Сок Оливы

Отшумел поминальный пир по Флору, отданы почести, распределены наказания, преторий отстранен от своих обязанностей — берите отпуск, ребята, помотайте жалованье, покатайтесь по проливу до Византия, подите вон до особых распоряжений, нет к вам доверия. Потому что служите центуриону своему развенчанному — не августу. Продана должность главнокомандующего — из всего надо уметь извлечь государственную пользу. Опохмелены пьяницы, танцоры и арфистки. Отмыт и вылизан дворец. Пора наводить в Никомедии порядок.

* * *

Большая никомедийская тюрьма стоит на отшибе, рядом с Марсовым полем. Там ютится городской сброд — задолжавшие торговцы, беглые рабы, чей хозяин не сыскался, ворье всех мастей. Приличных людей пока не сажают — еще не завелись заговорщики в Никомедии из приличных. Просторно в тюрьме — после назареев. Тогда набивали по несколько человек за одну решетку. А сейчас — хорошо, даже вроде ветерок гуляет. Особенно внизу. Император на носилках прибывает сам. Пинком гонит начальника стражи, что приладился край тоги целовать. Морщится император — хотел сперва тебя к себе тащить, да раздумал. Битый фаворит под охраной — лишний повод для пересудов. Лучше тишком, молчком. Хватит пока зрелищ. Спускается император в яму — рабы лестницу каменную багрянцем выстилают, сиденье ставят мягкое, располагайся, Богоравный — хоть ночуй здесь.

* * *

— Вот, значит, Флавий, как ты отплатил мне за мою доброту. …Сверлит глазами темноту август, по подлокотникам резным пальцами барабанит. Дурной тут воздух — вон сколько пыли в световом столбе крутится, что сквозь решетку в потолке идет. Не надышаться бы… А ведь сиживали уже вместе в казематах. Плохое воспоминание, хоть и время тогда было хорошее. — Бог мне свидетель, цезарь, доброта твоя воистину велика. Барабанит по подлокотникам август — трудно с тобой разговаривать. Не понятно — не то правду говоришь, не то измыслил оскорбление. Дарил тебе август цепи — все роздал, одни принял, в коих сейчас сидишь, да доброту дарителя хвалишь. Не иначе держишь за полное ничтожество. — Да, доброта моя воистину велика. Даже сейчас я могу полностью изменить твою судьбу, вернуть тебе ту жизнь, к которой ты привык. Я могу простить тебя, если попросишь… Все могу! — Не все, — возражаешь ты. — Ты не можешь даже услышать меня. И не можешь просто отпустить на все четыре стороны. Разве контуберналов и вестников карают за те вести, что они приносят? — Куда же ты пойдешь? — кривится август. — В тухлую Себастию? В норы своих назореев, откуда их выкурят уже через год? Где ты найдешь такого доброго и могущественного покровителя, как я? — Я не хочу служить тебе, цезарь. Но скрыться от тебя я тоже не могу. — Все это можно обсудить… На определенных условиях я мог бы дать тебе некоторую свободу… — Мне не нужна ни некоторая свобода, ни моя прежняя жизнь. Мне нужно то, чего у тебя нет. — Ты даже не спрашиваешь, какие условия я предлагаю? Я — император Рима? — Мне все равно. Я могу остаться при тебе — на тех условиях, которые примешь ты. Каков наглец! У августа даже перехватывает дыхание. Это где же видано, чтобы отказавшийся от римского гражданства солдат — уже не солдат, а раб империи! — сидя в выгребной яме диктовал свои условия! И кому! Перевел дыхание август, кулаки сжал. Ты смеешься в темноте, цепи радостно позвякивают. Из хорошего сплава сработаны. — Условия будут следующими. Ты примешь христианство. Скрипнуло сиденье. Вроде не положено ему, мягкому, скрипеть — а скрипит. Или это зубы августовы? — Ты объявишь его допустимой государственной религией. А себя — слугой Божим. Вернешь Богу — Богово… Ты превратишь свой дворец в храм или молельный дом. И будешь править не своим именем, а именем Того, кто выше тебя. — Ты сошел с ума, — громко смеется август. — Нет, я ставлю условия римскому императору. — Да я плевать хочу на твое христианство! Это даже не остроумно! Чтобы от моей великой империи не осталось камня на камне? Погубить меня вздумал, раб? Погубить великий Рим? — Истина в том, что Рим прославится через Христа. И только тогда он будет велик. Единая империя от Северного моря до Срединного, от Атлантики до Истра. Империя, где нет ни одного раба, потому что все — заложники Его слова. Поверь мне, цезарь — я видел это собственными глазами… И велик будет тот владыка, который поступит так, как я тебе предлагаю. Потому что эта весть — от Него. В тишине по спине Диоклетиана ползут мурашки. Даже пыльный свет померк, затаился. Бездна разверзается где-то рядом, тянется к сердцу мохнатой всесильною лапой… А ведь август не робкого десятка… Но он никогда не слышал вестей от богов. Он разогнал даже жрецов и пифий — пусть наживаются на робких плебеях и беременных женщинах. Август сам себе бог и жрец. Но Флор говорил… Флор был уверен… и вдруг это — правда?.. Боги любят пошутить… Взять — и вселиться не в императора, а в его солдата. Что тогда? Что?.. Нет, не может быть. Рим и так — велик. С незапамятных времен стоит, весь мир покорил. Что могут дать ему вшивые, забитые назореи, которые могут только болтать или умереть? Из них даже рабы паршивые. А солдаты — вовсе дрянь. Пример перед глазами. Самовольство, наглость и бунт. Никакого понятия о дисциплине. Как можно удержать империю с такой армией? Будут врага колоть — и сопли лить. Или вовсе разбегутся. С другой стороны — если они готовы умереть за своего Бога, а император будет вроде как его наместник… Все равно дрянь. Хороший солдат должен быть честолюбив, должен думать о добыче. За нее зубами рвать врагов. А эти?.. — Твой бог ошибся, сотник, — говорит Диоклетиан, вставая. — Или ошибся ты. Этот Христос разрушит мое царство так, как не смогли бы все полчища варваров. Так, как он разрушил твою жизнь, которую ты закончишь в позоре. — Нет, цезарь, — улыбаешься ты в темноте. — Христос не может разрушить жизнь, потому что Он — и есть жизнь. Жизнь и истина. Царству же его не будет конца. — Мои глаза говорят мне совершенно иное… То, что ты называешь христианством — душевная болезнь. Навроде паралича или расслабленности. С какой стати мне принимать его? — Боюсь, цезарь, это единственный способ спасти твою душу… — Моя душа чувствует себя прекрасно! Я вполне наслушался рассказов о вечной жизни. Я и так буду жить вечно. Я — наследник рода Юлиев! — Твоя душа скорбит, Гай, ибо не может вернуться в дом свой… — тихо говоришь ты, и предательские мурашки опять ползут по спине августа. — Пуст дом, не осененный любовью… Имя же ей — Христос. Щурится император, подавшись вперед — трудно рассмотреть тебя через бездну, что разверзлась под ногами. Непреодолимая, бездонная пропасть, навсегда сделавшая тебя недоступным. На одном краю ее стоит властелин мира, и чувствует себя воистину несчастным. На другом лежит голый человек в оковах и, похоже, чувствует себя счастливым. Это несправедливо, непонятно, невозможно. Но исправимо. Уж что-что, а несчастным человека сделать проще простого. Жаль, что собственное несчастье от этого скрашивается не намного… — Мой дом не пуст, — говорит Диоклетиан уверенно. — Что же до любви, то я знаю, что это такое, лучше тебя. Потому что я любил. Твой Христос помешал мне. Он застелил тебе глаза. Он встал на моем пути, он отнял у меня мое счастье. Он и тебе мешает. Потому что ты — слепой щенок — не любишь никого. Тихо в тюремной яме. Звенит тишина, словно гладиус рассек воздух. — Твоя любовь… — говоришь ты с другого края бездны, глухо, издалека. — Любовь долготерпит… Не возвышается и не гордится… все превозмогает… за все благодарит… все прощает… не имеет корысти… ничего не страшится… сильна, как смерть, любовь… Да пребудет она с тобою до скончания дней твоих, цезарь, если она у тебя есть, и да осенит тебя ею Господь, если ее нет у тебя. Дабы осветила твоя душа дом твой. Дабы познала она радость. …Даже в темноте император видит, чует затылком, как идет от тебя по клетке медовый покой. Расползается, блаженный, течет золотыми волнами — накрывает с головой. Отпускает сердце мохнатая всесильная лапа, даже бездна вроде мельчает, затягивается… Истаивает бездна. — Что же ты не любил меня этой любовью, Флавий? Щиплет в глазах — не иначе, пыль попала, много ее тут — и оттого мерещится через бездну световой мост. Вот он есть — а вот нет, а волны все выше, все гуще, дышать уже невмоготу, даже свербит под ребрами. — Прости, цезарь. Вся она отдана у меня другому. Сколько мог — донес тебе… Бьют волны в грудину — с ног валят. Холодные, злые. Вот-вот зальют с головой. — Как? А я — как?.. — Не во мне ее источник, цезарь… А в Нем… Его проси. Ворот туники тянет август — продышаться. Плещутся волны у ног, холодят колени. Пуст дом твой, Гай Диокл, и скорбит душа твоя. Ибо принял блеск римского золота за блаженный медовый покой, его искал — не царства великого, к нему по крови шел, да видно перепутал грядки. Не тот овощ возделал. Теперь уж что выросло — тем и на базаре торговать… — Как стану я просить у того, кого не знаю? — Знаешь, цезарь. Каждый раз смотрит Он на тебя глазами тех, кого ты гонишь по всей империи. Их кровью поливает твои арены. Их губами прощает тебя. Их слезами оплакивает твою участь… Он — твое оправдание. Каждый раз, когда ты миловал — Он двигал твоей рукой, когда был щедр — Ему нес дары. И все, что было во мне достойным твоего интереса — тоже Он. Только Он. — Тогда ты его и попроси. Пусть вернет мне то, что отнял! — Это не в моей власти. Я всего лишь светильник для Его масла… …Крутится в световом столбе пыль, тщетны твои потуги, август. — Он застелил тебе глаза! Пусть вернет мне то, что отнял! — Нельзя предать Того, кого любишь, цезарь. Невыносимо быть оставленным Тем, чье имя — сама любовь. Ты предлагаешь мне об этом просить? Об этом?.. — Пусть оставит тебя в покое — а я оставлю его! Не буду трогать назареев, пусть их забирает, а тебя оставит мне! — Опомнись, Гай! То, чего ты жаждешь, нет на свете! Да посмотри на меня! — Пусть уйдет с моего пути! Я приказываю! …Отступили волны, только кровь в висках стучит. Проморгался август — нет никакого моста, что поверх волн медовых сверкал, да и света почти нет. — Я приказываю! Тихо в яме. Медленно каплет с висков потерянное время. Помотал головой император. Протрезвел. — Ты слышишь, раб? Слышишь, что приказывает тебе божественный август? Тихо в яме. Тихо и темно. — Нет, Гай, я не слышу тебя. — Значит, ты боишься, что твой божок отвернется от тебя… Божок, на которого ни в чем нельзя положиться. Ревнивый божок, не желающий ни делиться, ни договариваться. Что он дал тебе? Наполнил он дом твой? Положил к ногам твоим свое царство? Прославил тебя? Нет, ты сидишь в вонючей яме, и нет у тебя ни плаща, ни вина, ни оружия. Подошел император к сиденью резному, мягкому. Сел, пурпур на коленях разгладил. — Что, хорошо быть возлюбленным бога? Ни до кого не хочешь теперь опускаться? Гордишься удачей своей?.. Темнота в яме. Еле виден на земле иероглиф твоего тела — словно не на шаг, а на стадий отошел император. — Значит, вопреки здравому смыслу, ты его предпочитаешь живому Богу, чье могущество твоя куриная голова не в силах и вообразить… А что скажет твой божок, если я тебя у него отниму? Возьму — и предам тебя мучительной смерти. Вступится он за тебя? Или ему проще будет пожертвовать тобой, чем отступиться?.. Ты молчишь — смотришь вперед, и чудится императору, что из глубины твоего взгляда наблюдает за ним кто-то другой. Потому что глаз твоих он в темноте не видит. — Так чем он лучше меня, а? Ты служишь ему, как пес, хранишь ему верность, любишь его, разносишь его вести, а он и пальцем не шевельнет. А знаешь, почему? Потому что мы с ним равны. Мы — боги — не умеем делиться. Мы берем свое силой. Только силой. Либо — себе, либо — никому. — Не в том дело, цезарь, у кого сила, — перебиваешь ты, звякнув цепью. — А в том, у кого истина. Ради нее можно отринуть всех богов. Потому что сила, лишенная истины — это зло. — Мудрено. Умных слов набрался, сотник. Только нет им на земле применения. Не на истине строятся царства, а на силе. Сила диктует законы. Сила хранит их. Истиной не защитить даже стены лачуги рабской. Человека и подавно. Поэтому ты умрешь. Я — август Йовий Диоклетиан — убью тебя, и божок твой не пикнет. Власти не хватит мне помешать. — Брось, цезарь, — доносится из темноты. — Неужели ты думаешь, что хоть волос может упасть с нашей головы без Его ведома? И твою жизнь, и мою Он держит в руке. Ничто не совершится без Его воли. — А!.. Вот какого ты мне соперника навязал… Что ж! Моли теперь его, чтоб услышал твои крики, не припозднился бы с подмогой. Потому что я тебя не пощажу. …Кровью налились в темноте глаза Диоклетиана. Ждал он, что ты ему напоследок скажешь. Ничего не сказал. Встал август, тогу отряхнул. Отвернулся. Молчала темнота и взглядом чужим спину сверлила. Приняла вызов.

* * *

…Как и следовало ожидать, преторий из Никомедии никуда не делся — сбивались группами, бродили бесцельно, пили по тавернам. И чесали языками. Настроения царили разные — от беззаботности до тревоги. Нубий с приятелями тратил деньги на девиц в заведении «Морская звезда» — мы все звали его «лягушатником» — и там же ночевал. Дека Мезия торчала в цирке, где после назореев было малолюдно и кисло, местный ланиста выставил эфиопов, которых жалел, и потому бились не до смерти. Дека Юния Тертула оккупировала недостроенные бани и поддакивала там римской знати, поправляющей здоровье после августовых пиров. Всех отправил прочь август. Оставил при себе только префекта Приска. А мы с Гаем и Марком Терцием слонялись от базара до Марсова поля, пока не поняли, что надо бы тебя навестить. …Император Диоклетиан, хоть и называл себя божественным августом, плохо разбирался в гражданских законах. Для этого существуют люди тоги. Диоклетиан слишком долго был человеком меча, и продолжал выходить из затруднений по законам военного времени. Особенно если дело касалось солдат. Тут ребята наши правы оказались. Чего лясы точить — под трибунал, и привет. Префект Приск как раз совещался с исполнителями, когда мы подошли к тюремным воротам. И неожиданно обнаружили во дворе половину нашей центурии. Удивительно одинаково ведут себя люди — кто пришел сюда из любопытства, кто от скуки, кто за компанию. И только деку Мезия Приск вызвал сам. — Что тут, а? — спрашивает Гай. — Что происходит? — Привет тебе, Максимин, что это ты тут делаешь? — Я — Флавия повидать, говорят, судят его. Вон там. — Это за что? Что он назарей? — Говорят, он государственный изменник, за то и судят. — Будет военный трибунал назореями заниматься! — Да не лезь ты! Лучше Мезия спроси, его Приск сам позвал, он точно знает! — Ме-е-зи-ий! — Отстань. Десятый раз уже повторяю — не знаю ничего! И знать не хочу. Я поглядеть пришел. — Ага. В цирке скукота — так хоть здесь попялиться. — Ме-е-зи-ий! — А ты, Гай, тоже полюбоваться на Флавия пришел? Все не насмотришься? Марк говорил, ты на него с открытым ртом глядишь. — Да иди ты! — Как думаешь, что с ним сделают? — Разжалуют, думаю. Ну, и всякое там, что обычно… И сошлют, конечно. — А кого на его место назначат? — Ишь, нацелился! Мезия теперь и назначат. Видал, как в гору пошел! Позвали первого, а мы и не знали ничего, случайно зашли. — Мезия? Ну нет! Я за Тертула! — Ага. Вас спросят. На кого август укажет — тот и будет. — Тогда это будет Гай. Он так рвался на место Флавия в императорской опочивальне! Правда, Гай? — Да идите вы! — Ишь! Даже покраснел от удовольствия! — Ага — чтобы август меня потом так же в тюрьму!.. Да идите вы! — Верно, верно, Гай! Флавий-то рассказывал, что август кровь при этом деле любит! Ой, не свезло парню! — Разохотил августа. Ну, сейчас насмотримся! — А ты почем знаешь, что не свезло? Может, ему нравится? — Ну ты скажешь! Одно дело август, а другое — Мезий. Зачем, думаешь, его позвали? Двор охранять? — Слава цезарю! …На ступенях караулки показался хмурый Приск. Мы спешно принимаем вид строя, причем сразу становится ясно, что деканов не хватает. Строй выходит кривой, но салютует громко. Рядом с Приском новый главнокомандующий Север — известная фамилия, всегда на почетных должностях, поскольку одарена в военном деле. Оттого и небедная. И дека Мезия при них — вот, оказывается, где Мезий пропадал. — Слава цезарю! Пока мы строились, ребята Мезия успели тебя вывести. Привели без цепей, лицом к трибуналу развернули. Только спина и видна. Северу пришлось произнести речь. К зрителям он был не готов, к речи тоже, потому обошелся общими фразами о чести римской армии, ее поддержании, трудных военных временах и дисциплине. Потом заговорил Приск: — Всадник Флавий Сабин! Ты виновен в пренебрежении к своим обязанностям, бегстве с вверенного тебе поста, недостойном поведении, оскорблении императора и нанесении урона чести римской армии. Хочешь сказать что-нибудь в свое оправдание? Молчание. Только ветер шевелит плащи караульных, хлопает тканью. — Ты подтверждаешь свой отказ от привилегий, которые дает тебе твой род? Кивок. Еле заметный, понятный скорее по прискову лицу. — Ты подтверждаешь свой отказ от привилегий, которые дает тебе твой служебный ранг? Кивок. Ветер заносит вбок плащ караульного, закрывает твою спину. Трепещет плащ, словно наш товарищ одобрительно хлопает тебя по плечам. — Ты подтверждаешь свой отказ от привилегий, которые дает тебе право римского гражданина? Кивок. Ты не произнес ни слова — видимо, все было сказано накануне. — Милость римского закона отныне не распространяется на тебя. Ты до конца дней своих лишаешься права носить знаки любого воинского достоинства и награды. Твое оружие будет отторгнуто и разбито. Ты будешь судим по статуту наемника. …Мы ушам своим не верили. Словно в одночасье оказались среди помешанных. Хотя помешанный был только один. Или нет?.. — За побег с поста — пятнадцать плетей. За утрату обмундирования — пятнадцать плетей. За смуту в части — пятнадцать плетей. За оскорбление императора и отказ защищать его особу — расстрел. — Приступайте! — махнул рукой Север. …Тишина стояла такая, словно в уши наложили глины. Даже ветер стих. Беззвучно спускается со ступеней Мезий, разворачивает тебя лицом к строю, вяжет руки к копьям. В какой-то момент я подумал, что сплю. Откуда мне знать, не снится ли мне этот день на краю пустыни, по которой я побреду, когда тебя не будет? Во сне можно увидеть свет — но нельзя ослепнуть, можно увидеть смерть — но нельзя умереть. Во сне можно услышать звук — вот Север повернулся к Приску и спросил: — Не многовато ли? — Август сказал, до пятидесяти выдержит. …но нельзя оглохнуть. И все же я оглох. Горе тому, кто провалился в свое сновидение, слился с ним, и оказалось, что оно — явь. Горе тому, кто не может проснуться. Не знаю, где был твой бог, Флавий, но наши боги покарали нас оцепенением. Глухие и немые стояли мы под солнцем и видели только тебя. И не могли смотреть ни на что другое.

* * *

… — Я набью ему морду! — цедит сквозь зубы Марк Терций. Это были первые слова, которые я разобрал. — Кому? — Мезию. Я его зашибу. Ты со мной? Что мне за дело до Мезия и Марковой мести? Ты ускользаешь от меня с каждой минутой, мне не за что схватиться. Твое смуглое лицо искажено улыбкой Таната, я ясно вижу шрам на твоем лбу и царапину на крыле носа. Раскрытым ртом хватаешь воздух — пьешь кровь птиц. … — Центурия вольно! — командует Север, выбрасывая руку в направлении ворот. Префект Приск указывает в другую сторону — на тебя — и тоже кричит: — Не трогать!

* * *

…Трудная ночь. Ни разу в своей жизни мы так не напивались. Мрачно, азартно, быстро. Марк сцепился с Мезием, но тот был не один — вышла большая драка, Тертула пырнули ножом, Марк лишился зуба, Мезий отделался переломом ребра, причем выявить обидчиков не удалось, поскольку трезвых не оказалось даже среди наблюдателей. Белый Гай до рассвета блевал в фонтан прямо на площади. Нубий уволок Максимина в «лягушатник», но утром я нашел их обоих спящими среди груды обтесанных камней будущего храма Юпитера Победоносного. Первая дека гуляла на крепостном валу, шестая в цирковом зверинце — дразнила тигров. Десятая пила с мимами и флейтистами в термах, и там тоже случилась драка. Трудно стрелять в своего сотника. Трудно — а делать нечего. Надо быть реалистами.

От Августы Венделиков до Августы Треверов Узнает покоренная земля Божественное право И воинскую славу, И доблесть легионного орла! От Августы Венделиков до Августы Треверов Мы встанем как гранитная скала! Нет большего закона, Чем честь центуриона И доблесть легионного орла!

Злую шутку сыграла с нами честь центуриона. Но никто не посмеет упрекнуть нас в предательстве. Мы — лишь солдаты империи. Которые в эту ночь справляют поминки по своей невинности.

* * *

…За час до полудня вся преторианская гвардия собрана на Марсовом поле. Север объезжает ряды, считает потери. Потери немалые — словно преторий насилу вырвался из кольца врагов, с которыми вел неравную битву — треть плохо держится на ногах, морды через одного в синяках, и на всех написано тяжелейшее похмелье. Мезий стоит прямо, но видно, что это ему нелегко. Тертул и вовсе держится за бок. Не об этом ли камне ты говорил, что будет брошен меж нами?.. Надо же, ведь и не вспомнили. А теперь соответствующий вид лишь у троих — у Нубия, Максимина и меня. Очевидно поэтому Север и посылает нас за тобой. Остальным находится работа попроще. Давайте, ребята, подтянитесь, не ударьте в грязь лицом, в полдень приезжает август. По дороге мы бросили жребий — кто понесет тебя, если ты не сможешь идти. Но это оказалось излишним — Приск не ошибся, точно все рассчитал. Ты был плох, но Тертул и Гай выглядели не лучше. Странная мысль пришла мне в голову, когда я увидел тебя: то, что предназначалось тебе одному, фантастическим образом разделила вся твоя центурия. Если мы убьем тебя — останемся ли живы сами? Но додумать эту мысль я не успел. Не успел, потому что блаженный медовый покой, плескавшийся вокруг тебя, накрыл меня с головой. На этот раз я не сумел выбраться. И товарищи мои, судя по всему, тоже. Нас всех учили стойкости, учили без трепета смотреть в лицо смерти, учили ее презирать. Она была сильным врагом, которому нельзя показать свою слабость. Мы умели смеяться ей в лицо. Умели сохранять свое достоинство и достоинство другого, кто в молчании борется с тенями Таната. Но то, что происходило с тобой на наших глазах, было нам совершенно незнакомо. Чуждо. Ты не боролся со смертью. Она приближалась к тебе во всем своем безобразии и наготе, не скрашенная доблестью, шумом битвы и блеском погребальных церемоний. Тебе не оставили ни клочка былого достоинства. И ты принимал ее безоружным. Ты был так кроток перед ней, что она перестала считать тебя соперником. …Медовый покой, накрывший нас, делал тебя священным. Максимин пожертвовал тебе свой плащ — скрыл всесильную наготу смерти. «Багряница», — пробормотал ты. Конечно, вертелись на языке торопливые вопросы. Но тут от них воздержался даже циничный Нубий. Так худо-бедно мы поучаствовали в твоей судьбе, хотя ни понять, ни разделить ее не было никакой возможности. Но я знаю — был миг, когда мы хотели стать твоими союзниками. Потому что только ты один наверняка понимал, что делаешь.

* * *

…Полдень. В небе стоят крылья. Твердь рассечена белыми перьями, словно кто-то насыпал сверху мраморной крошки, и она легла этим единственным, невозможным узором. Крылья движутся — или нет, это крошка падает, опускается хлопьями седого пепла. Воздух свистит. Свистит как стрела. Просветы в седых хлопьях велики — сейчас они опустятся, и останется лишь синева. Что-то мешает следить за замыслом крыл — саднит над ключицей, свербит в горле. Взмах крыла — резкий, как взмах гладиуса — и столь же острый: он располосовал синеву, вот она разверзается раной, в пол-небосвода, словно рвется храмовая завеса… И слышен свист. И в этой горней бездне — за тканью неба — ты знаешь — кипит чистейшее пламя, белое пламя!.. Что-то мешает, жжет грудь… Клочья облаков падают, осыпаются, застилают глаза, но даже ослепшие они видят — небеса полны пламени и сияния, их свет не опаляет, золотом он вливается в зрачки и растекается по жилам, как расплавленный металл заполняет глиняную форму. Меркнет свет, невыносимый ослепшим глазам… Господь, еще миг!.. Пол-мига!.. Ты подарил немыслимое сияние — так дай же время принять подарок… Вот небеса разверзлись во всю ширь — словно жерло Везувия — и в безмолвном кипении сфер, на выдохе, слышен голос: — Фла-а-вий! …Это кричит император Диоклетиан. С колесницы, что встала за нашими спинами на краю Марсова поля. Мы страшно мажем. Хотя расстояние до тебя — привязанного к наспех врытому столбу — не так велико. Несколько стрел торчат над твоей головой, несколько — под ногами, половина унеслась по воле ветра, треть пущена нетвердою рукой. Словно мы целимся не в человека, а в медное зеркало, отражающее удары. Север сыплет проклятьями и обидными словами. А зря — никто не хочет на твое место, стреляем как умеем. Потому что каждый стреляет в тебя за то, чего он был лишен. Молодости. Красоты. Дерзости в отношениях со смертью и властью. Благоволения императора. Всего, что ты получил слишком легко. Даром. А это несправедливо. Стреляем от обиды. От зависти. От того, что не понимаем. Ты мог иметь все, о чем никто из нас не смел и мечтать — мог стать правой рукой Диоклетиана, иметь столько могущества, богатства, женщин и рабов, сколько заблагорассудится. Ты мог бы стать консулом в Риме. Все блага мира шли к тебе в руки. Но ты наплевал в лицо богам. И они не остались равнодушными. Потому что они оказались в том же положении, что и остальные. Они тебя не получили. …Стрелы свистят, как на учебном стрельбище. Боги продолжают карать нас оцепенением. Не хотят тебе легкой гибели. Одно хорошо — по крайней мере две твои раны смертельны. В артерию над ключицей — это Марк Терций исхитрился, — и в печень. Остальное застряло в ребрах, в плечах и запястьях. Позор на нашу центурию. В сердце так никто и не попал.

* * *

Император Диоклетиан не стал нас расформировывать, хоть и грозился. Сказал Северу, чтобы отправил нас во Фракию, где варвары научат гвардию стрелять. Тогда он, возможно, вернет нас в преторий. А пока пусть верный Приск наберет новый. Приск пьет в трактире с восьмой декой, прощается с подчиненными. Пьет много — накануне не добрал. Не одному ему паршиво — вся центурия расползлась по злачным местам. Поминает тебя и свою преторианскую карьеру. Отплясались, как Марк сказал — теперь пора нюхать пыль и конский пот. И месяцами грызть сушеное мясо. Одним словом, фортуна показывает задницу. Гуляем напоследок. Вообще говоря, даже хорошо, что придется все менять — так легче избавиться от воспоминаний. Бывшая моя дека пьет неразведенное критское с фигами. Тоже вспоминает. Марка поздравляет — здорово он выстрелил, Танату помог. А то неизвестно еще, когда бы ты отмучился. В таком деле лучше сразу. Марк набычился, желваки так и ходят. Словно и не рад. Словно не обещал тебе все сделать хорошо. — А помните, ребята, как Флавий Марка нашего отшил? — заводит Нубий. — Так и полетел вверх ногами… Обычно мы рады поддержать шутника, да еще добавить. Два героя у нас — Марк да Гай, как выкинут что-нибудь, на неделю смеха. Но тут сидим притихшие. — Н-да… — говорит Юкунд, самый старший. — Веселый был человек, легко жил… Как-то нам теперь будет с Максимином? Этого никто не знает. Цезарь назначил нам нового центуриона. Максимина. Причина неизвестна. Говорят, ему посоветовал Север. А может, твой бог ему нашептал — в награду за плащ. Теперь уже всему поверишь. — Максимин нормальный мужик, — неожиданно встревает Гай. — Только стрелять не умеет. — А сам-то что, отличился сегодня? — Я попал… — смущается Гай. — Куда ты попал, аполлон недоделанный! — говорю я. — Чтоб фортуна тебя в то место целовала, в которое ты попал! — Брось, Марций, — пинает меня под столом Марк. — Ты это… зря кипятишься. Помер Флавий, все равно ему. А ты это… выпей что ли… Помер Флавий. Да, такова уж наша солдатская доля. Придется привыкать к другим командирам. Жизнь длинная — будут другие друзья, иные собеседники, даже, может быть, иные императоры. И наверное преступники тоже будут другие. Словно тебя никогда не было. Ты останешься тут, в Никомедии, у наспех врытого столба на Марсовом поле. Нам запретили к тебе приближаться. Даже для того, чтобы засвидетельствовать смерть. Это сделал Север. Подъехал на коне, голову твою за волосы ухватил — пульс под нижней челюстью поискал, под веки заглянул. Отъехал — еще раз осмотрел раны. Кивнул августу: — Готов. Перед тем, как погнать колесницу, август отдал последнее распоряжение. Не хоронить. Не приближаться. Не глазеть. Но если хотите еще пострелять — пострелять можно. Отказ в погребальном костре — мера крайнего раздражения. Так поступают лишь с рабами. Поэтому и глазеть нам не хотелось. Расклюют тебя птицы, подпалит солнце… Аромат оливы сменится трупным смрадом. Лучше помнить все таким, как оно есть. Слишком красивым для сожаления. Еще слишком терпким. Словно неразбавленное вино. …Утром нас растолкал префект Приск, при чем глаза его горели, как медные бляхи, и едва не испускали искр. Никогда, никогда не пейте неразведенного критского с фигами. Это не просто критское и не просто фиги. Это гекатово зелье. Оно заговоренное. Оно всегда действует одинаково. Ты исчез.