Сок Оливы

Вскоре император закончил отстраивать свой дворец, увеселения забили ключом, а у нас прибавилось работы. Много римской знати, разоренной при прежних царствованиях, патрициев и всадников, перебралось в тот год в Никомедию. Нужно всегда держать руку на пульсе, если не хочешь оказаться не у дел. В Риме остались лишь некоторые консулы и сенат, от которого почти ничто не зависело. Сенат занимался только городом Римом — империя Рим переехала в Никомедию. В блеске нового окружения, готового доказывать свою преданность всеми средствами, Диоклетиан чувствовал себя, как рыба в воде. Он много и хорошо потрудился, прежде чем стать тем, кем стал, пришла пора собирать урожай. Август жил на широкую ногу. Ты всегда сопровождал его на пирах — в охране собственной божественной особы Диоклетиан не доверял никому. Боялся быть отравленным или заколотым, ведь на его глазах погибли два его предшественника, и кто знает, какое отношение император имел к этим смертям. Ты сопровождал его сперва как телохранитель, но вскоре он посадил тебя — в пиршественной тоге — на почетное место приватного гостя. Золотое Руно начало приносить плоды. Мы несли охрану пиршественной залы и видели, как ведет себя с тобой август. Он не был императором своего солдата или господином своего слуги — он был царем своего раба. Однако ему ни разу не удалось тебя напоить — ты был и остался солдатом на службе, который никогда не падает лицом в блюдо. Когда богоравный август сползает под стол, кто-то должен отдать распоряжение нести его в опочивальню. За тем мы и находимся здесь. Жена Диоклетиана на пирах не показывалась — она была в тяжести и находилась на женской половине в окружении рабынь. Потом она благополучно разрешилась — и по этой же причине не появлялась на увеселениях. Говорят, она была когда-то сочувствующей назареянкой, но август добился от нее присяги Юпитеру, а также признания собственного божественного статуса супруги императора. Насколько я знаю назареян, они с трудом переносят такие уступки и склонны тихо казниться в одиночестве. …В белых застольных одеждах, усыпанных цветами, в венках на головах, с накрашенными лицами, среди золота и дыма благовоний все вы были для нас олимпийцами. Август своими руками творил себе этот Олимп, показывая каждому — обновленная империя будет лучше прежней, нынешнее царствование — и есть золотой век. Век возрожденного Юпитера. Этот Юпитер — сам Диоклетиан, что знать не хочет иных богов, а рядом с ним неизменный Ганимед. Плодоносная же Гера правит на другой стороне Олимпа. Такова освященная веками традиция.

* * *

Ты принимал опеку августа как должное и игнорировал двусмысленные шутки — неотъемлемую часть твоего положения. Ты отвечал острякам лишь в том случае, когда они нарушали твое представление о мере — к большому ликованию дежурных, которые знали тебя получше и были не прочь посмотреть, как в дураках окажется кто-то другой. — Как здоровье божественной августы, богоравный? — спрашивает кто-то из гостей подобострастно. — Не знаю, право, — морщится Диоклетиан. — А какое тебе дело до моей жены? У тебя есть своя. — Не гневайся, богоравный, я всего лишь хочу выпить за ее здоровье. — Хочешь сделать приятное августу, — громко говорит ему сосед, — выпей за здоровье славного Флавия Себастиана. Видишь: у августа новая жена. Все одобрительно смеются, ты же распахиваешь глаза и поворачиваешься к Диоклетиану: — Ты взял новую жену, цезарь? А как же Приска? (Приска — это имя августы). — Приска спит, — опрокидывает амфору Диоклетиан. — Что, все время? — Все время, да. — И август от спящей жены нашел другую, бессонную! — поддакивает кто-то. — Я бы даже сказал, не жену, а боевого коня! — Я скакун хоть куда, — вытирает рот Диоклетиан, он захмелел и бьет кулаком по столу, показывая, какой он скакун. — Берегись, Флавий! — громко смеется твой сосед. — Чего? — спрашиваешь ты тревожно. — Силы богоравного августа! — Разве я перед ним провинился? — Тебе лучше знать! — Что ты хочешь сказать, Октавий? Почему мне нужно беречься силы августа? — Я скакун хоть куда! — продолжает молотить по столу август. — Вот сам богоравный тебе отвечает! — Я не понимаю. — Ну, скачки, скачки!.. — Октавий показывает руками то, что он не может сказать вслух. — Скачки?.. — на твоем лице мучительная задумчивость, даже брови сошлись к переносице. — Какие скачки? — Ну, такие! — Октавий вдвойне подробно и живописно показывает, о чем речь. — Такие?.. Это вот ты пальцы скрутил дулей — ты мне императора показываешь?.. — Да, да, вот это — с дулей — император! Понимаешь? — Император с дулей. Понятно. Октавий обливается потом — хорошо, август не особо слушает. Мы же в дверях держимся за животы, еле терпим, чтоб не ржать. — Прости, Октавий, я все же не понял, — доверительно берешь ты за руку злосчастного соседа. — А с кем император так делает? — Да с тобой, тугодум! — Со мной??? Мы все-таки ржем. Священный ужас, написанный на твоем лице и общая растерянность неописуемы. Ты встаешь — венок сполз на ухо — направляешь на нас руку и командуешь: — Солдаты! К бою! Мы спешно выпрямляемся, в то время как шутник-Октавий быстро трезвеет. — Обнажить мечи! — Постой, славный Флавий, я пошутил! — теряется Октавий. — Щиты сомкнуть! Твой сосед, сильно побледнев, хватает тебя за тогу и пытается остановить расправу. В глубине души он полностью уверен в правоте своих слов, а значит от тебя можно ждать любой дикости — Диоклетиан и не вздумает перечить любимцу. — Салют! Мы счастливо кричим «Аве цезарь!», от души колотя мечами по щитам. Дурачась, ребята даже подвывают от усердия: ав-ве це-е-за-арь! Осовевший Диоклетиан расползается в улыбке, приветственно поднимает ладонь. Ему невдомек, какая драма разыгралась по его правую руку. …Возможно, я и вправду не смог описать тебя, как умеют риторики. Ведь ты очень молод. В этом возрасте люди счастливы просто потому, что еще не о чем сожалеть. Может быть поэтому все мы, вовлеченные в твою орбиту, были по-своему счастливы.

* * *

Когда первые пьяницы начинают храпеть за столом, первые блудники валят рабынь, а прочие громко поносят мимов и танцоров, от которых рябит в глазах и которые нынче стали уродливы и бездарны, прости, цезарь, всем известно, что ты не поскупился — император велит тебе заменить их. У Калигулы конь заседал в сенате, у Нерона личный философ стал осведомителем, и Диоклетиан не хуже — у него командир претория пляшет на пирах. К этому времени нас удаляют, но ты делаешь караулу жест ждать за дверьми. Что бы ни происходило в зале, ты не позволяешь нам покидать пост. Вторая половина ночи, когда мы слушаем шум пира из-за дверей, обычно легче первой. Мы можем сидеть на полу и болтать, издеваясь над гостями императора, и гадать, что в этот раз пошлет удача на закуску. Сюда раб выносит нам вино и мясо, иногда дважды. Это ты посылаешь его. Один раз нам досталась поросячья голова в сливах и греческая мастика. От нее рот становится черным, а стоит она половину нашего годового жалования. Это ты шутишь. Но больше мастики запомнилось неразведенное критское с фигами. Это даже звучит обидно. Критского было очень много, а фиг очень мало, и все караульные мгновенно опьянели. Поэтому, когда раздались крики императора, никто из нас не пошевелился. Только наутро выяснилось, что значило это критское, эти фиги и эти крики. Ты исчез.

* * *

— Где моя охрана? Где мой славный Флавий Себастиан? Где этот тощий засранец? — орет август, во хмелю обретя свои былые привычки. — Где его прячут? — Его уже ищут, божественный! — утешает августа консул Статорий Гемин, сжимая холеные руки. Дека моя с опухшими мордами выстроилась тут же, разбуженная разбегавшимися рабами. — Кто ищет? Кто нес караул? Где моя охрана? — Здесь, цезарь! — вытягиваемся мы, один Марк Терций не может принять вертикальное положение. — Пьяные ублюдки! — гремит август. — Почему вы еще здесь? Всем по двадцать плетей! — Подите вон, — машет рукой консул Гемин, — и приведите августу своего центуриона. — Фла-а-вий! — кричит август в надежде, что ты поблизости. — Флавий! Вернись к своему цезарю! Это приказ!.. — тишина и топот ног. Ищут тебя. Консул Гемин, как наседка, кудахчет над августом, и тем вредит себе. — А ты что стоишь? — набрасывается на него август, сверкая побелевшими глазами. — Радуешься? Этот засранец меня презирает — а ты радуешься? Видал, как нынче обходятся с цезарями? Сколько денег вложено, сколько сил, Флавий возьми это, попробуй то, — а все попусту, ему последний серв милее! Ну я этого так не оставлю! — Правильно, божественный! — Что — правильно? Советуешь мне, бестолочь? — Как можно, божественный? — Тогда убирайся прочь, тупица!

* * *

Август не ошибся — ты пропал из его дворца и, похоже, из Никомедии. Как сквозь землю провалился. Мы обыскали весь город — каждую подворотню. Как ты сумел выйти? Как проскочил караулы? Жив ли ты вообще? Страшная пустота, оставшаяся после тебя, безапелляционно гласила: тебя нет, ты мертв или никогда не жил на свете — от живых людей остаются следы, вещи, недоделанные дела, недовыполненные обещания. От тебя не осталось ничего, что можно было бы потрогать руками. Только воспоминания. И главный свидетель твоего существования — императорский гнев. Август бушевал очень долго, приступы ярости сменялись приступами мрачной апатии, в любой момент готовой взорваться криком. Его можно понять — он лишился основного объекта приложения власти, любимой вещи, соперника, почти готового к капитуляции, одним словом того, кто придавал жизни Диоклетиана если не смысл, то остроту. Твоя выходка с фигами стоила нам плетей, но император на этом не остановился. Я был смотрителем дворцовой охраны и потерял свой пост, Флавий, но главное — на меня возложили все тяготы твоих поисков. Я исследовал дворец Диоклетиана до самых тайных его уголков, до которых никто из нас никогда не добирался — до твоего необжитого конклава, отделанного с невиданной роскошью, до мозаик на его стенах, где ты был изображен в образе Диониса, до скрытой персидскими шелками двери, ведущей в императорские покои — двери, которой ты так и не воспользовался, до комнат прислуги августейшей императрицы, до подвальных тюремных клеток, до чадящих кухонь и выгребных ям, до каморок в верхних ярусах дворца, где жили рабы, до цезаревых бань и его конюшен. И вот там-то, в рабском закутке, где обитали чистильщики стойл, под пропитанной потом соломой, я обнаружил твою пиршественную тогу. Ты водил дружбу со странными людьми. Отвергал патрициев и водился с рабами. Сначала я решил, что твоя тога под соломой — обычное воровство, мерзавцы тянут то, что плохо лежит. Но нет — чумазый раб был твоим единоверцем, и он оказался единственным, кому ты смог доверять. Который знал о тебе куда больше, чем я или император. И ты сделал правильный выбор: раб молчал, пока из него не вытрясли душу, а я делал все от меня зависящее, чтобы мне было что говорить, я не склонен был покрывать тебя, Флавий. Я искал тебя, и тоже начал ненавидеть. Думаю, ты использовал египетский трюк и вышел из города в женской накидке. Сбежал к своим назареям. И чтобы узнать, куда, следовало перевернуть весь город, всю провинцию, которой вредит близость Иудеи, откуда и ползет эта зараза — выявить тайную географию, известную только мистам и посвященным. Они владеют тайными паролями и тайными знаками, у них своя империя. Она не подчиняется августу, она ничего ему не должна. Ее нельзя ни обозреть, ни победить — только уничтожить. Она давно пошла на нас войной, захватывая в плен лучших воинов, прекраснейших друзей и желаннейших женщин. Она метит их миррой и оливовым соком, и виноградной лозой, превращенной в кровь. Диоклетиан понял, что час настал — и начал войну с внутренним врагом. Никомедия с ее недостроенными дворцами и недовозведенными храмами, с пирамидами недообтесанного мрамора и завалами строительного камня окончательно погрузилась в хаос. Император был мрачен. Созидательный раж сменился жаждой разрушения. Он приказал снести почти готовую постройку из-за ее недостаточной роскошности. Он забил до смерти половину рабов, а из другой вытрясал сведения о назареях. Он провел перепись населения и снова ввел «списки благонадежности», в которые входили только те, кто присягнули Божественным Юлиям и признали Юпитера единственным божеством. Он взял себе имя Йовий, что значит — потомок Юпитера-быка, имя божества. Те, кто не поклонялись августу как Богу — умирали. Подобные меры коснулись не только Никомедии — вся Восточная империя испытывала их на себе, а властитель Западной империи Максимиан Геркулий получил предписание провести подобную чистку вплоть до Рима. Геркулий, еще в Паннонии получив свое прозвище от имени Геркулеса, был человеком огромной физической силы и необузданного нрава. Они с Диоклом стоили друг друга и были одинаково сластолюбивы, властны и удачливы. Но если Диокл стремился уподобиться римлянам в их лучших проявлениях, то Геркулий копировал худшие, а может быть, и вовсе не утруждался. Он был жесток и получал от этого большое удовольствие. Поэтому к предписанию упорядочить назореев он отнесся как к подарку. Полилась кровь. Диоклетиан и Геркулий издали эдикты, согласно которым все назорейские церкви подлежали разрушению, церковные книги — сожжению, а их имущество — конфискации. Назореи же должны принести жертвы римским богам или будут перебиты. Не только я или император, Флавий, — половина империи ненавидела тебя, хоть и не знала причины своих бедствий. Диоклетиан делал вид, что заботится о здоровье империи и почти убедил себя, что всего лишь занимается политикой. Геркулий был тут более честен — он не думал о политике, а думал о собственном удовольствии. Диоклетиан удовольствия не получал. Он искал тебя — и не находил. Он не тосковал по тебе, не жалел себя, не предавался сентиментальным воспоминаниям, как это бывает с теми, кто утратил возлюбленных, ни разу в его голосе не мелькнуло ни намека на теплоту или нежность. Он ненавидел. Он так ненавидел тебя, что я, ненавидящий сам, понял: он тебя не получил.

* * *

Месяцы без тебя. Никомедия в затяжных сатурналиях. Август в мрачном своем угаре пользует недостроенный цирк — копирует легендарных цезарей Рима, отправляет на арену назареев — седобородых старцев со сморщенной кожей, тихих женщин с налитыми ужасом глазами, жалкое отребье, на которое и смотреть-то стыдно. Неужели ты стремишься стать таким же? Зрелища однообразны, а вот звери хороши — белые львы, черные пантеры, слоны с вызолоченными бивнями — лоснятся от сытости и ухода. Смотреть ходят на зверей. Во дворце не прекращается оргия. Конфискованное имущество придает ей размах, достойный потомка Юпитера. Август не трезв несколько недель кряду, его обслуживают вновь закупленные рабы и те, кто метит на твое место. О тебе говорят, как о покойнике. Месяцы сливаются в один блестящий безумный день. Нами никто не занимается, всех обязанностей — водить назореев из тюрьмы до цирка. Преторий ударился в разгул — ведь он отражение императора и продолжение его самого. По казармам и двору блуждают какие-то арфистки и жрецы Венеры, чей пол неопределим так же, как имя того, кто их сюда пропустил. Из Рима вернулся Луций Флор — и сгинул в пьяных покоях августа. Дворец Диоклетиана окончательно уподобился мышеловке — народу все прибывает, а выходящих нет. Однако Луций Флор — персона особая. Он для августа не просто главнокомандующий армии Восточной империи, советник и политик, он — это часть тебя.

* * *

Из конклава Диоклетиана выметаются рабы, утешители и сотрапезники — кто бегом, кто ползком, кто на нетвердых ногах. Понятное дело: август закрылся с Флором, разогнал свидетелей. Сплетничают о тебе. — Ну что? — впивается август налитыми кровью глазами в своего советника. — Нет его в Никее? — Увы, август, его нет в Никее, и нет в Себастии. — Флор, поддернув латиклаву, располагается напротив. — Я только что оттуда. Навещал Азиния Сабина, если помнишь такого. Флор за прошедшие годы почти не изменился, только виски засеребрились, да в лице прибавилось лукавства. Все также жилист, ловок и проницателен, словно Меркурий. — Я пошлю к этому лентяю ликторов! — сжимает кулаки Диоклетиан. — Пусть выдаст мальчишку! Или мне принесут его голову! — Воля твоя, август, но он сам ничего не знает. Уверен, что сын его при тебе. Он сильно сдал. Дни проводит как аркадский пастух, сидит под оливами. У него там оливовая роща… — Все равно! Надо послать за ним, взять заложником, мальчишка бы сам прибежал!.. Почему ты не привез его? Успели сговориться за моей спиной? — Брось, август. Он не знает даже, что его сын — назореянин. Ты что, не знаешь их правила — забыть отца и мать, отречься от рода ради небесных услад? — Флор усмехается тонким ртом. — Это все, что ты приехал мне сообщить? — гаркает август. — Ты сам-то знал, что этот изменник назорей? Знал? И не стесняясь привел его в мой преторий? — Знал, август, — вздыхает Флор мрачно. — Знал. Но, кажется, ты тоже знал это. — Он обманул меня, — тянется к кубку Диоклетиан, но дрожащая рука замирает на полдороге. Много выпил богоравный август. Теперь и греческая мастика, что по цене полугодового солдатского жалования берется, не в радость. — Не я сделал его своим центурионом, — разводит руками Флор. — Да не в этом дело! — встает август. — Ты прав, я знал, но я… проклятье! — Ты не знал, каковы они, да? — Ненавижу! — сносит столовую бронзу август. — Не напоминай мне о назореях! Ненавижу их податливость, вязкость, всю эту манеру! Я вытащил мальчишку из грязи, дал ему положение, все, что пожелает!.. — Кого ты хочешь обмануть, август? И верно. Обмануть Луция Флора тяжело, самого же себя не обманешь. — Ты был с ним? — щурится Диоклетиан. Флор, опустив голову, смеется. Невесело смеется, но августу в голосе советника слышится торжество. — Ты же был с ним! Что смеешься? Радуешься, что обставил меня? — красные глаза Диоклетиана, измученные бессонницей и хмелем, выцветают, белеют — страшно глядит из них близкое безумие. Словно бездна подкралась и стоит совсем рядом, тянет к сердцу косматую свою лапу, чтобы сжать его, сжать — и раздавить. — Давай, похвались! Расскажи мне о нем — или нечего вспомнить? Многому ты его научил? Как он тебя благодарил, когда ты гасил треножники? Флор смеется, глядя на свои сандалии — он не боится августа. Ему жаль Диоклетиана, а тот, кого приходится жалеть, не страшен. — Оставь, август, — говорит Флор, поднимая голову. — Ты вообразил невесть что — дурное цекубское мутит твой разум. — Что, уходишь от ответа? Значит, я прав! — Прав, прав, август. Я учил его многому. Конной езде, копью, терпению и воинскому кодексу. Учил его ставить Рим превыше всего. Но потерпел неудачу. — Интересно, отчего? Может быть потому, что он преуспел в чем-то большем? Флор морщится — ему скучна топорная тактика августа, которую тот применяет при беседе. Дурацкие вопросы, дурацкие намеки, пьяное препирательство. Флор давно понял, что точит августа, как и то, что тот, сколько ни выпьет, не забудет обиды. Боится унизиться, боится признаться, что он не всемогущ. Боится жалости. Вон сузил глаза, как щели — наблюдает ревниво и сопит тяжело. — Что тебе дался этот парень? — встает Флор, чтобы развеять скуку если не содержательной беседой, то хоть парой кубков. — Возьми себе любого. Ты — властелин мира, а Флавий Сабин — беглый мист. Надо было брать его силой, а не подозревать друзей в сговоре против тебя. Ты ведешь себя губительно и попусту тратишь время. Он, верно, давно пошел на скорм рыбам. — Видишь ли в чем дело, — неожиданно трезво говорит Диоклетиан, садясь и массируя коленки. Лицо его снова морщится, но уже не от гнева. — Я мог сто раз взять его силой, но в том-то и дело, что он будто ждал приказа. Чтобы я приказал ему, словно рабу, а не свободному человеку, всаднику. Чтобы он стал меня презирать. Чтобы я вел себя, как варвар, как грязный варвар. Чтобы я себя возненавидел. Все, что я приказывал ему, он исполнял слово в слово. Испытывал, как далеко я зайду в своем могуществе. Без приказа не делал ничего — даже говорить было бесполезно. Словно специально злил меня. Показывал, что я могу действовать только силой. Как будто я не человек, а таран. А мне хотелось, как бы это сказать, чтобы меня любили. Флор стоит в полутьме у неубранного стола, барабанит пальцами по амфоре. Что тут скажешь? — Ты прав, я зря трачу время. — Трет коленки август. — Много, много лет. Еще в Паннонии он издевался надо мной. Я поклялся там, что заставлю его уважать себя! Не знаю, что ему надо. — Да, август, я понял тебя… — медленно произносит из полутьмы Флор. — Видишь ли… Боюсь, ни от тебя, ни от кого другого ему ничего не нужно. Он мист, август… Его место не в легионе, а в капище. Если бы он был обычным назореем, то никогда бы не привлек твоего внимания. Я хочу сказать — ты никогда не желал бы его. — Что ты хочешь сказать своим «мист»? Какое капище? У него воинский талант. Плохо только то, что когда он идет по Марсову полю вдоль преторианцев, я уверен, что он спит со всей своей центурией. Потому она служит ему, а не мне… Впрочем, это меня уже не касается. Флор снова смеется негромко, опустив голову. — В этом отличие мистов от прочих назореев, август. От тихих назореев, которые не носят оружия и боятся своего естества. Назореи могут только болтать или умереть. А мисты — они с рождения отмечены… Ты никогда не замечал, что его кровь пахнет иначе? Когда он уподобляется своему богу? Словно бог поставил на нем знак… Диоклетиан изподлобья смотрит на Флора, даже коленки тереть перестал. Мрачно смотрит — не понимает, то ли Флор успел напиться, то ли августа Бахус ударил по ушам. — Нет, — говорит он веско. — Я не нюхал его крови, но еще надеюсь. Когда его найдут… Что за глупости… К чему ты клонишь? — Помнишь, ему назначили наказание в Панноннии за то, что он сбежал из виноградника? Он еще сидел тогда в караулке? Он действительно слышал Голос. Я винил себя за то, что слишком увлек его воображение подобными рассказами. Но мисты действительно слышат голоса и имеют видения. — И что? Какое мне дело до того, слышит он что-то или нет? — Он инициирует тебя. Мисты — орудия богов для проведения их собственной воли. Они не принадлежат себе. Ты должен быть благодарен судьбе за этого юношу, — усмехается Флор. — Ты проходишь ворота божественных таинств… Не всякий из них осознает, что делает… — Ты вроде как оправдываешь его?.. Вместо того, чтобы найти мерзавца и распять! — Что ты, август! — кривится Флор. Даже голос его искривляется. — Никакого оправдания! Я лишь говорю тебе, что знаю. А знаю я, что распятие — это то, чего он желает больше всего на свете.