Сок Оливы

… — Марций! Марций! — бежит по двору молодой Гай, тряся копьем, словно дубиной. Я давно уже не отвечаю за дворцовую стражу, потому сижу на солнце, привалясь к колонне, и пью. А кто отвечает за стражу — неизвестно, август еще не протрезвел. Но ребята наши по старой привычке все равно бегают ко мне. — Что тебе?.. — Радуйся, Марций! Там перед воротами сидит нищий и просится к божественному августу. Что делать? — Гони его в шею. — Он говорит, что август сильно обрадуется, если его увидит. Я подумал… — Верно, какой-нибудь доносчик… Что он еще говорит? — Ничего, просится к августу. Похож на назорея. — Обнаглели! Очень он грязен? — Не знаю, я не подходил. С ним Терций остался. — Ладно, веди его. Я ждал чего угодно. Назорейского шпиона, человека августа, о котором тот давно забыл, охочего до денег серва, которых много нынче развелось у претория — шастают в надежде поживиться. Мне заранее было тошно. Все нищие империи на одно лицо — босые, тощие, пыльные, хитон в дырах, на голове покрывало. Лиц не видно — потому и кажется, что все нищие это один и тот же нищий без имени и достоинства, только плечи дрожат, и голос козлиный. …Этот нищий хромал между Гаем и Марком Терцием, которые издалека отсалютовали мне, а теперь корчили рожи и зажимали себе носы. Я приготовился выслушать ходока и погнать в шею — и тут мне в нос ударил знакомый горький аромат. Я вскочил. Ты остановился. Все еще не веря и боясь показаться смешным, я грозно вопросил: — Ты кто? — Из далеких земель я принес тебе ветку оливы, — ответило покрывало. — Чтобы в доме твоем расцвела она этой весною. Ребята мои тут же заржали, как водится, но мне было не смешно. — Ступайте к августу, — сказал я им. — Скажите: пусть радуется, ему доставили сведения, которые заинтересуют его больше цекубского. Ребята хмыкнули и побежали радовать августа. Мы остались вдвоем. Посреди полуденного двора, взятого в каре бесконечным портиком. Золото и мрамор — и тишина. Беззвучно шевелятся в тени спящие пропойцы, разбросав кубки. Беззвучно шевелится под ветром полотняное покрывало. Сомневаясь, я потянул его, дабы увидеть твое лицо — и в какой-то миг сомнения мои окрепли. Из-под волос, как из чащи, на меня смотрел сумасшедший глаз с расширенным зрачком. Он смотрел неподвижно — и словно мимо меня, отчего я наконец ясно разобрал его цвет. Прозрачный, зеленоватый, как речной замшелый камень под водой. Ты страшно изменился, и дело было не в неподвижности, не в длине волос, которых словно еще и не стригли, как юнцам, не вошедшим в возраст. Тебя окружал блаженный, медовый покой, в воды которого я проваливался, пока не заныло под ребрами. Танатова роса… По тебе прошел озноб, хотя мы стояли на самом солнце — и моя ненависть к тебе враз улетучилась. Но не пропала. Вся она обрушилась на твоего жестокого бога и твоих назореев, сделавших с тобой такое. Помнится, я даже скрипнул зубами от ярости. — Привет тебе, Марций, — говоришь ты тихо. — Ты узнал меня? — Нет, — злюсь я. — Был у меня знакомый центурион… Но его убили назореи. Тебя я не знаю. — Да, центуриона больше нет, — ты улыбаешься одними губами, словно одержал большую победу. Интересно, над кем? — Зачем ты заявился сюда? — шиплю я. — Знаешь, что сделает с тобой август? Знаешь, что ты натворил? Ты опускаешь глаза. — Только не спрашивай меня, — продолжаю я, — узнает ли тебя император Диоклетиан. — Я хочу видеть его, — говоришь ты. — Я принес ему… утешение. Во мне вскипает страшный, слепой гнев. Как на поле битвы, когда сильный враг позволяет себе топтать наши позиции. Я очень ошибался, Флавий, думая, что ты не оставил после себя долгов и неисполненных обещаний. У тебя был долг и был кредитор. Август Диоклетиан. И ты явился для расчета. Я сжимаю кулаки. — Ты не пойдешь к августу! — а кулаки так и чешутся, рвутся разукрасить парочку назореев. — Хоть ты и подложил всем нам свинью, но я не пущу тебя к августу! — Послушай, Марций… Я оскорбил цезаря, и не хочу, чтобы он страдал… Пусть все будет, как должно… Пусти меня. — А где ты был раньше? — наступаю я. — Где ты был, когда август лишил нас привилегий? Гонял по всей округе? Когда мы — преторий! — копались во всех имперских помойках, ища тебя? Когда он заставил нас таскать на арену вшивых назореев? — Ты настолько ненавидишь нас? — отворачиваешься ты. Ты впервые сказал «нас». Тайная империя. Я почувствовал себя обделенным. — Не я один — все вас ненавидят! А за что вас любить? Какая от вас польза? Может быть, вы хорошие солдаты? Веселые сотрапезники? Может быть, вас осенила Киприда и научила дарить блаженство женщинам? Может, Феб одарил вас красотой, а Вулкан — силой? Может, музы поделились с вами своими талантами? Нет — ваш Бог все это у вас отнял! Отнял — и запретил приобретать! Все вы — лишь тени, что стонут в плену своих тел! Из вас даже рабы никудышние! Посмотри на себя! Кем ты был и кем стал? Ты же хуже презренного серва! — Мир ненавидит нас, тех, кого Он призвал, — шепчешь ты. — Неужели за то, что все блага мира для нас как песок? — А как же! Отвергать блага мира — значит плевать в лицо богам! — Да, ты прав, Марций. Нельзя плевать в лицо богам. Даже самозванным. Поэтому пусти меня к императору. Он обидится, если опоздает. — Что, пришел сюда умирать? — цежу я. — Ты это утешение принес августу? — Я принес ему благую весть. Я пришел к нему не как к императору, а как к человеку. Остальное не в нашей власти. — Ты очень поглупел, Флавий, если и вправду так думаешь. Император не станет слушать тебя. Я хорошо запомнил, что ты сказал мне тогда в Египте. Твои пять лет истекли. Я терпеть не могу назореев — но ты мой центурион. Даже сейчас, когда ты стоишь в этом тряпье и несешь вздор. Мне все равно, как ты называешь себя. Все равно, что ты послал Рим к Эребу, а куда послал остальной мир — никому не ведомо. Ты мой центурион и мой друг Флавий Сабин, любимец богов. Поэтому я не пущу тебя к августу. Твои глаза блестят. Я никогда не видел такого ослепительного блеска — должно быть потому, что солдаты не проливают слез. — Спасибо, Марций — говоришь ты, закрывая глаза и лишая меня своего сияния. — Но я не стою таких слов. Пожалуйста… Не препятствуй мне. И ничего не говори больше. Я хочу слышать, как поет твое сердце. Так и стояли мы молча под полуденным солнцем, закрыв глаза и слушая друг друга. Не знаю, почему ты сказал, что мое сердце поет. Оно не пело — оно кровоточило.

* * *

Пять часов вечера. На порозовевшем мраморе удлинились тени. Ты все еще у Диоклетиана. Неизвестно, что там происходит — ребята, сообразившие наконец, что к чему, извелись от любопытства. Марк Терций сосет бурдюк, поправляет здоровье, подорванное удивлением. Протрезвевшие пропойцы наши глазами ворочают, переваривают новость. Новость же летит впереди ветра, похоже, весь дворец вместе с городскими арфистками и жрецами Венеры знает, что у нас тут творится. Знают — и нам же пересказывают. А мы ничего не знаем. Дважды лопоухий Гай бегал к императорским покоям — расспрашивал караул, прижимался носом к двери, шевелил ушами-раковинами — глухо, тихо, только еле слышное жужжание идет от августовых палат. — Убил на месте, — икает Марк Терций. — Убил и расчленил. Оттого тихо. — Нет, говорят они! — уверяет очевидец-Гай. — Жу-жу-жу… С кем бы богоравному жужжать, если б уже убил? — Да богоравный чай не один там сидит! — возражает Нубий (он у нас нубиец, черный как сажа, а имя родное — язык свернешь). — Вот и жужжат они, останки делят! — Молчи, людоед! Темнота! — Вот увидите — выйдет наш Флавий как ни в чем не бывало, — продолжает Гай. — Пожужжит август и отступится. Зря что ли он до сих пор центуриона нового не назначил? — Долго что-то жужжит, — не унимается мрачный Марк. — Никак, на мозоль ему сильно наступили. Сейчас отжужжится — и начнет убивать. — Как же, размечтался! — отнимает у него бурдюк Максимин. — Лишит он себя сердечного друга! Не чужие, чай! Сейчас побранятся — а там и в опочивальню! — Поди, Гай, послушай — может, там уже мир-дружба? — издевается Нубий, кривя толстые губы. — Поди сам! — Поди, поди, Нубий! — кивает Марк. — Зашибет август Флавия, и тебя за компанию! Одним людоедом меньше! …Семь часов вечера. Ты все еще у императора. Двор вызолотился закатом, тени залегли по углам, но никто не смотрит ни на двор, ни на тени — заходите люди добрые, берите, что плохо лежит, учиняйте разбой и насилие. Все двери нараспашку, а преторий верный сгрудился в тронном зале, поближе к покоям августа — сгрудился и ждет развития событий. — Так ему и надо! — звенит поножью о ступень десятник Тертул. В нетерпении пинает Тертул мраморную лестницу, что к трону ведет. — Так и надо! Больно много позволял себе с императором! — Да, доцарствовал… — вздыхает Марк, и непонятно, кого он имеет в виду — тебя или императора. Марк всякое сказануть может — у него голова слабая, с таких спрос невелик. — Парни, надо бы караул сменить, — говорит префект Попиллий Приск. — Третью смену стоит. Восьмая дека! Префект Приск сейчас остался за главного. Он единственный, кто умудрился не потерять своей должности. — Ну что они там делают? — топчется Гай, теребит себя за ухо, — сил нет уже, дайте выпить что ли… — Раньше надо было думать! Теперь беги до кухни. — И правда, сколько можно лясы точить?.. Видали, на что Флавий похож стал? Я еле узнал! — Точно. Тут разговаривать нечего — под трибунал, и привет. — А где его носило — не знаете? — Кто ж знает, коли он сразу к августу нырнул?.. Может, это все спланировано было! Может, это август его сам послал к халдеям или к назарянам этим… Разведать. А кричал тут для отвода глаз — чтоб никто не разнюхал, да не проболтался! — Да ну не скажи! Мне с Гаем по спинам всыпали — тоже для отвода глаз? Ничего себе, конспирация… — Парни! — повышает голос префект Приск. — Я кому сказал — пора менять караул? Восьмая дека! Юний Тертул! Уже всю лестницу победил? — Ха-ха-ха! — ржут ребята, что поближе. — Не мелочись, Тертул, давай ее копьем поковыряй! — Дека стройся! — разворачивается смущенный Тертул. — Ох, ребята, хреново мне! — стонет Марк Терций. — Ох хреново! Чую я неладное!.. — Поди на двор, облегчись! — советует Нубий. Дека строится и бежит вглубь дворца, к покоям августа — бежит рада-радехонька. Авось за дверьми не жужжат, а уже кричат, тут все и разъяснится. В противоположные двери врывается Гай — сбегал-таки до кухни, взял большой бурдюк, но хлебнуть не успел — вдруг тут самое интересное начнется без него? Бежит, на ходу к горлу подносит. — Дай, дай! — тянутся к нему руки. — Не жадничай! — Чего тут было? — вытирает рот Гай. — Флавия вперед ногами вынесли! — Что — уже?! — Ну да — вот только что. На двор понесли, там погребальный костер будет. Рабы уже дрова складывают… — Беги, а то сгорит без тебя! — Да ну вас к Эребу! — Ох, ребята, докаркаетесь! — икает Марк Терций. — А мне и так хреново! Так хреново!.. Лязгает бронза — возвращается пятая дека, что две смены с гаком на ногах стояла, августа стерегла. Стерегла — да не выстерегла. Пропустила тебя внутрь, чтобы ты там вдоволь натоптался по императорским мозолям. Развернулась дека — упала на пол, как придется — кто к ступенькам привалился, кто к колонне, а кто носом в коленки. К бурдюку с вином потянулись — отдыхай! — Ну что там? — Да ерунда какая-то… — Какая? — Флавия-то нашего видали? Мы думали — шпион какой вернулся или толмач сирийский. Страх! — Мезий на него так долго пялился, что чуть глаза не отсушил. Признать не мог. Тот сам покрывало свое стащил, говорит — Флавий я, не признали? Хоть бы переоделся, что ли… В казармах панцирь его… — Ерунда какая-то… — А что август??? — Откуда я знаю? Флавий дверь сразу захлопнул. Я хотел отворить потом — а он на замок ее! Щелк — и привет. Знает чай, как у августа двери закрываются! — И ничего-ничегошеньки не слышно было? А, Мезий? — Да ничего почти. Сперва, вроде, говорили — бубнило из-за двери. Потом тихо. Мы извелись просто. Думали — что они там делают? Потом вскрик вроде — и шум какой-то. Но не громкий… — Дрались?.. — Эреб их знает. Может, и дрались. — Ага, дрались — головой-то подумай! Шумы, вскрики… Полный там порядок уже у них! — Ох, ребята!.. — шумно вздыхает Марк Терций. — Чую я неладное!.. — Да помолчи ты — не видишь, Мезий говорит! Но Мезий не успел ничего добавить. Скрипнула дверь в глубине — сквозняк пронесся над головами, зашелестел метелками на шлемах — или это был вздох караульной деки, скрип ее наручей о щиты — или крылья Гадеса коснулись наших лиц, зашуршали по полу — и все мы кинулись к анфиладе, к проходу до августовых палат. Тихо судьба отмечает свой час — но знак ее слышен в любом шуме. Так и есть. Открылись двери заветные. Распахнулись грубо, обнажив свое тайное нутро. Сбились мы в проходе, караульной деке завидуя, что без труда картину жуткую обозреть может. Только вздох сдавленный по преторию прошел. Да Марково — шепотом — «Ох, хреново-о!» И то. Кровь была на полу палат августовых. Даже не кровь — кровища. Ты лежал прямо у порога — лица не видно, только тряпки красные ворохом. Глыбой белой возвышался над тобой божественный август Диоклетиан. И лицо белое, без кровинки, и кулак белый вознесен — как двери кулаком вышиб — так и не опустил. Но самое неожиданное, самое жуткое таилось в глубине, за спиной императора. Мертвый Луций Флор с мечом в животе. Меркурий, подавившийся собственной вестью.

* * *

Звон повис над мрамором — звон и свист. Словно кто-то невидимый рассек воздух. Словно от тишины лопнут ушные перепонки. Звенел в висках хмель, свистело дыхание. Ну, и оливовый дух, конечно, пополз, попросачивался во все щели, растекся маслянистой невидимой лужей. Защипало в носах, в глазах, под языком. Зашевелились языки, заворочались. — Точно убил! — зашелестело за спиной. — Говорил ведь!.. — Отплясался Флавий!.. — Вот ни хрена ж себе побеседовали!.. Шагнул вперед император — шепотки оборвались на пол-слове. Шагнул еще — толкнул ногой твое тело через порог. Шагнул еще — откатил дальше. По крови шел — от дверей своих тебя провожал. Проводил — сгреб руками тяжелые створки — широко раззявились, враз не захватить — прикрыл конклав свой и в щель узкую только два слова кинул: — В цепи! Лишь замок выбитый щелкнул. Один труп выплюнул, один оставил. Теперь наедине побеседуют Меркурий с Юпитером. Авось миром договорятся. Оторопь наша проходить начала — а тут и дека караульная подхватилась, подняла тебя за руки за ноги, потащила. Расступились мы, как могли — а интересно, шлемы так и бьются, трутся забралами, метлы в глаза лезут — шипим, хотим поглядеть, что от сотника нашего осталось. Не углядели — гуськом за караулом вытянулись. Задние напирают, передние все шипят — настоящие гуси, что Рим спасли. Рим, может, и спасли. А вот тебя спасти не сумели. Другие тут птицы потребны.

* * *

— За что? За что наказание мне? Тринадцать лет — тьфу! Все, все своими руками, вот этими руками!.. Капусту!.. Нет, ты слышал — капусту растить! Мне! Царю! Тетрарху! Богу!.. Тяжко вздыхает август Диоклетиан за запертыми дверьми конклава, посреди крови и тишины. Грузно на скамье ворочается — беседует с мертвым своим советником. Искренне беседует. В первый раз. Теперь бояться нечего — не разболтает. — Тебе-то что! Раз — и на покой. Гордость его распрекрасную уязвили! Променяли на божка вонючего! Изменника воспитал! Легко устроился, Луций, блюститель традиций!.. А мне, может, в самое нутро наплевали! И ничего! На кого державу оставить? На Геркулия-недоумка? Приска, Эреб ее забери, сына не родит! Все вы, римляне родовитые, с порченой кровью! А моя кровь здоровая, сильная! Из грязи встал! Все хребтом своим, все сам!.. А ведь это ты, Луций, сбил меня, на мальчишку указал. «Играй на мальчика!» Вот и сыграли. Юпитер мне свидетель — не я, ты хотел. Обжулил меня, жадного. Побрякушками, как дикаря, купил… Да я и есть дикарь… Но жульничества не прощаю! Если б не ты — все было бы иначе. Ни крови, ни проклятий, ни беспокойства. Построил бы я свое царство — коли в руки ко мне пришло. На золоте бы ели! …Хлюпает в красной луже сандалий императорский — подошва толстая, медью окантованная. Мертвый Меркурий напротив улыбается синюшными тонкими губами. Красивое лицо, даже неживое. Лицо человека, которого любили. — Смейся, смейся — что тебе? Все взял от жизни! Ничего руками не делал, на хребте не волок — а взял. Умен! Умел удачу за гриву схватить. Руки не запачкал… Свистнуть стоило — мальчишка прибежал. Испугался! А как же — дорогого Луция злой варвар на кусочки режет!.. Что — не захотел правде в лицо посмотреть?.. Все вы — римляне родовитые — легко жить хотите. Не пашете, не сеете — а в рот кладете. Все получаете даром! Храмы многоколонные, дома мраморные, богов веселых, рожи смазливые, языки подвешенные, ум хитрый… Да только кончилось время ваше! Теперь такие как я в цене будут. Которые все сами, своими руками! Которые всему знают цену. Потому что вы боитесь — а я не боюсь. Вот так-то, Луций. Ты боялся запачкаться — я не боюсь. Мне что палатка твоя, что твоя честь — тьфу! Не понимаете вы человеческого языка. Только силу и деньги. У кого они — тех боитесь. А мне бояться некого. Я — богоравный август! И мальчишка твой боится. Совестливый!.. Божка своего вонючего боится. А я ничего не боюсь, я сам — Бог! И мальчишке твоему докажу. Хлюпает сандалий в луже, мрачные мысли подгоняет. — Ишь, упрекать меня вздумал, критик, от горшка два вершка! Не хочет он служить такому Риму! Да кто его спросил?! Власть не судят! Ты ее возьми сперва! В советчики нацелился!.. Тут не мудро, там поспешно… Империя — не огород… Слыхал, Луций — империя, сказал, не огород, расти лучше, цезарь, капусту!.. С людьми, говорит, как с травой, нельзя! А как с ними можно? Как нужно? Трава и есть — не выкосишь, сорняк пойдет! Прополка нужна! Поливка! Не полил армию серебром — бунт! Не прополол народишко — бунт! Огород и есть… Вон пробовал с одним по-человечески — бунт! И хитростью, и лаской, и подарками, ни в чем отказа не было — бунт! Потому что силу только понимают. Серп понимают. Смотрит август на руки свои, которыми все сам на хребет себе взвалил — крепкие руки, в мозолях, в трещинах. Хорошие руки, рабочие. Послюнил палец — по ладони повозил, о колено вытер. — Долго я, Флавий, к тебе подбирался… Долго серп не вострил… Всей империи моей великой, от Северного моря до Красного, мало тебе. Всей власти моей необъятной, человеком не виданной, мало тебе. Всей щедрости моей мало тебе. Всей крови, что я пролил, мало. Мало, мало! Все, что от меня исходит — мало тебе! Недоступен камень сей. Ведь почти поймал я тебя, почти догнал!.. Видать, перелет вышел. Раньше нос воротил от варвара дикого — теперь от бога живого. Не могу стать тебе ровней, уж прости. На крови уровняемся. Не утечешь теперь, не спрячешься. Так-то, сотник!

* * *

— Эй! Эй, Флавий! Ты там живой? …Марк Терций стоит на четвереньках перед решеткой — ты там, внизу, в яме. Мы с Марком уже через два часа не выдержали, пробрались сюда. Ребята наши ходят пришибленные, на посту стоят идолами. Префект Приск видел, как мы к тюрьме побежали — только рукой махнул. Видно, не первые мы. Кто хотел — насмотрелся уже. Ты лежишь на земляном полу — темно, один позвоночник и видно. Потрудился над ним богоравный август на совесть. Тряпки твои у тебя забрали. Оно и хорошо. С такой спиной от тряпок одно неудобство да грязь. — Эй, Флавий, мы тут это… вот принесли. Ты поворачиваешь голову — над ней август тоже потрудился. Марк сует сквозь решетку свою флягу вместе с ремнем — опускает поплавком вниз. Болтается фляга, даже если сядешь — до макушки не достанет. — Спасибо, братцы, — поднимаешься ты, держась за живот. Цепи звенят радостно — а чего им не звенеть, оплели тебя, как якорь триеры — и держат в трюме. Когда только триера та остановится, якорь бросит? Пьешь мелкими глотками. Маркова любовь всегда проявляется одинаково — напоить, да неразбавленным. Тогда и о деле говорить можно. — Ты это… Если надо чего — скажи. — Нет, ничего не надо, разве что воды. Умыться… — Ладно, мы ребятам скажем — они бурдюк пронесут. Польют тебе сверху. — Кстати, Флавий — завтра будут Флора хоронить, на Марсовом поле костер сложили. Чего это он, а? — Флор не хочет служить тому Риму, который у цезаря получился… — ты смотришь на нас из темноты, и мне снова мерещится ослепительный блеск. — Тоже не хочет. Флор служит Риму прежнему… Каждый сам выбирает, кому служить и как умереть… — странно ты говоришь, словно о живом. Но все равно ничего не понятно. — Так это… все ж нормально было… Пока тебя не было. — Простодушный Марк Терций, хоть и плохо соображает, иногда зрит в корень. Ты лишь головой качаешь, взгляд отводя: — Надо было послушать тебя, Марций. Не ходить к цезарю — кто ж знал, что у него Флор?.. — Это он из-за тебя, да? — Не из-за меня, — иссякает твой голос, — но из-за пославшего меня. Марк хмурится — не понимает, о чем речь, но не переспрашивает, прикладывается к недопитой тобой фляжке. Зато я понимаю. — А что ты августу говорил?.. Мы думали, он тебя убил. И Флора, и тебя. Из-за назореев. — Что я августу говорил… Говорил в основном он. Я сказал лишь, что не могу больше следовать словам «богу — богово, а цезарю — цезарево»… Не хватает меня на две державы. Думал — можно совместить, но нету больше моих сил… Потому что и Бог и цезарь требуют от меня противоположного. Невозможно служить двум господам… — Что ж ты делать будешь, Флавий? — Выбирать. Только выбирать. — Может это… рассосется оно… Цезарь сильно к тебя привязан. А время все лечит. А поспешность знаешь когда хороша?.. — Время… — ты смотришь вбок, мимо меня. — Нет у меня больше времени. Тянуть с атакой — проиграть сражение. Сами знаете. Это нам понятно. Марк кивает значительно. Оттого, верно, ты и улыбаешься белозубо, словно ничто тебя не гнетет. Как в прежние времена. Вот сейчас скомандуешь — Центурия к бою! Щиты сомкнуть! Вперед, парни! — побежим. Радостно побежим, потому что ни разу еще в просак с тобой не попадали. Но ты просто улыбаешься. Смешно на нас глядеть. — Ладно, парни, — говоришь. — Господь с ним, с цезарем. Может, одумается… А если нет, будет у вас новый центурион. — Типун тебе на язык! — Ты это, Флавий… Тут, знаешь, охрана очень хреновая. Можно того… — Отставить этого того. Августу не перечить… Что скажет — то сделаете. Хорошо сделаете. Понял меня, Марк?.. — Понял. Сделаем. — А ты, Марций? — А что он сделать прикажет? Что-то ты темнишь, Флавий. — Узнаете в свой срок. Но если бросит он камень меж вами, чтобы за тот камень вышла меж вами драка — обещайте мне, что не поднимете мечей друг против друга. Вспомните, что я вам сейчас сказал — и не поднимете. — Ладно, ладно, Флавий — как скажешь. — Ну все. Ступайте теперь. — А ты это, Флавий… Август ведь навестит тебя… Ты уж не зли его. Знаешь ведь, как он к назареям… Авось выкарабкаешься… — Да уж… Удачи вам, братцы. — И тебе удачи, славный Флавий.

* * *

…Главнокомандующего Восточной армии Луция Септимия Флора хоронили с невиданной роскошью. Легионные орлы, увитые дубовыми и лавровыми венками, окружали погребальное ложе, неся на своей высоте балдахин — военный палудамант. Тяжелое, низкое пламя сначала лишь лизало бронзу, шевелило траурные кисти. Потом вспыхнуло все — и снизу, и сверху — пламя от палудаманта огненным снопом вознеслось к небу, словно два костра, а не один, были на поле. Потом прогоревшая ткань пала вниз, накрыла ложе пеплом. Мы салютовали мечами.

* * *

Ты лежишь в темноте и мечешься в жару. Или это не жар — это Марково вино, или египетская лихорадка — тебя ранил персидский лучник, и оттого ты бредишь. Или это домашние лары из Себастии наслали болезнь — обижены, что ты забыл и их, и своих предков, и отца, потому что рабыня Тимофея наговорила тебе чуши, наплела мертвецких своих историй про царя царей, что был распят, про встающих из гробов мертвых, про суд над скелетами, про адово пламя. Пламя бьется на Марсовом поле — восстанет ли из урны пепел, восставится ли кровь твоя, Флор? Горит, горит палатка, горит брошенная вон бесплодная ветвь. Кто говорит с тобой — Флор или император Проб, или вернулся из триклиния отец, или Тот, из виноградника? Или это раскрылась наконец сжатая внутри пружина, разлилась по жилам огнем? Раскрылась, расплавила воск плоти, выпарила влагу ее — уготовила пахоте почву. Не падать зерну в пыль у дороги, не сохнуть ему на камнях. Глохнут голоса и крики, густеет красное марево, наливается зеленью. А жар не отступает, пьянит, прорастает сквозь полые вены. Пред ним истлевают и стены и ветхая кровля, цветут на холмах плодоносные ветви оливы, поет в тетиве их весенний стремительный ветер и гонит на юг облаков белопенную стаю, заносит песком легионных орлов-переростков, что брошены на берег. В море уходит триера, и треплет прибой опрокинутый бронзовый кубок. «Арго» никогда не вернется домой из Колхиды, Руно никогда не покинет священного дуба, печальный старик не умрет под прогнившей кормою, история странствий не знает дороги обратно. Закинет веселый рыбак золоченые сети — пойдут аргонавты пешком по оливковым водам, омоют эмбаты соленой волной Океана, и имя Ясон прозвучит совершенно иначе: единственным Именем, именем вечного Слова, которое смерть попирает и ждет у родного причала. Ты выбрал свою смерть. Ты выбрал свой причал. Ты — выбрал.