Диоклетианом ты стал трусоват? — Я таков, каков я есть. Но разве я приехал сюда говорить о себе? — Откуда я знаю?.. Я знаю лишь, что цезарь очень хитер, а от тебя так и разит его хитростью. Послал тебя одного, чтобы ты привел меня к нему, как барана на убой. Очень ловко придумано — победа без единой капли крови. — Ты считаешь меня предателем? — А разве нет? Маленькая военная хитрость — глядишь, и август сделает тебя главнокомандующим! За мой счет! — Да, Домиций, самолюбие ты себе отрастил — в триумфальную арку не пролезет. — Да я просто реалист! А ты что, за дурака меня держишь? — Я держу тебя за трезвого человека. Император не так хитер, как ты думаешь, и вряд ли он будет в восторге от моей поездки. Я приехал сюда, потому что служил под твоим началом и знаю, что все мы достойны лучшего. Потому что такая война не дает победителей — только потерпевших. Потому что не хочу видеть, как мы истребляем друг друга, мы — пять лет назад делившие друг с другом хлеб и палатки. Потому что у нас есть общее прошлое, в котором все мы здесь, в Египте, давали присягу нынешнему августу, и изменять ей из-за недовольства или низкого жалованья просто нечестно. Честнее подать в отставку, чем мостить дорогу гнева за счет своих же… Верность всегда обходится дешевле. Хоть бы о парнях своих подумал. Ведь среди моих солдат есть побратимы твоих. — Что-то ты слишком красиво поешь. Не слышал я от тебя таких слов ни пять лет назад, ни позже. — Пять лет назад мы жили в другой империи и стояли по одну сторону закона. — Да, все меняется… А ты расчетлив, Флавий. Ты ведь специально приехал сюда именно ко мне, знал, что я приму тебя… Признаться, я даже подумал… Но я ошибся. И потому я тебе не верю. — А ты постарайся. — Чтобы ты сдал меня цезарю? — Я не сдам тебя цезарю. Мне не интересно тебя предавать. Мне гораздо интереснее поколебать твое представление о людях. — И что, по-твоему, я должен о них думать? — Сейчас — просто поверить мне. Потом — положиться на них. — Это на кого же я должен положиться? На легатов Диоклетиана? — Почему нет? На рассвете ты выехал из ворот вместе с контуберналами Рубриана. Они поехали по его делам, ты — назад. В пути ты потерял два дня, сначала пала лошадь, потом ты сам. Проспав почти сутки, ты добрался до нас на взмокшей кобыле местных кровей — и опоздал. Легионы прибыли три дня назад, и все это время мы покрывали тебя, как могли. Я отправил тебя на поиски провианта, Максимин — на разведку, Марк Терций — в запой (Марк плохо соображает, но с него взять нечего), кто-то клялся, что только что видел тебя, и ты пошел в город, кто-то — что ты выследил лазутчика, который ошивался подле лагеря, одним словом, ты прибыл очень вовремя. У наших легатов не было над тобой прямой власти, преторий — элита, призванная изображать императора в его отсутствие, к тому же ты дал понять, что все, что ты делаешь, касается только тебя и Диоклетиана. Поняв, что это единственное объяснение, которое они получат, легаты перестали думать о дисциплинарных мерах, посовещались с главнокомандующим Флором и отдали приказ выступать. …На тринадцатый день пути навстречу нам выехал легион Домиция Рубриана. Ждали и остальных — но не тут-то было. Один контубернал Рубриана не доехал до места, другой доехал, но не встретил понимания. Подошли только три центурии сирийской конницы, причем костерили своего командира так, что и мертвый бы прослезился. Таким образом бунт был подавлен довольно дешево: усмиряли в основном египтян, наши войска почти не сопротивлялись. Предпочитали открывать ворота и жертвовать каждым десятым. По окончании компании Рубриана разжаловали, но он был счастлив — я видел, как вы пили с ним в Александрии под неизменную «Августу Венделиков» и хохотали, перемывая кости ловкой Сабине и желая ей всяческого здоровья.

* * *

…Ты всегда был сам по себе, платя за эту обособленность полную цену. Ты лично проверял осадные орудия и крепость возводимых построек, ты первым пробовал воду пробитого колодца и посланное императору вино. Ты первым вставал и последним ложился. Словно соревновался со своей должностью, со своим Золотым Руном — кто кого осилит… Тебя любили за то, что ты был нам щитом. Но тебе завидовали. В свои двадцать пять лет ты имел все то, о чем никто из нас не смел и мечтать. Высокий пост. Дерзость в обращении со смертью и властью. Красоту. Благоволение императора. Тебе завидовали оттого, что все это ты получил слишком легко. Завидовали оттого, что не понимали. Ты не стремился к власти — а мог бы, почти не трудясь, стать правой рукой Диоклетиана, купаться в роскоши и праздности, иметь столько могущества, сколько вздумается. Сотни рабов, сотни женщин, дворцы, мимов и раболепных прихлебателей, на которых можно проверять свою силу. Страшно подумать — император мог бы плясать под твою дудку. Он благоговел перед молодостью и красотой, поскольку сам был лишен и того и другого. Ты мог бы уговорить его сделать тебя консулом в Риме — и вся империя узнала бы, кто ее истинный владыка. Но ты ничего не просил — и тебе завидовали впрок, на вырост. Завидовали оттого, что тебя было не в чем упрекнуть. В век реализма не обойтись без маленьких сделок с совестью — и горе тому, кто назовет их иначе чем практическим умом, деловой хваткой. В наш век приветствуются деловые люди — потому что им не в чем завидовать. Они небезупречны. Строго говоря, они несчастны — и все мы знаем это. Потому сотню раз готовы их оправдать. Оправдать тебя было невозможно. Ты не давал взяток и не брал их. Даже если это ничем тебе не грозило. Не вил себе будущего гнезда. За эту показательную честность император пожаловал тебе золотую цепь из чеканных пластин ассирийской работы. Ты носил ее совсем недолго, после чего она канула в неизвестность. Когда часть дворца была отделана, Диоклетиан выделил тебе покои неподалеку от своих, чтобы центурион его претория не ютился в казармах. Этот дар ты отклонить не мог, но так и не переехал. Диоклетиан делал тебе дорогие подарки. Многие из них он обнаруживал потом у своей жены.

* * *

— Ну как, Флавий Себастиан, ты доволен новым жилищем? — спрашивает август, принимая твой доклад о строительных работах в городе. Возводится храм Юпитера, что должен затмить собой постройки Палатина. Август одержим архитектурной лихорадкой — Никомедия будет новым Римом, и даже превзойдет его. Третий год она наводнена рабами и солдатами, что колют и тешут камень, тащат плиты, сбивают сваи подъемников, превращая мрамор и прах земной в дворцы, храмы и термы. Ты курируешь эти работы, чувствуя себя не на своем месте — но августа это не интересует. Он скучал, пока ты был в Египте, и теперь может вызывать тебя по десять раз на дню. — Да, цезарь, — отвечаешь ты. — Отчего же ты не живешь в конклаве, что я подарил тебе? Он слишком мал для тебя или, напротив, слишком просторен для одного? — Да, цезарь. Он слишком просторен для меня одного и слишком мал для моей центурии. Что подумают обо мне солдаты, если я стану жить, как патриций? — Станут уважать тебя еще больше. — Мне так не кажется. Они станут завидовать мне еще больше. — Пусть завидуют, Флавий, коли тебе улыбается удача. Или тебе есть дело до злых языков? — Позволь объяснить тебе, цезарь. Ты оказал мне честь и поставил командующим над центурией. Ты отдаешь приказы мне, я — твоим солдатам. Если они будут видеть во мне такого же солдата, как они сами, они не утратят своего доверия. Я смогу послать их даже на смерть. Не мне говорить тебе, цезарь, как важно чувствовать рядом верную руку. — И поэтому ты не носишь запястье, которое заслужил своей храбростью? — Оно слишком дорого для меня, цезарь. — Поэтому ты отправил его моей августейшей супруге? — Женщины ценят красивые вещи больше нас. — Тебе не кажется, что подобное отношение к императору может его оскорбить? — Я не думал об этом, цезарь, поскольку знаю императора как проницательного человека. Раскол в армии — плохой попутчик. — Очень интересно, как от моего расположения ты переходишь к расколу в армии. — Довольно просто, цезарь. Ты щедр со мной, и солдаты могут думать, что я твой фаворит. Тогда они будут видеть во мне не своего командира, а твоего любимчика, утратят уважение и в конце концов выйдут из подчинения, если я не стану делиться с ними твоими милостями. Мне придется покупать их, также заводя фаворитов и одаривая их за верность. Деньги творят чудеса, однако купить на них можно лишь льстецов. В конце концов моя центурия будет служить не тебе, а твоим дарам. Нет даров — нет центурии. Диоклетиан хмурится — еще не забылся инцидент в Египте, и все сказанное тобой возвращает августа к проблеме солдатского жалования. Реформа армии — это то же, что реформа Рима, но с последней август справился, а вот с первой… — Ты хочешь сказать, что покупаешь уважение своих солдат иначе? — усмехается он. — Отвергая мои дары? — Это твои солдаты, цезарь. Пусть они уважают тебя и завидуют тебе. Я же должен делать только так, чтобы они защищали тебя как можно лучше. — Ты лжешь мне, прикрываясь своими солдатами. Хочешь уверить меня, что это сборище вольноотпущенников значит для тебя больше, чем мое расположение? — Никто не ответит на этот вопрос, цезарь. Я лишь исполняю свой долг так, как понимаю его. — Долг каждого солдата — исполнять волю императора. — Да, цезарь. Огласи свою волю — и я исполню ее. Если ты прикажешь снять с твоей жены подаренные ей украшения — я пойду к ней и сниму их. — Ты довольно остроумен, Флавий Себастиан. Одно меня смущает: неужели нет ничего, что ты мог бы принять от меня с благодарностью? Ты вздрагиваешь, потому что Диоклетиан совершенно искренен. Он — привыкший посмеиваться и повелевать — сейчас говорит с тобой почти шепотом. Сквозь сложную систему отверстий в потолке покои августа наполняет рассеянный свет. Снаружи золотой вечер пахнет морем и кориандром, смуглые спины рабов на имперских работах блестят, словно гнутые хребты невиданных рыб, их окутало облако талька и мраморной крошки. Уходит дневной жар, наверное поэтому тут так холодно. Медовый сумрак таится в углах императорской залы, она полна изысканных ароматов, но тебе холодно. Ты тяготишься искренностью императора. — Ты уже сделал мне подарок, цезарь. Это твое внимание. — Ты пользуешься им так же плохо, как всем остальным. — Скажи, какой благодарности ты ожидаешь, цезарь. Неожиданно август встает и с былым проворством Диокла оказывается перед тобой. Близко блестят его колючие глаза. Умные, хитрые, обведенные морщинами — старые глаза хорошо пожившего человека. Хотя Диоклетиан еще не стар. Он поводит чутким носом, словно зверь, которому запахи говорят больше, чем слова. Ты застыл навытяжку, как статуя куроса — смотришь перед собой невидящими глазами, только кадык ходит вверх-вниз. — Запомни, мальчик, — цедит тебе в ухо Диоклетиан, — цезарь ничего не ожидает, он берет! Все здесь, как и во всей Империи, принадлежит мне. — Он отстраняется, поднимая руки: — Я — Властелин мира, божественный Август Гай Аврелий Валерий Диоклетиан! — Да, цезарь. — Не цезарь! Божественный Август! Повтори. — Да, август. — Божественный Август! — Это не твое имя, цезарь, — говоришь ты, по прежнему глядя поверх императорской головы. — Какое же имя, по-твоему, мое? — ухмыляется август. — Гай Диоклетиан, цезарь. — Ты сомневаешься в моей божественности? — Божественен только Бог, цезарь. Смертному носить такой титул не пристало. — Уж не ты ли это решаешь, сотник? — Мне все равно, цезарь, как ты будешь называть себя. Но по своему желанию не станешь богом. Только осрамишься. Колючие глаза Диоклетиана сужаются, словно щели. Он с огромным удовольствием размазал бы тебя по стене, но царственная роль властелина мира обязывает к величию и неспешности. Однако же соблюдать величие невозможно, когда тебя в лицо оскорбляет твой собственный телохранитель. Впервые Диоклетиан жалеет, что он больше не Диокл. — Значит, это и есть то, что ты понимаешь под благодарностью, Флавий Себастиан?.. — медленно говорит август. — Это и есть то, чему учат твои единоверцы-назаряне? Прямое неповиновение императору? — Я в полном твоем распоряжении, цезарь. — Это не мое имя, сотник. Ты в полном распоряжении кого-то другого. Ты молчишь, потому что Диоклетиан прав. Он прав настолько, что даже сам об этом не догадывается. — С этого дня я запрещу любой культ, кроме государственного. В моей империи не место богам, мешающим величию императора и его власти. Ты молчишь, застыв. Даже кадык не шевелится. — Все назаряне будут истреблены как государственные изменники. Прекрасная мысль. Жаль, что раньше она не приходила мне в голову… Я должен сказать тебе спасибо. Что скажешь, Флавий? Ты молчишь. — И, пожалуй, начну я с тебя. Твои убеждения идут в разрез с государственными интересами. Сегодня ты отказываешь августу в божественном статусе, завтра откажешь ему в праве на неприкосновенность… Тебя следует распять на Марсовом поле как взбунтовавшегося раба. Хотя, никогда не поздно спасти свою жизнь, а, Флавий? Ты пожимаешь плечами. — Да, я знаю, ты не боишься смерти. Ты боишься своего бога… И оттого онемел. Я прикажу сечь тебя до тех пор, пока ты не откроешь рот. Ты пожимаешь плечами. — Может, отдать тебя на потеху легиону? Ты пожимаешь плечами. — Может, все это сделать с десятком пойманных назареев? Тогда ты сочтешь меня достойным божественного имени? — Это не самая блестящая твоя мысль, цезарь. Получается, тебе важней, как тебя называют, чем то, как тебе служат. — Это кто же говорит мне о своей службе? — издевательски тянет Диоклетиан, очень довольный тем, что задел тебя, нащупал слабину. — Ты, взявшийся критиковать меня? Возомнивший себя советчиком? Судьей моих поступков? Ты, у которого язык не поворачивается назвать меня истинным титулом? Для которого император — пустое место? — Я служу Риму, цезарь. Император — тоже его слуга. И никогда — наоборот. — Очень, очень плохо, Флавий Себастиан. Времена переменились. Твои представления о приоритетах вышли из моды. Подумать только — а ведь я так любил тебя. Я поднял тебя из грязи, возвысил, осыпал милостями… Мечтал делить с тобой и стол, и ложе… — Я знаю, цезарь. — Знаешь? — Диоклетиан ухмыляется. — И как давно? — С тех пор, как ты, цезарь, в бесконечной милости назвал меня засранцем. — В бесконечной милости назвал засранцем… Что ж, ты не так горд, как хочешь показать. Это не безнадежно… Ладно, ступай. Ступай, и подумай над своей судьбой — боюсь, тебе это пригодится.

* * *

…Никто из нас ни разу не поймал тебя на бахвальстве. Об императоре ты отзывался холодно, но с неизменным уважением. Твоя частная жизнь была нам неизвестна. Правда, по ночам ты регулярно исчезал из казарм. Только этим ты и казался понятным, обычным, таким же, как все. Ты не рассеивал заблуждений, что имеешь пассию. Но я знал, куда ты ходишь и кому служишь. Кто твой избранник. Один раз ты почти проговорился. Это удивительно, поскольку ты избегал разговоров о себе, чем сильно отличался от своих единоверцев-назареев, которых полно по империи. Те, кого я видел в Никомедии и Риме, подобны кликушам — стремятся выставить свою веру напоказ, демонстрируя презрение и к власти и к закону, а когда их призывают к порядку, тут же принимают вид мучеников. Оттого и не вызывают к себе ничего, кроме ненависти. Итак, один раз ты почти проговорился. Ты вернулся глубокой ночью, пошла четвертая стража*. В претории ты делил кров с нами, не имея никаких привилегий. Когда ты вернулся, наша дека бодрствовала — пила фалернское, пользуясь твоей отлучкой, поскольку обычно раньше рассвета ждать тебя не приходилось. Предлог попойки я уже не помню — не то чья-то дата, не то чья-то радость, не то выигрыш, но помню, что спланирована она была заранее, еще с вечера. Такому циничному нарушению дисциплины способствовали — как виделось — твои не менее циничные загулы. Тем не менее тут легионеры, хоть и были пьяны, растерялись. Не растерялся один Марк Терций. — Привет тебе, славный Флавий Сабин, любимец Венеры! — изрек он, икнув. — Не откажись выпить с нами фалернского во славу твоей возлюбленной! — Любимцы Венеры сегодня достаточно пьяны, — говоришь ты, снимая плащ. — Прекращайте-ка попойку. — Мы пьем, славный Флавий, потому что тоскуем без тебя, — продолжает наступление поддатый Марк. — Ты бросил нас, и мы теперь сопьемся. — Какие нежности, — хмыкаешь ты, расстегивая шлем. — И какое непостоянство… По бутылке вы всегда тоскуете больше. — Отставить, Марк! — говорю я в большом смущении, поскольку по моей вине нарушена дисциплина и подорвано оказанное доверие. Я встаю и иду к тебе, чтобы получить положенное взыскание, но осмелевший Марк Терций от вина и твоей иронии стал неуправляемым. Он весело ржет, подпрыгивая, и также устремляется к тебе. Мы сталкиваемся с ним, Марк не удерживается на ногах. Он летит вбок, вытянув растопыренные руки, и цепляется ими за твою тунику. Туника предательски трещит. Ты берешь Марка за шиворот и толкаешь на меня со словами: — Разберись со своими солдатами, Марций! И до обеда не показывайтесь на глаза ни мне, ни кому-либо еще! Равновесие потеряно окончательно. Солдаты мои, оправясь от шока, тоже ржут — начальство в духе, не зверствует, велит миловать, свое же родное начальство и вовсе лежит на полу. — Эй, Марций! — орут они, — иди сюда! Хватит обниматься с Марком! — Что Марк? Флавий тебя отшил? Марк, поднявшись, тоже ржет, он так и не остановился — хорошее попалось нам фалернское. Припадает на ногу, держась за живот. — Флавий! Ребята говорят, ты меня отшил! Ты меня прямо бросил! Вот Марций подтвердит — ты меня взял и бросил! А я-то ведь тосковал! Чуть не спился! — он еще пару раз повторяет свою шутку, считая, что именно она спасла всех от расправы. — А кто еще станет среди ночи предлагать тебе фалернского? — Да уж найдется, не заботься, — бормочешь ты. Все это время я делаю тебе знаки — мол, все в порядке, ребята чуть перебрали, но уже наутро все будут как стекло. Но ребята подводят меня сразу же. — Славный Флавий трезв! Он нас обманывает! — Нет, просто весь его хмель выветрился по дороге! — Флавий! Куда ты ходишь по ночам? Тебе там наливают? — Скажи, Флавий, мы сгораем от любопытства! — Наливают, наливают, — говоришь ты, примирительно. — Чуть-чуть. — Что, твоя любовница скупа? — Ну, я не сказал бы, что это любовница… — О!.. О!.. — бурно реагирует моя дека, а Марк картинно хватается за сердце. — Э-э… — говоришь ты, но поздно. — Флавий, а он богат? — верещит кто-то. — Не жалуюсь, — посмеиваешься ты. — А собою как? Ты уничтожающе смотришь на спросившего, и всем становится понятно — ты выбрал лучшее. — А он молод? — Старше меня. — Ты включился в игру. Неизвестно, как решат ребята твой ребус. — Мы его знаем? — интересуется молодой Гай, похоже, это он спрашивал про богатство. — И да, и нет. — Ага, — загибает пальцы Гай, пока товарищи пихают его в бок. — Давай, Гай — потягайся с Флавием! — Только уши слегка прижми, торчат! — Да идите вы!.. — И что, Флавий, ты счастлив? — Да. — А что он любит в постели? Ты улыбаешься так ослепительно и невинно, что даже я привстаю. И жду, как ты выкрутишься. — Ну, скажи, Флавий! Что он любит? — Кровь. — О!.. О!.. — воет моя дека, причем в недрах ее тут же возникает возня с тумаками. — Значит, ты идешь с оргии, Флавий? — Выходит, ты тоже любишь погорячее, Флавий? Ты пожимаешь плечами. — А какого он рода, Флавий, твой избранник? — Царского. Иллюзия была полной. Дека раскрыла рты, хоть и была пьяна. Но именно потому она и решила, что ей послана твоя откровенность. На какой-то миг даже я засомневался. Что уж говорить об остальных. У них не осталось никаких сомнений — ты говоришь об императоре. Об августе Диоклетиане. С этой ли минуты или позже эта весть утвердилась как нечто само собой разумеющееся? Так или иначе, она объясняла все, и в прошлом и в настоящем, к тому же ты сам это подтвердил, к тому же этого не отрицал император. Император, судя по всему, тоже создавал полную иллюзию. Толкал тебя в направлении молвы. Хотя я не вхож в его круги. Но даже среди них эта тема была решена — и закрыта.