stay magic

Давая Обещание демону, волшебник добровольно предоставляет ему власть над собой и своей жизнью. Выбирая именно этот способ в качестве оплаты, маг должен быть готов ко всему, даже к смерти. Не стоит давать Обещание демону, если вам все еще есть что терять. Основы демонологии и демонической практики для волшебников. Том I

      Юнги много что ненавидит в своей жизни.       Возможно, вещей, которые он ненавидит даже слишком много, гораздо больше, чем должно быть. Сколько Юнги себя помнит, в его жизни ненависть всегда играла одну из важнейших ролей. Иногда одна только ненависть и заставляла его, стиснув зубы, продолжать двигаться, выживать дальше, когда у него не было на это сил, когда он видел больше смысла в смерти и забвении, чем в продлении собственного существования. Так что Юнги не думает, что ненависть – это обязательно плохая и негативная эмоция.       Любые сильные эмоции и чувства могут быть разрушительны. Юнги видел, как любовь сжигала даже самых сильных представителей обоих известных ему измерений, просто потому что поглотила своих хозяев с головой. Юнги был свидетелем того, как скорбь одного демона едва не обратила в пыль целый мир, а ликование и счастье одного мага привело к вакханалии на улицах нескольких городов. Так что Юнги знает – сами эмоции и чувства изначально не несут в себе отрицательной коннотации, и как бы ненависть ни связывали в сознании с чем-то разрушительным и неконтролируемым, она может быть направлена в созидательное русло.       К тому же Юнги не может удержаться и не поддержать это стандартное человеческое клише о демонах, согласно которому представители его вида якобы способны находить положительное только в таких непредсказуемых и наполненных яростью ощущениях. Будто только ненависть, жадность, стремление к власти или зависть могут послужить мотивацией для подобных ему существ. Юнги понятия не имеет, насколько это применимо ко всем остальным его собратьям, но, касательно его самого, возможно, это отчасти правда. Юнги не отрицает того, что большая часть его поступков не была продиктована благородными порывами или особо альтруистическими стремлениями, или даже просто «положительными» чувствами. Но это не делает «отрицательные» эмоции менее сильным катализатором. В случае Юнги, скорее, даже наоборот.       Юнги, на самом деле, благодарен своей ненависти, которая поддерживала его в моменты, когда даже упрямство и сила воли оставляли его, в моменты, когда она становилась единственным, что могло помочь ему оставаться собой. Ненависть много раз спасала его жизнь. Ненависть часто спасала его душу. Ненависть продолжала жить в его эфемерном демоническом сердце даже тогда, когда оно переставало биться. Даже, когда его сердце сдавалось, когда сам Юнги готов был сдаться, когда он хотел сдаться, ненависть не позволяла ему этого сделать. Как он может относиться к этой чистой и могущественной эмоции пренебрежительно после такого?       Многих ненависть превращает в монстров, многих она меняет и подчиняет себе, и Юнги признает, что некоторые вещи, совершенные им в порыве злости, под влиянием ненависти – непростительны, и он не гордится ими ни в коей мере, но это не отменяет того, как много ненависть сделала для него. Как часто она вновь напоминала ему, кем он является на самом деле.       Для Юнги ненависть всегда была похожа на огонь. Огонь может быть разрушительным и беспощадным, может выжигать города и обращать в пепел чужие жизни, но, приручив его, можно осветить беспросветные ночи, прогнать устрашающие тени и найти путь в кромешной тьме. Огонь может быть смертью. Огонь может быть жизнью. И на протяжении всего своего существования Юнги только и делает, что балансирует на грани между этими двумя состояниями, так что игры с огнем не кажутся ему менее опасными, чем игры с собственной жизнью.        Ненависть - это то чувство, которое ему пришлось в себе приручить, хотя бы частично. Это то, чувство, с которым Юнги пришлось сжиться, которое ему пришлось принять, как и все остальные свои отрицательные стороны и слабости. Ненависть – это часть его сущности, и с этим, видимо, совершенно ничего нельзя поделать.       Так что Юнги ненавидит много вещей. И обычно он не видит в этом ничего плохого, это нормально – ненавидеть что-то, потому что любить все вокруг себя невозможно и неправильно. Но даже среди ненавистных им вещей, есть те, что стоят особняком, те, что не вызывают в нем ничего кроме глухого раздражения и дискомфорта. Таких вещей, на самом деле, гораздо меньше, чем можно было бы подумать, зная Юнги. В его сознании они автоматически приравниваются к бесполезным или действительно отталкивающим событиям и вещам, с которыми он просто не хочет иметь ничего общего.       И ощущения, что приносит с собой призыв, наверное, стоят на вершине его мысленного списка особой, глухой и напрасной ненависти. Потому что когда неведомая сила, которой невозможно сопротивляться, без спросу и подготовки вытягивает тебя из собственного измерения, протаскивает за шкирку через пространство, время и все существующие между реальностями барьеры, только для того, чтобы выплюнуть в каком-то темном подземелье посреди круглой пентаграммы, заменяющей магам клетки, ты, мягко говоря, будешь раздражен. Хотя бы потому, что это очень неприятный и болезненный процесс, через который, вопреки убеждениям тех же магов, мало кому из демонов действительно хочется проходить. Юнги искренне не понимает, почему маги настолько убеждены, что все эти сделки и контракты вообще необходимы демонам.       Юнги больше чем уверен, что большинство его собратьев могут прожить и без взаимодействия с волшебниками и человеческим миром. Юнги уверен в этом, потому что лично знает многих демонов, которые никогда не покидали родное измерение, и чьих имен нет в книгах магов и на исторических страницах человеческого мира.       Это не самые сильные и влиятельные представители демонической расы, все же эти «путешествия» помогают демонам становиться сильнее и обзаводиться новыми ресурсами, что имеет приоритетное значение в их мире. Сила значительно повышает шансы на выживание в демоническом измерении, хотя Юнги подозревает, что это применимо не только к его родному миру. Но порой Юнги этим демонам завидует. Потому что им не приходится чувствовать себя выброшенной на берег рыбой, только из-за того, что какому-то самодовольному магу приспичило воспользоваться услугами демона. Им не приходится ощущать, как все их существо выворачивается наизнанку, опаляется раскаленным жаром, а затем равнодушно вытряхивается в мир, где даже воздух насыщен чужой, непривычной магией, где за каждый вздох приходится расплачиваться своей энергией и силой.       Обычно Юнги ненавидит, когда его призывают. Сам процесс призыва более чем красноречиво демонстрирует подневольное и зависимое положение, на которое демон обрекает себя, соглашаясь иметь дело с магом. Никто не спрашивает демона заранее, хочет ли он вообще перемещаться в другой мир, сидеть в огромном светящемся круге, выслушивать однообразные формулировки и требования и терпеть полные неприязни и страха взгляды и речи. Никто не спрашивает, желает ли демон ощущать себя монстром в зверинце, на которого пялятся с опасением через решетки клетки.       Демонов никто ни о чем не спрашивает. И это не меняется даже после заключения сделки или контракта. Это никогда не меняется, на самом деле. Неважно, какие именно люди оказываются перед Юнги, все они изначально ждут от него чего-то ужасного, все они видят лишь монстра, независимо от того, что именно Юнги говорит или делает.       Так что да, обычно Юнги действительно терпеть не может все это. Но в этот конкретный раз его призывают прямо во время спора с Чимином, и Юнги, в данный момент, даже почти что благодарен силе, что выдирает его посреди этого выматывающего разговора, который, как они оба знают, все равно ни к чему не приведет.       Юнги не из тех, кто сбегает посреди споров, но споры с Чимином не отличаются конструктивностью, особенно, когда он пытается переубедить Юнги, когда тот уже принял для себя окончательное решение. Это просто… выматывающий процесс, необходимый, чтобы Чимин, наконец, смог смириться с выбором старшего и успокоить самого себя, уверившись, что сделал все, что было в его силах, дабы спасти своего хена от безумных в своей безрассудности поступков. Юнги знает, что Чимину это нужно, но от этого знания проходить через подобное не становится легче.       Чимин – упрямый и, даже несмотря на то, что он знает – Юнги гораздо упрямее, чем он когда-либо сможет стать, демоненок не может просто взять и согласиться с некоторыми решениями старшего. И Юнги действительно нравится это в Чимине. Ему нравится, что Чимин так же, как и он сам, не умеет сдаваться. Это полезное качество в их мире, в чем Юнги не раз сумел убедиться на собственном опыте. Однако, это также обозначает, что Чимин не отступит, пока не перепробует все доступные ему методы убеждения и не удостоверится, что решение Юнги не изменится. Пока не поймет со всей ясностью, что Юнги не остановится, даже осознавая, чем именно это для него может закончиться.       Они как раз подошли к фазе слез и упрашиваний, и Юнги действительно рад, что призыв застает его как раз в это время, потому что Чимин умеет рыдать так, что любому захочется вывернуть себе сердце только для того, чтобы остановить эти слезы и стереть боль и страдание с его милого личика. И Чимин более чем хорошо знает об этом. Юнги всегда плохо справлялся с этой фазой, так что когда его выбрасывает на холодный, деревянный пол посреди какой-то небольшой и темной комнаты, освещенной лишь несколькими свечами и сиянием пентаграммы, а нос забивает ненавистный запах жженой полыни, он выдыхает почти что с облегчением. Конечно, после того, как боль от перемещения немного отпускает, и его сознание проясняется в достаточной степени, чтобы он был в состоянии осмыслить, что находится уже не в своем родном измерении.       Юнги глубоко вдыхает через рот, часто моргает, чтобы прояснить немного затуманенное зрение и быстро оглядывается, пытаясь выудить как можно больше информации о том месте, где оказался, и получить представление, чего ему стоит ожидать в ближайшее время. Обычно по тому месту, в котором осуществляется ритуал призыва можно многое сказать о призывающем маге, его целях и мотивах. Начиная от вписанных в пентаграмму условий, заканчивая статусом и специализацией, если волшебник проводит ритуал в своей обители. И на самом деле, понять стремления и мотивы мага – самое важное для демона, и чем быстрее удастся это сделать, тем больше шансы снизить риски, всегда возникающие при взаимодействии с волшебником. Юнги слишком хорошо знает, что правильное понимание целей призывающего иногда может спасти демону жизнь. Но иногда ее не спасает даже это.       К тому же, тщательное наблюдение может дать представление о возможных слабых местах мага, на которые можно будет надавить в дальнейшем. Не то чтобы Юнги был сторонником такого подхода, интриги и ментальные манипуляции всегда казались ему слишком энергозатратными, однако не быть начеку и не пытаться отметить все, что потенциально может быть полезным – просто глупо. Когда ты оказываешься в незнакомом месте, в чужом мире, во власти человека, которого видишь впервые – нельзя быть беспечным и отказываться от любых доступных рычагов давления.       Юнги знает, что его не стали бы призывать ради тривиальных и простых просьб, он слишком силен и только на то, чтобы притащить его в этот мир у магов уходит много сил. Никто не станет тратить большую часть своего магического резерва, чтобы заставить его заварить чай или помочь с созданием какой-то волшебной безделушки. Пару раз и такое, конечно, случалось, среди магов тоже много чудиков, но в основном никто так не делает. Маги слишком любят свою магию, чтобы расставаться с ней так легко. А это означает, что адресованные к нему просьбы зачастую довольно серьезны, и вызывает его определенная категория магов, более сильных, а, следовательно, и более опасных, с которыми ему следует быть особенно осторожным. Потому что сильный маг – умный маг, а это самая отвратительная и опасная категория волшебников из всех существующих.       Юнги скользит взглядом по безукоризненно ровным линиям пентаграммы, пульсирующей насыщенным, синим светом, руны которой говорят ему, что его позвали ради одноразовой сделки, поднимает глаза и видит в двух шагах от себя на коленях высокого темноволосого мужчину, в настороженно расширенных глазах которого отражаются огни пентаграммы. Тонкие губы мужчины поджимаются, когда их глаза встречаются, он судорожно сглатывает и решительно хмурит густые брови, что придает его невыразительному, широкому лицу довольно интересное и живое выражение.       Юнги чуть склоняет голову набок, пристально изучая волшебника перед собой. Этот человек кажется… обычным. На нем простая, свободная одежда, ладони широкие и выглядят так, будто ими часто работают или копаются в земле, кожа лица немного загорелая и огрубелая, будто ее обладатель много времени проводит на солнце, Юнги и не принял бы этого человека за мага, если бы тот сейчас не сидел за заградительной линией перед пентаграммой.       Маг-отшельник? Или как сами волшебники таких называют? Но именно эта прослойка волшебников меньше всего обычно горит желанием обращаться к демонам. Поэтому Юнги внимательно приглядывается к лицу мужчины и кое-что все же привлекает его внимание. Его взгляд. Юнги знает этот взгляд, узнает эмоцию в нем. Отчасти потому что сам очень часто испытывал ее, отчасти потому что множество раз видел в чужих глазах. Потому что сам заставлял других ощущать что-то подобное.       Отчаяние. Он видит в глазах этого волшебника отчаяние.       Так что Юнги сразу же получает огромное преимущество. Отчаяние в глазах мужчины рассказывает о слишком многом, оно дает Юнги понять, что он нужен этому магу, что он - последняя надежда этого человека. И дать демону понять такое – самая большая ошибка, которую волшебник только может совершить во время призыва. Не считая неправильно начерченной пентаграммы или пересечения заградительных линий. Потому что теперь Юнги задумчиво мычит себе под нос, не сводя пристального взора с мужчины. Потому что теперь Юнги понимает, что именно он здесь сейчас хозяин положения, а значит, может ставить свои условия.       В отношениях между демоном и магом всегда проигрывает та сторона, что больше нуждается в оппоненте. Тот, кто нуждается больше, проигрывает всегда. И ни один маг не стал бы демонстрировать свои чувства при демоне, это одно из основных правил, которое волшебникам вбивают в головы с младенчества, однако Юнги видит, как дрожат пальцы этого человека, как нервно поджимает он губы, как то и дело бросает быстрый взгляд на одну из дверей в комнате. Этот мужчина просто слишком взволнован, чтобы быть в силах контролировать себя, а еще у него совсем нет времени на игры разумов с демонами.       И это хорошо. Потому что Юнги не любит долгие расшаркивания и хождения вокруг да около почти так же сильно, как и разговоры с магами, к тому же люди склонны делать ошибки, когда торопятся и не могут ясно мыслить из-за охвативших их эмоций.       Юнги быстро оглядывает комнату, в которой оказывается. Она похожа на кладовую или что-то вроде того, повсюду стоят высокие стеллажи забитые травами, кореньями, кристаллами и прочими магическими ингредиентами. Маги обычно используют их для создания зелий, которые он также примечает на полках в противоположном конце комнаты. Значит, перед ним маг, специализирующийся или увлекающийся зельеварением. Не то чтобы Юнги очень уж хорошо разбирался в таких вещах, но он более чем уверен, что нет нужды держать так много трав и ингредиентов, если не занимаешься их массовой переработкой и созданием огромного количества зелий и снадобий. Юнги бывал прежде в домах магов, и он знает, что те из них, кто не занимаются сами зельеварением, не держат у себя так много материалов для него.       - Шуга-ши, я призвал тебя, чтобы заключить с тобой сделку, - произносит мужчина низким, но приятным голосом, который остается ровным несмотря на явное волнение и нервозность этого человека.       Юнги нравится, что этот маг прямо и твердо смотрит ему в глаза, что лишь подтверждает убеждение демона, что состояние мага вызвано вовсе не ритуалом и страхом перед представителем демонического вида. А еще ему нравится, что светло-карие глаза этого человека, хоть и блестят встревоженно и насторожено, остаются теплыми. Юнги не видит в них откровенной неприязни конкретно к себе, что обычно сразу же мелькает во взглядах волшебников, призывающих его в этот мир.       Это необычно. Не чувствовать враждебности по отношению к себе с первых же мгновений в этом измерении. Для Юнги это довольно непривычное ощущение, которое немного сбивает его с толку.       - Да, у меня промелькнуло такое предположение, - выразительно кивает Юнги на пентаграмму, внутри которой заключен. Линии рисунка ровно светятся синим, а руны и письмена в ней переливаются разными оттенками зеленого, Юнги ощущает в них сильную, но довольно мягкую, неагрессивную магию. Кажется, этот человек не часто имеет дело с демонами, в противном случае он знал бы, что в призыв нужно вкладывать больше властного и подчиняющего намерения, это дает демону понять, что из призывающего не получится вить веревки. Любая мелочь может выдать слабость мага, даже вот такая. – Тебе стоит прояснить характер своей просьбы, маг. Я не умею читать мысли, - лениво растягивая слова, произносит Юнги, склоняя голову набок.       Мужчина неловко ерзает на месте, поводит плечами, в широком вороте свободной блузы Юнги видит болтающиеся на его шее амулеты и обереги, еще несколько штук повязано на запястьях мага. Из-за разливающейся в воздухе магии пентаграммы, Юнги не может прочувствовать точно, но он почти уверен, что эти штуки довольно мощные. Возможно, этот маг также занимается созданием волшебных вещей? Обычно маги так открыто носят только собственные работы, в качестве демонстрации их способностей.       Маг поспешно откашливается в кулак, вновь бросает быстрый взгляд в сторону все той же, очень интересующей его двери и кивает, сосредотачиваясь на Юнги.       - Мне нужно снять проклятие с человека, - без обиняков заявляет он, крепче сжимая руки в кулаки, глаза его начинают поблескивать лихорадочными и отчаянными огнями. Юнги, прищурившись, разглядывает его.       - Что за проклятие? – хладнокровно, но с некоторым подозрением спрашивает демон.       Он очень, очень сомневается, что его стали бы вызывать из-за какого-нибудь простого проклятия, с которым было бы легко разобраться. Любые проклятия - въедливые и неприятные штуки, на то они и проклятия, но с большинством из них маги в состоянии справиться сами, а когда они не могут этого сделать... Что ж, ничего хорошего в этом нет.       Юнги не целитель и никогда им не был. На самом деле, он – полная противоположность целителю. В основном его просят забирать жизни, а не спасать их, так что проклятия и все, что с ними связано – очень далеки от его специализации, поэтому он, честно говоря, немного озадачен выбором исполнителя для такого поручения. Не похоже, что этот человек выбирал демона наобум, но, в таком случае, Юнги тем более не понимает, почему выбрали именно его.       - Это смертельное проклятие. Очень сильное смертельное проклятие, - поморщившись, признается мужчина, какой-то резкий и отрывистый вздох срывается с его губ, что заставляет волшебника крепче сжать руки в кулаки. - Ранее я вызывал другого демона, но он отказался взяться за это дело и порекомендовал тебя. Он сказал, что ты, Шуга-ши, достаточно… - он медлит, явно пытаясь как-то перефразировать ту характеристику, которую ему в действительности озвучили, - самоотвержен, чтобы согласиться.       - Как звали этого демона? – нахмурившись, спрашивает Юнги, невольно ощущая накатывающую на него злость. Не то чтобы демоны не сдают своих собратьев, еще как сдают, если им это достаточно выгодно, но вот так прямо выдавать его имя какому-то магу… Юнги стоит признать, что для подобного нужно быть довольно смелым и бесстыдным. И если под второе определение подпадает приличное количество его знакомых, то подходящих еще и под первое не так уж и много.       - Эм… Кидо, - отвечает маг, немного неохотно.       Юнги раздраженно цыкает себе под нос и качает головой. Ну, конечно, кто же еще, если не этот придурок с языком без костей? Юнги стоило догадаться. А затем он скрещивает руки на груди и вновь хмурится. Кидо, каким бы невыносимым засранцем ни был, хорош в снятии проклятий, вряд ли он стал бы отказываться от сделки только ради того, чтобы насолить Юнги. Кидо жаден до магии, и он не настолько ненавидит Юнги, чтобы разбрасываться его именем направо и налево. Определенно, с этой сделкой что-то не так.       Юнги еще более настороженно сужает глаза и склоняет голову на другой бок.       - Ты так и не сказал, что это за проклятие, - требовательно напоминает он, пристально глядя магу в глаза и внимательно считывая его реакцию.       Мужчина поспешно облизывает пересохшие губы и медленно выдыхает через нос, однако не отводит взгляда, несмотря на то, что выглядит нервным и напряженным.       - Это Ведьмина лихорадка, - наконец, отвечает он.       Юнги мысленно выругивается про себя и едва сдерживается и не морщится, вместо этого лишь приподнимая бровь. Если так подумать, чего-то подобного он и должен был ожидать. Чего-то вот именно настолько безнадежного. Разве когда-либо Юнги попадал в другие ситуации? Не безнадежные?       - И сколько часов прошло? – спрашивает он холодно, стараясь не выдать всего того потока нелицеприятных междометий в адрес Вселенной, судьбы и магов, что мелькает в его голове в этот момент.       - Два дня, - едва слышно отвечает маг, упираясь взглядом в дощатый пол.       На этот раз Юнги не сдерживается и неверяще фыркает, не в силах подавить своего изумления. На что этот человек вообще рассчитывает? Теперь понятно, почему Кидо не стал в это ввязываться, и также понятно, почему он предложил этому магу на замену именно Юнги. Это гиблое дело, разобраться с которым можно лишь одним известным способом. Сам Юнги не особо интересовался, какая у него репутация среди собратьев-демонов, но благодаря Чимину он знает - многие из них уверены, что у него напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Самое то, для такого задания.       Всем известно, что избавиться от Ведьминой лихорадки можно только в первые часы после появления симптомов, пока проклятие не распространилось по всему организму и не проникло в самую душу проклятого, отравляя его магию и заставляя отвергать любое постороннее магическое воздействие. На самом деле, Юнги должен признать, что это проклятие идеально, если хочешь убить колдуна; собственная магия начинает медленно и мучительно разъедать его изнутри, а вмешательство другого волшебника лишь ускоряет процесс, ведь эта отрава поражает в первую очередь именно саму магию, что пронизывает все нутро и душу мага. Поэтому это проклятие убивает колдунов буквально за несколько дней. Юнги уверен, многие из его сородичей душу бы продали, за возможность воспроизводить это проклятие. Однако, маги в свое время придумали его для устранения других магов, а то как творят магию волшебники этого мира кардинально отличается от того вида волшебства, что подвластно демонам.       Юнги не очень хорошо осведомлен на этот счет, но ранее он был уверен, что это проклятие вроде как является запрещенным среди магов. Хотя он совсем не удивлен, что маги нарушают правила, которые сами же для себя установили, в этом как раз нет ничего необычного, но чаще всего волшебники предпочитают действовать исподтишка, чужими руками, если хотят избавиться от собрата-конкурента, а подобные проклятия прямо говорят о том, что убийцей был именно волшебник. Маги же так любят эти байки о единстве волшебных общин и взаимовыручке, что царит в их тесных и таких сплоченных рядах, поэтому вряд ли оставят подобное без внимания. Похоже, магу, что сплел проклятие, совсем нечего было терять, раз он решился на такой шаг.       Однако, теперь, когда проклятие распространилось так сильно, есть лишь один единственный способ избавиться от него, и, очевидно, все в этой комнате отлично понимают, какой.       Юнги медленно вздыхает, пытаясь успокоить противоречивые чувства, что сами собой поднимаются в его груди, и трезво взглянуть на эту ситуацию со стороны. Обычно он этого не делает – не просчитывает заранее риски, это довольно хлопотное занятие, но определенные изменения, что произошли в его жизни недавно, не позволяют ему больше быть безрассудным. Он должен как следует обдумать, соглашаться ему или нет. При обычных обстоятельствах, он ни за что не согласился бы, но этот маг сейчас в отчаянии. А когда ты в отчаянии, тебя не волнует цена. Юнги знает это по себе. Он знает, как отчаяние может отравлять мысли и заставлять забывать о здравом смысле, а подобная возможность – не то, от чего можно просто так отказаться.       - Значит, ты хочешь, чтобы я перенес проклятие на себя? – спрашивает Юнги, холодно и немного криво усмехаясь себе под нос, потому что, чего еще можно было бы ожидать от мага? Это единственный способ спасти жизнь проклятому, но зачем другому волшебнику брать смертельное проклятие на себя и рисковать собственной жизнью, если можно заставить сделать это кого-то другого? Как демон, Юнги, конечно же, понимает подобную логику. Это не значит, что он сам сделал бы что-то подобное, но такой образ мыслей более чем понятен ему. – Судя по тому, что ты сейчас не корчишься в судорогах от магии вокруг, прокляли не тебя, - заключает демон, хмыкая.       Он ничего не может поделать с тем, что в его голосе отчетливо звучат ледяные и презрительные нотки, потому что он просто ненавидит эту черту магов. Они вечно пытаются заставить кого-то другого разбираться с их проблемами и последствиями их решений. Они всегда и во всем полагаются на свою драгоценную магию, но когда она оказывается бессильна, бегут за помощью к демонам, которых презирают, духам, могуществу которых завидуют, вампирам и оборотням, которых считают ниже себя, и даже к людям, чьи жизни ценят не больше жизни насекомых. Они бегут к кому угодно, потому что у самих не хватает желания и смелости взять на себя ответственность. Юнги столько раз убеждался в этом, но все равно изумляется, когда вновь сталкивается с просто неповторимыми эгоизмом и наглостью магов. Юнги искренне не понимает, почему двуличие считается отличительной чертой только демонов.       Маг поспешно поднимает голову, лицо его кривится в чем-то похожем на сожаление, но Юнги как-то тяжело проникнуться сочувствием к человеку, который выдернул его из родного мира только для того, чтобы он добровольно взял на себя чужое смертельное проклятие. У Юнги есть такая неприятная черта – ему не нравятся люди, что при первой же встрече становятся причиной его страданий или боли.       - У меня… у меня не хватит сил, чтобы избавиться от проклятия самостоятельно, даже если перенесу его на себя. У демона… больше шансов пережить его, - произносит маг медленно, морщась от того, какими ломкими и слабыми получаются эти слова. И да, Юнги согласен, оправдания в подобной ситуации звучат не просто глупо, но и жалко.       Но он мысленно хвалит этого человека за то, какие осторожные формулировки он подбирает. Однозначно, у демона больше шансов выжить, потому что проклятие нацелено на магию иного рода, не ту, что живет в демонах, однако это не значит, что для Юнги подобная авантюра более безопасна, чем для того же колдуна. Это не значит, что Юнги не будет больно, не значит, что ему будет легче. Его шансы выжить и снять проклятие до того, как станет слишком поздно, просто больше. И это осознание, конечно же, так невероятно воодушевляет и успокаивает.       Видимо, выражение лица Юнги в этот момент очень уж красноречиво отображает его мысли, потому что магу хватает совести стыдливо опустить глаза и судорожно выдохнуть через нос.        - Это мой ученик. Прокляли моего ученика. Он еще совсем ребенок и не продержится до конца этого дня, - с искренним отчаянием в голосе, тихо произносит мужчина, губы его дрожат, когда эти слова срываются с них. - Он как сын для меня.       Юнги внимательно смотрит на этого человека, вглядывается в его лихорадочно поблескивающие от горя и безнадежности глаза. Юнги хорошо определяет лжецов и тех, кому нельзя доверять, потому что в мире демонов очень часто приходится иметь дело с такими индивидами, и он просто всегда лучше многих чувствовал неискренность. И этот человек, что сидит сейчас на коленях перед ним, что, откинув свою треклятую гордость волшебника, откровенно показывает ему свое отчаяние, не кажется ему лжецом.       Мужчина, которого он видит перед собой, действительно раздавлен, ему действительно страшно, он действительно не знает, что ему делать. Юнги очень хорошо осведомлен, как выглядит страх потерять близкого человека, он совсем не так давно наблюдал, как он переливается в глазах Чимина, видел его, вглядываясь в собственное отражение, так что да, он узнает это выражение, глядя на лицо этого человека. И да, это вызывает у Юнги сочувствие, несмотря на весь его скепсис, недоверие к магам и недовольство этой ситуацией. Все-таки Юнги – демон, а не моральный урод, жалость и сочувствие ему не чужды, пусть мало кто из его знакомых согласился бы с этим утверждением.       К тому же, если проклят действительно ребенок… Ведьмина лихорадка – мучительное проклятие, заставляющее ощущать невероятную боль и безжалостно разрушающее изнутри, удивительно, что ребенок смог продержаться целых два дня. Юнги плохо знаком с анатомией магов, но предполагает, что дети и вполовину не настолько выносливы, как взрослые волшебники. Этот мальчик, скорее всего, будет довольно талантлив, когда подрастет.       Юнги невольно цыкает себе под нос. Какая потеря, если мальчишка умрет из-за какого-то проклятия, основной целью которого, судя по всему, был даже не он. Юнги ни за что не поверит, что ребенок мог навлечь на себя такое проклятие собственными действиями. Кто стал бы рисковать своей репутацией и жизнью, чтобы убить ребенка? Определенно, проклятие нацелено вовсе не на мальчика.       - Видимо, поэтому его и прокляли. Потому что он тебе как сын, - произносит Юнги, когда понимает, что слишком долго раздумывал и молчание затянулось.       Он смахивает черную челку с глаз немного резким движением, потому что ощущает невольное раздражение и злость на магов, которые не гнушаются в качестве оружия в своих внутренних интригах использовать ребенка. Юнги – демон, и если даже он этого не понимает, значит, это действительно аморально с любых возможных точек зрения. У него нет желания заставлять этого мужчину, что сидит перед ним и смотрит на него огромными, полными боли и вины глазами, чувствовать себя еще хуже, когда и без того очевидно, что он в отчаянии, но Юнги не понимает, почему должен сдерживаться и беречь чувства незнакомого ему человека.       Это ведь правда. Чья же это вина, что в соседней комнате сейчас лежит проклятый ребенок, что страдает от боли и умирает от собственной магии? Кто виноват, что невинного мальчика не станет через несколько часов? Только взрослые, которые не смогли его защитить. Взрослые, что приходят потом к страшным и плохим демонам и со слезами на глазах просят их разобраться с последствиями своих ошибок и дрязг с другими такими же отвратительными и жестокими взрослыми. Так что, Юнги совсем не жалеет, что произносит эти слова, даже когда видит, как болезненно вздрагивает маг и сжимает трясущиеся руки в кулаки.       - Да, так оно есть. Я знал, что у меня есть враги, и поэтому я должен был лучше его оберегать. То, что произошло – моя вина, - голос мужчины немного дрожит, но взгляд теплых глаз остается тверд, а губы упрямо и решительно поджимаются, когда он поднимает на Юнги взор. – И я должен буду искупить ее, но я не смогу этого сделать, если он не выживет. Я понимаю, что прошу слишком много, но ты поможешь мне, Шуга-ши? – спрашивает он, и, глядя на его умоляющее, искривленное страхом и сожалением лицо, Юнги не может не смягчиться. По крайней мере, этот человек признает за собой вину, а это уже гораздо больше, чем Юнги ожидает от какого-либо из магической общины. К тому же, Юнги всегда подкупала искренность, а этот мужчина... не похоже, что он врет в это мгновение.       Искренность - это хорошая вещь. Однако она мало что меняет, на самом деле.       - Что ты готов мне отдать в обмен, маг? – усаживаясь на корточки перед волшебником и смеряя его тяжелым, испытывающим взглядом, проговаривает Юнги. Голос его гулко отражается от стен комнаты, звуча низко и подавляюще. – Что ты готов отдать за спасение ребенка, который тебе как сын?       И Юнги действительно интересно это узнать, потому что люди могут говорить все что угодно, могут давать громкие обещания и растекаться красивыми речами, могут совершать плохие или добрые поступки, но ничего из этого по-настоящему не определяет их и не показывает, кем они являются на самом деле. Юнги знает, что человека более чем наглядно характеризует то, чем он готов пожертвовать ради того, что для него действительно дорого. Юнги, в самом деле, хочется понять, что за человек сидит сейчас перед ним, ведь как бы искренне этот мужчина ни переживал за своего ученика, это еще не значит, что он в самом деле готов пожертвовать ради него чем-то по-настоящему ценным.       Глаза мужчины широко распахиваются, он застывает на несколько долгих мгновений, за которые в его голове явно пролетает целое цунами мыслей. Он судорожно сглатывает, стискивает в руках ткань своих широких штанов и рвано выдыхает. Выдох получается обреченный и полный смирения.       - Что угодно, - закрывая глаза, произносит он негромко, определенно, отлично осознавая, что именно означают для него эти слова, озвученные демону. Юнги задумчиво мычит себе под нос, склоняя голову набок.       - Опасно говорить такое демону, - неторопливо проговаривает он, внимательно наблюдая за магом. Мужчина открывает глаза и резко встряхивает головой.       - Ты можешь просить все, что захочешь, Шуга-ши. Если ты возьмешь на себя проклятие моего ученика, ты можешь попросить в качестве оплаты все, что угодно. Я понимаю, как дорого стоит жизнь. И твоя стоит не меньше жизни моего ученика, - уверенно кивает он, нахмурившись, и, кажется, принимая окончательное решение. Юнги невольно усмехается, когда видит эту подкупающую решительность в его взгляде.       Что ж, этот маг... может быть, и не такой уж и плохой человек. Нужно обладать определенной смелостью, чтобы предоставить полный карт-бланш демону в вопросе оплаты. Юнги знает, что это более чем справедливое предложение в данной ситуации, все-таки его просят поставить на карту, ни много ни мало, собственную жизнь, но, честно говоря, немногих из волшебной братии вообще волнуют такие вещи, как справедливость и порядочность. Теперь Юнги, кажется, понимает, почему конкретно у этого мага есть враги. Никто не любит слишком… правильных и честных.       - Даже если я попрошу в качестве оплаты Обещание? – с интересом спрашивает Юнги, внимательно следя за реакцией мага на эти слова, которые горьким пеплом остаются на его губах.       Волшебник застывает, все лицо его на мгновение искривляется от неподдельного ужаса, уголки губ опускаются, он хрипло выдыхает и поспешно отворачивается, явно чтобы быстрее справиться с эмоциями. Он что-то шипит себе под нос, а затем поспешно проводит ладонями по лицу, пытаясь взять себя в руки. Юнги равнодушно наблюдает за его метаниями и терпеливо ждет. У Юнги много времени. У мальчика за стеной нет, но кто Юнги такой, чтобы думать о благополучии чужого ребенка? Он просто монстр, который просит невообразимо огромную цену за жизнь невинного существа.       И в любое другое время Юнги, возможно, не стал бы требовать что-то настолько бесценное. В любое другое время, но не сейчас. Не сейчас, когда подобное Обещание может очень пригодиться ему в будущем. Не сейчас, когда Юнги не может согласиться на что-то меньшее. Не сейчас, когда выживание является для него самым важным. Прежде это было не так, но обстоятельства имеют свойство менять приоритеты. Он просто не может позволить себе сейчас быть великодушным и благородным, не тогда, когда все, что он знает в его родном мире, вот-вот заполыхает огнем пожарища, искры которого он сам так старательно раздувает.       В конце концов, Юнги – демон, так что он всегда будет ставить свои интересы и интересы своих близких превыше всего.       К тому же, он знает, что этот волшебник согласится. Юнги читает это в его взгляде, в его позе. Отчаяние заставит его согласиться, оно обычно делает это с людьми. Придает смелости и не дает думать о последствиях. Отчаяние делает нас в одно мгновение очень слабыми и очень сильными в следующее.       - Да. Я дам тебе Обещание, Шуга-ши, - с трудом кивает мужчина, выглядит так, будто его шея задеревенела, однако пристально посмотрев ему в глаза, Юнги читает в них уверенность, и этого более чем достаточно для него, чтобы согласно помычать, принимая условия этой сделки.       - Как тебя зовут, маг? – спрашивает он, прищурившись. Мужчина озадаченно моргает, явно сбитый с толку таким резким переходом.       - Седжин… Ким Седжин, - произносит он.       Юнги беззвучно произносит имя про себя, запоминая его и откладывая в памяти, все-таки лучше запомнить имя мага, что дает тебе обет без возражений исполнить любое твое требование. Он должен знать, с кого именно ему необходимо будет спрашивать в свое время Обещание.       - Тогда заключим сделку, Ким Седжин-ши?       Юнги протягивает ему руку, на которую Ким Седжин с какой-то обреченностью смотрит некоторое время, пока решительно не хмурится, не встряхивается всем телом, словно раздражаясь из-за собственного секундного сомнения, и не сжимает ее своей широкой ладонью в крепком, уверенном рукопожатии. Юнги судорожно вдыхает через нос, когда ощущает чужую магию, пробегающую по его венам быстрыми и торопливыми разрядами тока. На его запястье расцветает аккуратная зеленая печать метки, напоминающая мини-версию пентаграммы, в которой он стоит сейчас, а вокруг его горла сжимается невидимый ошейник, напоминающий, что теперь он скован узами сделки и ограничен определенными рамками и запретами, пока не выполнит ее условия.       Это неприятное и отвратительное ощущение, оставляющее вязкое послевкусие металла на языке, но Юнги давно привык к нему, поэтому даже не морщится, когда вновь чувствует. В конце концов, оно так тесно ассоциируется у него с этим миром, что Юнги даже думает - ему было бы некомфортно и тревожно, не ощути он его сейчас. Полезно иметь какое-то постоянное физическое напоминание, что это не его родной мир и ему здесь не рады. Не то чтобы у Юнги когда-либо была возможность забыть об этом, но все же.       Юнги глубоко вдыхает пропитанный травами и ароматом зелий воздух и пытается убедить себя, что он будет в порядке. Ему всего лишь нужно перенести на себя смертельное проклятие. Это не самое опасное, что он делал с собой за всю свою жизнь. Даже близко нет. Да и чем это отличается от того, что он собирается сделать в ближайшем будущем в своем родном мире?       Он выживет. В конце концов, Юнги всегда выживает, как бы сложно это ни было. И какое-то смертельное проклятие не сможет заставить его умереть.

***

      Юнги заходит следом за магом в соседнюю комнату, которая похожа на маленькую, но вполне уютную спальню. Ну, она была бы уютной, если бы тяжелые шторы в ней не были так плотно задернуты, не пропуская ни единого лучика света, если бы в воздухе не витал удушливый и пронизанный отчаянием запах лекарственных трав и лечебных настоев, бутылки из-под которых расставлены на неубранном письменном столе, поверх каких-то записей и учебников, если бы не тяжелое, прерывистое и хриплое дыхание, наполняющее помещение. Юнги краем глаза примечает деревянный ящик с игрушками в углу комнаты, розового воздушного змея, заброшенного на комод, небольшую коллекцию разноцветных и ярко блестящих кристаллов на тумбочке, внутри которых печально переливаются золотые искорки, и прочие атрибуты детской, в которой проживает маленький волшебник.       После этой беглой проверки новой обстановки, взгляд Юнги сразу же приковывает кровать, на которой он видит ребенка. На вид мальчику не больше пяти-шести лет, Юнги не так уж часто видел детей, тем более детей-магов, и в данных обстоятельствах по иссушенному проклятьем телу тяжело определить возраст точно, так что Юнги может только примерно предположить. Глаза мальчика закрыты, он, кажется, в беспамятстве, и его бьет лихорадка, осунувшееся лицо с впавшими щеками лоснится от пота и кривится от боли, грудь часто и неспокойно поднимается и опускается, а маленькие пальчики крепко сжимают ткань одеяла. Мальчик что-то бессвязно бормочет, но так тихо и слабо, что звуки, срывающиеся с пухлых, но сухих и потрескавшихся губ, невозможно расслышать.       Ким Седжин поспешно склоняется над своим учеником, проводит ладонью по его лбу и щекам, проверяя температуру, лицо мага тревожно хмурится, а рот превращается в упрямую и горестную тонкую линию. Маг материализует в воздухе платок, бережно вытирает пот с лица, шеи и плеч ребенка, который, объятый каким-то ужасным и явно болезненным кошмаром, качает головой, бессознательно пытаясь избежать чужих прикосновений к своей коже. Проклятие в нем чувствует магию учителя, видимо, даже простые прикосновения причиняют мальчику боль, судя по тому, как жалобно кривятся его брови.       Седжин замирает на мгновение, а затем быстро одергивает руку и с силой закусывает нижнюю губу. Юнги не знает почему, но этот человек зачем-то с мольбой в глазах смотрит на него, что почти что абсурдно, он вообще-то демон, а не всемогущий целитель, но, возможно, горе и страх делают с людьми что-то подобное. Они просто заставляют цепляться за все и всех вокруг в попытках найти спасение. Возможно, сейчас Ким Седжину все равно демон перед ним или нет. Возможно, в это мгновение он видит в Юнги только того, кто может вновь вернуть этого ребенка к жизни.       И эта мысль заставляет Юнги неловко повести плечами, потому что этот просящий взгляд вызывает в его душе очень непривычное и давящее чувство. Ему легче, когда к нему относятся как к воплощению всего самого низменного и отвратительного, что только может вообразить себе человек, потому что это то, к чему он привык, и он знает, как реагировать на подобное. Но никто не учил Юнги, что делать, когда на него смотрят с надеждой, потому что обычно демоны как раз таки способствуют утрате этой самой надежды.       Юнги тяжко вздыхает и подходит к кровати больного. Он жестом приказывает Седжину отойти, что тот, чуть помедлив и бросив напоследок обеспокоенный взгляд на мальчика, все же делает, и осторожно садится на край постели. Несколько мгновений Юнги просто рассматривает лицо этого ребенка, отмечая болезненную худобу, нездорово, лихорадочно покрасневшие щеки и уши, тяжелое дыхание, срывающееся с пухлых, бледных губ. Даже несмотря на такое болезненное и разбитое состояние, Юнги может сказать, что этот ребенок вырастет в красивого мужчину. Если выживет. Будет действительно жалко, если сегодня он умрет.       Юнги задумчиво мычит себе под нос, когда видит грязно-бурые следы проклятия, разливающего по венам мальчика, оплетающего его грудную клетку, легкие, ребра и живот и впивающегося беспощадными зубьями в маленькое сердце. Выглядит… не очень хорошо.       Юнги невольно проникается к этому ребенку чем-то похожим на уважение, потому что мальчик все еще держится, и его магия все еще пытается бороться и защитить его, несмотря на то, что ее осталось совсем немного. Юнги видит ее гневные золотые всполохи, замечает отчаянные и испуганные искры, срывающиеся с кончиков маленьких пальчиков, наблюдает, как упрямо хмурятся густые бровки, даже будучи в беспамятстве. Юнги чуть усмехается, склоняя голову набок и задумчиво разглядывая этого маленького волшебника.       Это хорошо. Хорошо, что этому ребенку не нравится сдаваться. Значит, он быстро восстановится, когда все закончится и проклятия больше не будет в его теле. Это… успокаивает. Юнги хочется увидеть умиротворение и спокойствие на лице этого ребенка перед тем, как он вернется в свой родной мир.       - Как его зовут? – спрашивает Юнги у Ким Седжина, который изумленно и непонимающе хмурится в ответ. – Я спасаю ему жизнь, но не могу узнать его имя? – хмыкает демон, выразительно поднимая бровь.       Маг с некоторым сомнением поджимает губы, колеблется мгновение, бросает быстрый взгляд на мальчика, но все же отвечает:       - Сокджин. Ким Сокджин.       Юнги медленно кивает, запоминая это имя. Честно говоря, Юнги не так уж часто выпадает возможность сохранить кому-то жизнь, особенно в этом измерении. Возможно, такие вещи стоят того, чтобы их запоминать.       Он осторожно, на пробу прикасается к маленькому кулачку, вцепившемуся в одеяло. Юнги надеется, что на его магию проклятие не будет реагировать так сильно, но не особо удивляется, когда ребенок ощутимо вздрагивает под прикосновением. Юнги чуть хмурится, но настойчиво сжимает руку мальчика, он не хочет причинять боль, но ему необходим физический контакт с проклятым, чтобы перенести эту отраву на себя, так что будущему колдуну придется потерпеть несколько долгих минут агонии.       Юнги посылает немного своей магии, чтобы получить реальное представление о состоянии ребенка, все-таки внешний осмотр не может дать полной картины происходящего, но мальчик жалобно и слабо мычит даже после этих простых манипуляций. Юнги глубоко вздыхает и качает головой. Так не пойдет.       Он придвигается ближе, тратит секунду, чтобы устроиться поудобнее, бережно разжимает кулачок мальчика и обхватывает его ладошку обеими руками, маленькие пальчики кажутся ненормально горячими, когда он сжимает их крепче. Юнги продолжает вливать свою магию, но крошечными порциями, переливая ее почти по капле, и это не стирает полного боли выражения с лица ребенка, не заставляет его дышать ровнее или не так рвано и часто, но он хотя бы замолкает, а его ослабленная и нервная магия настороженно, но с явным облегчением встречает энергию Юнги. Словно узнавая в ней помощь.       - Джин-а, - зовет Юнги, склоняясь чуть ниже, чтобы ребенок мог его услышать. Юнги знает, что он не в состоянии сейчас воспринять эти слова, в этот момент мальчик, скорее всего, ничего не осознает вокруг себя, находясь в бреду, но он может слышать голос, и это единственное, что имеет значение. Этому мальчику больно, страшно, он не в силах понять разумом, что умирает, но какая-то часть его сознания, определенно, в ужасе, его магия в ужасе, и Юнги не так уж много может сделать, чтобы облегчить его страдания, но он может хотя бы заверить мальчишку, что он не один в это пугающее мгновение. Юнги не знает этого точно, но ему кажется, что знание подобного успокаивает. Знание, что ты не один, когда тебе больно и страшно, может немного успокоить. По крайней мере, так ему говорили. – Я здесь, чтобы спасти тебя, Джин-а. Скоро все закончится. Тебе осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Ты же можешь побыть храбрым еще немного, верно?       Юнги сам удивляется тому, насколько мягко, размеренно и успокаивающе звучит его голос, но у него нет времени, чтобы задуматься над тем, почему он позволяет своим настоящим эмоциям невольно просочиться в его тон, почему в нем так отчетливо слышится сочувствие и желание успокоить. Он замечает, как чуть разглаживаются болезненные морщинки между бровей мальчика, и ощущает совершенно неожиданно, как магия маленького Ким Сокджина порывисто кидается к нему, доверчиво и жалобно оплетая его пальцы. Словно ребенок, что бежит к взрослому, когда его обидели, чтобы спрятаться в защищающих объятиях от злодея и всего остального страшного мира. И Юнги пусть и демон, но как подобное может оставить равнодушным? Как можно отмахнуться от напуганного ребенка, который так отчаянно просит спасти его? Юнги не знает. И, возможно, поэтому он лишь растерянно хлопает глазами несколько мгновений, пока слабая и дрожащая магия мальчика льнет к его рукам, словно промокший под дождем щенок к источнику тепла. Юнги ничего не может поделать с тем, что невольно замирает, сраженный и обездвиженный этой необоснованной доверчивостью, что демонстрирует ему чужая магия.       Юнги судорожно сглатывает, поспешно моргает и крепче обхватывает маленькую ладошку, безмолвно заверяя, что никуда не уйдет и поможет, и, кажется, то насколько безоговорочно верит ему магия этого ребенка, заставляет его демоническую душу сжаться. Потому что никто и никогда не доверял Юнги настолько, и прежде он не задумывался об этом, но, кажется, это многое для него значит.       - Хорошо, давай постараемся, Джин-а, и закончим с этим побыстрее, - произносит Юнги, его магия осторожно подбирается к проклятию и на пробу потягивает его на себя.       Сокджин вздрагивает всем телом, его пальчики порывисто цепляются на руку Юнги. Демон задумчиво мычит себе под нос, хмурясь. Видимо, проклятие не собирается отпускать мальчика так просто. Это не очень хорошо, потому что означает, что Юнги придется применить больше настойчивости и задействовать больше магии и сил. Это также значит, что Сокджину будет больно.       Юнги медленно выдыхает, усилием воли подавляя злость на всю эту ситуацию, что поднимается в его груди, когда он замечает, как на лбу мальчика выступает холодный пот, и сосредотачивается на проклятии. Ему действительно нужно разобраться с этим как можно быстрее, если ребенок в любом случае будет страдать, лучше он проведет в агонии несколько минут, чем будет мучиться от режущей, но не адской боли час, пока Юнги выковыривает из него заразу по частям.       - Сейчас будет больно, но недолго, обещаю, - предупреждает демон, он знает, что Сокджин все равно его сейчас не понимает, но ему кажется нечестным не предупредить о таком.       Юнги вливает больше магии, игнорируя то, как испуганно дергается ладошка в его руках, стремительно, стараясь действовать так быстро, как только может, опутывает своей силой проклятие и упрямо тащит его на себя. Поначалу ничего не получается, но магия Юнги уперто и безжалостно отдирает черные щупальца чар от души ребенка, пока им не остается ничего другого, кроме как заметаться разозленным зверем в теле Сокджина, вырывая сиплые и болезненные стоны из горла бедного мальчика, которого с ног до головы начинает бить крупная дрожь. Юнги приходится с силой прижать его руки к матрасу, чтобы зафиксировать бедолагу и не давать ему выгибаться дугой, параллельно осторожно ограждая остатки магии мальчика, жалобно жмущиеся к нему, от отравы.       Юнги медленно, но непреклонно вынуждает проклятие переползти в свое тело, оно недовольно и не хочет покидать ребенка просто так, но в Юнги гораздо больше магии, чем в маленьком волшебнике когда-либо было, и, почуяв это, проклятие, уже гораздо охотнее переползает в демона.       Юнги стискивает зубы, когда отчетливо ощущает, как холодные когти этой заразы впиваются в его магию, заражая ее и загрязняя чем-то отвратительным, тяжелым и уродливым. Это больно и это противно, но Юнги заставляет себя смириться, заставляет собственную магию прекратить злобно и враждебно выть и скалиться в ответ на такое болезненное и возмутительное вторжение, заставляет себя подавить инстинктивное желание отбросить эту пакость обратно, подальше от себя и своей магии. Он судорожно выдыхает и открывает глаза, чтобы внимательно осмотреть Сокджина, потому что ему нужно убедиться, что он извлек проклятие полностью, чтобы оно вновь не разрослось жадным, черным спрутом в маленьком теле.       Юнги успокаивается, лишь когда видит, что лицо ребенка немного расслабляется, когда убеждается, что дыхание мальчика медленно, но верно начинает выравниваться. Его пальчики все еще крепко сжимают руку Юнги, что заставляет демона невольно улыбнуться, вопреки всей той боли и жжению, что стремительно растекается по всему его телу вместе с зараженной магией, обжигая его изнутри. Это больно, но пока более чем терпимо, так что Юнги спокойно отодвигает неприятные ощущения на задний план своего сознания.       Юнги был прав. Этот ребенок очарователен. Теперь, когда боль и страдание не искажают черт его лица, а к впалым щекам медленно и нерешительно приливает здоровый, а не лихорадочный румянец, демон отчетливо видит это. Юнги чувствует подавляющее облегчение, когда удостоверяется, что теперь мальчик будет в порядке. По крайней мере, он будет жить. Это хорошо. Значит, Юнги все сделал правильно. Он не был уверен в том, что и как ему следует делать. Это не первое проклятие, которое он берет на себя, но он никогда не переносил настолько сильное проклятие. Магия может быть непредсказуемой, и иногда она реагирует совсем не так, как ожидаешь, иногда делать все правильно - недостаточно. Юнги рад, что это не тот случай.       Юнги смаргивает боль, что туманит его зрение на пару мгновений, и, уже без опасений, передает Сокджину немного своей магии, ту ее часть, что все еще не заражена, чтобы укрепить ослабленный организм Сокджина. Этому мальчику нужен нормальный отдых, поэтому Юнги добавляет немного сонных чар, которые должны погрузить измученного ребенка в глубокий сон без боли и сновидений, не похожий на то бредовое и лихорадочное состояние, в котором он находится сейчас. Юнги невольно чуть приподнимает уголки губ в полуулыбке и мягко похлопывает рукой по маленькой ладошке.       - Вот и все. Ты молодец, Джин-а, - одобрительно заверяет он, ощущая, как магия мальчика благодарно оплетает его запястья. Это приятное ощущение.       Юнги очень надеется, что, когда этот ребенок повзрослеет, мир магии не переломает его и не превратит в обычного эгоистичного и самовлюбленного волшебника. Юнги хотелось бы, чтобы этот мальчик смог остаться таким же отзывчивым и честным даже спустя годы. Юнги знает, что это маловероятно, почти никому не удается сохранить эти качества, тем более, будучи частью магической общины, где они не просто не приветствуются – они мешают выжить. Юнги знает это, но ему слишком грустно от мысли, что этот мальчик может превратиться со временем в одного из тех представителей этого мира, кого Юнги терпеть не может, поэтому он решает не думать об этом вовсе.       - Спасибо, Шуга-ши. Большое тебе спасибо.       Юнги поворачивает голову на звук этого голоса и напарывается на полные облегчения и счастья глаза Ким Седжина, губы которого подрагивают. Юнги непривычно видеть благодарность во взгляде волшебника. Это выглядит так странно. И в этом нет вообще никакого смысла. Как этот человек может его благодарить? Юнги заставил его дать Обещание в обмен на жизнь ученика. Ким Седжин должен ненавидеть его, но вместо этого он широко улыбается демону теплой улыбкой, которая окончательно сбивает Юнги с толку. Он, честно говоря, не знает, как ему реагировать на подобное. Он знает, как реагировать на ненависть, на презрение и гнев, но понятия не имеет, что ему делать с благодарностью. В конце концов, это его работа, он получит за это оплату, какой смысл благодарить его? В конце концов, зачем вообще благодарить демона? Никто так не делает.       - Эм… да, ладно, - неловко проводя по шее рукой и отводя глаза, произносит Юнги. - Думаю, ты и сам знаешь, как справляться с последствиями проклятия, Седжин-ши, и что нужно делать, чтобы он быстрее восстановился. И убей уже того ублюдка, что повинен в этом. Второго Обещания ты не потянешь, а твой ученик не переживет еще одно проклятие, - покачивая головой, усмехается он.       Юнги предпринимает попытку мягко вытянуть руку, ослабив хватку мальчика, но Сокджин сжимает пальчики еще крепче, стоит ему только попытаться. Юнги удивленно моргает, озадаченно застывая на месте и не зная, что ему делать теперь, когда маленький волшебник недовольно хмурится во сне и очаровательно надувает губы, явно не желая его отпускать.       - Видимо, он тоже тебе очень благодарен, Шуга-ши, - заметив, в чем его затруднение, говорит Седжин, мягко, но все еще немного криво улыбаясь, глаза мужчины начинают влажно поблескивать, когда он смотрит на своего ученика.       Юнги поджимает губы и прикладывает немного больше усилий, в конце концов, вызволяя свою руку, его пальцы напоследок обвивают золотые, озорные искорки чужой магии, оставляющие после себя ласковое и согревающее тепло на его бледной коже. Юнги неосознанно растирает его между пальцами, и только после этого поднимает глаза на Ким Седжина, который склоняется над своим учеником, проверяя его состояние, сканирующими чарами.       - Возьми это, - стягивая со среднего пальца левой руки серебряное кольцо и протягивая его волшебнику, говорит Юнги. Седжин поворачивается к нему и удивленно моргает, глядя на простое, широкое кольцо без узоров и символов, кажущееся совершенно обычным и непримечательным. Маг, чуть хмурится, и Юнги знает, что он сейчас пытается просканировать украшение на наличие каких-либо чар и, наверняка, он озадачен тем, что ничего не находит. Кто вообще в магическом мире носит украшения, в которых нет ни капли магии? Юнги вздыхает и настойчиво кивает на кольцо. – Когда я приду за своим Обещанием, с его помощью, я смогу найти тебя быстрее в этом мире. Так что было бы неплохо, носи ты его с собой постоянно, – поясняет Юнги, чуть нетерпеливо. Просто он как бы немного проклят и у него не так уж много времени, чтобы успеть избавиться от этой проказы, до того как станет слишком поздно, так что он самую малость спешит.       На самом деле, это кольцо, будучи личной вещью Юнги, может стать отличным проводником для него в путешествии между измерениями. Ориентируясь на ауру знакомого предмета, как на свет маяка в темной ночи, он может прорваться из своего мира в этот и без содействия мага. Любой демон при желании может обойтись и без магов, если хочет провернуть что-то подобное, и многие именно так и делают, о чем волшебникам совершенно не обязательно знать. Пусть люди верят в то, во что хотят верить. Маги уверены, что способны контролировать перемещения демонов из одного мира в другой, и было бы жестоко развеивать их иллюзии на этот счет.       Однако, демоны навещают этот мир самостоятельно не так уж и часто как могли бы, банально потому что перемещаться между измерениями неприятно и болезненно, а еще опасно. Очень легко заблудиться и застрять в пространстве между измерениями, а это, по мнению Юнги, одна из самых страшных кончин, что может постигнуть кого-либо. Однажды, во время одной из своих вылазок, Юнги едва не сбился с маршрута, всего на несколько мгновений он заплутал в этом пограничном и необъятном пространстве, наполненном черными и устрашающими тенями, шелковые щупальца которых так и норовят завернуть в себя зазевавшегося и сошедшего с проложенной тропинки между измерениями путника. Юнги довелось ощутить на своих щеках холодное и мертвое дыхание этой бездны, и больше он не хочет испытывать ничего подобного. Никогда в своей жизни.       К тому же долго находиться в мире людей без постоянной подпитки для демона невозможно. Юнги приходилось, и голод это не то с чем легко иметь дело. Так что неудивительно, что демоны не очень-то и стремятся, вопреки представлениям людей и магов, оказаться в этом измерении. И Юнги тоже не горит особым желанием, но он знает, что, скорее всего, ему часто придется в ближайшем будущем наведываться в этот мир, так что решает заранее оставить себе путеводный огонек. Для собственного удобства. Чтобы он смог найти дорогу, в каком бы состоянии ему ни пришлось прорываться через границы миров.       Но это проблемы Юнги, и нет смысла посвящать в них кого-либо и раскрывать реальное назначение этого украшения.       Ким Седжин закусывает губу после напоминания об Обещании, но послушно берет кольцо и надевает его на палец левой руки. Оно, конечно же, само по себе расширяется, приноравливаясь к руке мужчины, которая гораздо больше и шире, рук демона. Юнги внимательно наблюдает за его движениями и удовлетворенно кивает и встает на ноги, когда кольцо оказывается на пальце мага. Даже если Ким Седжин выбросит его куда-нибудь в бездну или океан, это уже неважно. Главное, что бы оно просто оставалось в этом мире, это единственное, что Юнги нужно.       - Приглядывай за ним как следует. Из него может получиться неплохой маг, - произносит Юнги, небрежным кивком головы указывая на мальчика. Сокджин все еще выглядит слабым, худым, высушенным проклятием, но лицо его уже начинает приобретать вполне здоровый оттенок, это гораздо лучше того лихорадочного румянца и холодного пота, что покрывали его ранее.       Ким Седжин поджимает губы и медленно выдыхает, вновь обеспокоенно глядя на подопечного.       - Я никогда не брал прежде учеников. Не думал, что так… привяжусь. Обычно этого не происходит среди магов, но он хороший и послушный ребенок, к нему сложно не привязаться, - зачем-то объясняет ему волшебник. Юнги не понимает, зачем ему об этом рассказывают, но не прерывает его. – Я не простил бы себе, если бы он умер вот так. Я рад, что вызвал именно тебя, Шуга-ши. Какой бы ни оказалась в итоге твоя просьба, думаю, я буду рад отплатить тебе, - заканчивает он поспешно, явно переполненный чувствами, о чем сигнализируют его влажно поблескивающие глаза. Юнги боится, что еще минута и к нему полезут с рукопожатиями или еще хуже, с объятиями.       - Не то чтобы у тебя был особый выбор, Седжин-ши, - растерянно усмехается демон и поспешно делает шаг назад, пытаясь избежать ненужного физического контакта. Он поспешно рассматривает собственное запястье, которое начинает чуть жечь и чесаться, что обычно служит признаком выполнения сделки, и да, действительно, метка медленно начинает пропадать с его кожи, когда он принимается рассматривать руку. – До встречи, маг, - прощается он, поднимая голову и замечая, как кривится от боли лицо мага.       Юнги знает, что в это самое мгновение на бицепсе волшебника выжигается клеймо Обещания, что довольно болезненный и выматывающий процесс. Но демон уверен, что Ким Седжин как-нибудь это переживет, а у Юнги есть дела поважнее в этот момент. Например, самому выжить и снять с себя проклятие. Юнги кидает последний, прощальный взгляд на мальчика, убеждается, что он спокойно и ровно дышит, и возвращается в свое родное измерение, беззвучно растворившись в воздухе.

***

      Само возвращение остается в памяти каким-то смазанным, невыразимым пятном, возможно, потому что Юнги слишком дезориентирован болью, чтобы его запомнить. Однако он точно осознает момент, когда его выбрасывает обратно посреди гостиной дома Чимина, из которой совсем недавно бесцеремонно выдернула магия другого мира. Его ноги подкашиваются, он с грохотом падает коленями на аляповато цветастый ковер и сжимает горящую огнем грудь, которая стремительно наливается тяжестью, словно его легкие медленно каменеют. Может, так оно и есть, Юнги не может знать, прежде ему не доводилось испытывать на себе проклятье Ведьминой лихорадки, он не знает всех ее симптомов и тем более понятия не имеет, как именно она влияет на демонов. Что сейчас ему, честно говоря, кажется очень непредусмотрительным с собственной стороны. Возможно, стоило хотя бы узнать это, прежде чем вливать себе в вены подобную опасную штуку.       Юнги рвано выдыхает, его начинает мутить, перед глазами все расплывается, и он отчетливо ощущает, как медленно проклятие впивается в его магию и пожирает ее, заставляя все его существо зарычать от ярости и резкой боли.       Юнги ожидал этого, но к боли никогда нельзя по-настоящему подготовиться, она всегда застает врасплох, всегда приходит неожиданно и ударяет исподтишка. Так что Юнги остается только стиснуть зубы и ждать, пока его сознание, пораженное этой атакой, сумеет приспособиться и привыкнуть к боли, чтобы он, наконец, смог заставить себя хотя бы доползти до ближайшей кушетки. Юнги уверен, что у Чимина должна быть где-то рядом одна, у младшего эти мягкие штуки стоят повсюду. Это одна из основных причин, почему Юнги вообще переступает порог этого дома. Ну, еще и потому что у Чимина всегда есть отборный алкоголь, собранный со всех уголков человеческого мира.       - Хен, какого… Высшие силы, какого демона произошло?       Юнги бездумно поворачивает голову в сторону этого звонкого от искреннего испуга голоса и невольно устало выдыхает. Отлично, Чимин вечность будет его за это пилить, и еще дольше припоминать. В следующий раз, Юнги обязательно будет умирать у себя дома. Если когда-нибудь им обзаведется.       Он поспешно моргает, потому что вместо Чимина видит перед собой размытое темно-синее пятно, а так, скорее всего, не должно быть. Юнги помнит, что не так давно Чимин выглядел совсем иначе. Спустя мгновение, когда Чимин уже успевает оказаться на корточках около него и требовательно сжать его плечо, Юнги, проморгавшись, видит перед собой обеспокоенно поблескивающие, красиво подведенные глаза и нахмуренные темные брови младшего. На нем синяя, свободная блуза, вот почему пятно было такого цвета, в сочетании с черными волосами, Чимин действительно выглядит мрачновато. Юнги чувствует через ткань одежды многочисленные кольца, которыми унизаны короткие пальчики Чимина, настолько сильно стискивает демоненок его плечо. Юнги знает, что парень взволнован, но он ценил бы подобную заботу больше, не причиняй она ему дополнительной боли.       - Что мне нужно сделать, хен? Как помочь? – решительно спрашивает Чимин, пристально глядя Юнги в глаза. Голос его дрожит, а взгляд освещается яркими, встревоженными серебряными бликами, но, в целом, младший довольно быстро справляется со своими эмоциями и начинает задавать вопросы по существу. Юнги почти гордится им. С возрастом Чимин все лучше контролирует свои чувства, что просто жизненно необходимо при его-то способностях.       - Суран… нуна… приведи ее, - выдыхает Юнги, сглатывая боль, слова вырываются с трудом, потому что легкие его все еще скованы проклятием и болью. – Это Ведьмина лихорадка…       Чимин отшатывается, глаза его расширяются и на мгновение полностью становятся серебряными, а зрачки - вертикальными, в них мелькают действительно разозленные огни, когда до парня доходит значение этих слов.       - Чертовы маги, - шипит Чимин себе под нос, дергано проводя рукой по темным волосам и откидывая челку со лба, во всей его позе так и читается раздражение и злость, но они мгновенно испаряются, стоит ему только вновь взглянуть на своего хена. – Так, ладно, хен. Давай для начала устроим тебя поудобнее, - закусывая пухлую губу, предлагает парень, поспешно моргая, глаза его вновь становятся привычного темного оттенка, хоть серебристые искры все также продолжают мелькать в них время от времени.       - Было бы неплохо. У тебя отвратительный ковер. Не хочу умирать на нем, - кивает тяжелой головой Юнги. Чимин нервно фыркает, но поспешно закидывает его руку себе на плечо и помогает ему встать на ноги.       Юнги встряхивает головой, отбрасывая черную челку, боль немного отступает, кажется, его магии удается сдержать проклятие ненадолго, поэтому несколько шагов до ближайшего диванчика он проделывает почти самостоятельно. Юнги откидывается на спинку дивана, после того, как едва ли не падает на сидение, закрывает на короткое мгновение глаза и медленно выдыхает весь воздух из онемевших легких.       Когда он поднимает тяжелые веки, то видит перед собой стакан с темно-янтарной жидкостью, тускло переливающейся в свете причудливых ламп с разноцветными стеклами, что расставлены по всей гостиной. Юнги убежден, что они - часть влияния южных европейских стран человеческого мира, чья эстетика очень ярко отражается в интерьере дома младшего, но сам Чимин отчего-то яростно отрицает этот факт. Юнги считает, что нет ничего постыдного в любви к ярким цветам, теплому климату, красивым вещам и потрясающему алкоголю, пусть даже все это существует лишь в реалиях чуждого им мира и совершенно нехарактерно для их родного измерения, но это не самое распространенное мнение среди их собратьев-демонов. Не то чтобы Юнги есть дело до мнения других, но вот самому Чимину, определенно, есть.       Чимин, все еще кусающий губы, отрывисто поводит плечами в ответ на вопросительный взгляд, которым Юнги одаривает стакан в его руке.       - У меня дома только алкоголь, ты же знаешь, хен, - оправдывается он. Юнги хмыкает и протягивает руку за стаканом.       - Это гораздо лучше воды, Чимин-а, - успокаивает он и отпивает сразу едва ли не половину, чтобы резко перебить неприятные и болезненные ощущения другими не менее яркими. И это помогает, виски обжигает ему горло и жаром расползается в желудке, заставляя на мгновение забыть о проклятии и всем, что связано с ним, и, как иронично, проясняя сознание.       - Я приведу Суран-нуну, хен. Я быстро, - обещает младший, прежде чем развеяться в воздухе.       Юнги устало запрокидывает голову и обреченно выдыхает жалобный и гулкий стон в потолок. Суран, определенно, это не забудет, ему придется до конца жизни ходить у нее в должниках. Он недовольно цыкает себе под нос и морщится, ощущая очередную волну острой боли, и чувствуя, как проклятие вязкой субстанцией наполняет его вены, напоминая застоявшуюся, заболоченную воду, грязную и тухлую. Юнги невольно морщится, стоит только этой ассоциации прийти ему в голову.       Юнги сглатывает сухим горлом и заставляет себя сделать несколько глубоких вздохов. Он не маг, а значит, эта штука не должна убивать его так быстро, как волшебников, против которых и была создана изначально. Его магия может сопротивляться, и она уже это делает, ожесточенно ощетиниваясь против незваного гостя и не давая отраве проникнуть слишком глубоко в его сущность. Так что Юнги медленно отпивает из стакана, потому что алкоголь всегда волшебным образом помогал ему не думать, когда все остальное не справлялось с этой задачей. Кое в чем простые человеческие трюки оказываются куда проще и эффективнее любой магии. Юнги серьезно не знает ни одного зелья или волшебного снадобья по свойствам схожим со спиртным. Хотя, он должен признать, что вовсе не является экспертом в этой области.       Он успевает допить виски, когда Чимин и Суран, наконец, появляются перед ним. Справедливости ради, нужно сказать, что на это уходит всего два-три глотка, а значит, они приходят очень даже быстро. Чимин выглядит еще более обеспокоенным, чем был до своего ухода, видимо, разговор с демоницей растревожил его лишь сильнее. Скорее всего, эмоции Суран, которые, конечно же, не отобразились на ее лице, заставили парня понять, насколько ситуация серьезна. Он молча, без споров, отходит в сторону, явно чтобы не мешаться, усаживается в одно из своих многочисленных глубоких кресел, скрещивает руки на груди и пристально наблюдает за Юнги из угла. Если бы Чимин не был обеспокоен и подавлен тревогой и напряжением Суран, он ни за что не перестал бы вертеться около Юнги взволнованным щенком.       Суран кажется совершенно невозмутимой, как всегда, однако то, как быстро и внимательно ее зеленые глаза оглядывают Юнги с ног до головы, говорит ему о том, что она очень даже раздражена и встревожена. Выражение ее лица не меняется, после этого короткого осмотра, но она недовольно цыкает и резким, нервным движением откидывает с плеча длинные изумрудные волосы, прежде чем подойти ближе и сесть рядом с ним на диван.       - Ведьмина лихорадка? Решил облегчить кое-кому задачу, Юнги, и умереть самостоятельно? – выгибая бровь, покачивает она головой, доставая из воздуха прозрачный на вид камень, очень напоминающий какую-то странную стеклянную полусферу размером примерно с кулак.       Юнги даже спрашивать не хочет, что это такое, он просто знает, что это поможет ему, и, на самом деле, это единственное, что его волнует. В отличие от большинства других демонов, Суран берет оплату с магов за свои услуги в виде артефактов и различных амулетов, поэтому у нее целая куча магических безделушек и множество действительно мощных волшебных предметов. Юнги знает, что если у кого из его знакомых и есть способ вытащить из него это чертово проклятие, то только у Суран. Не может быть такого, чтобы среди всей той кипы артефактов, что демоница успела скопить за свою долгую жизнь, не было бы ни одной штуковины способной ему помочь. Даже для Вселенной, что, похоже, не особо жалует Юнги, это было бы слишком.       - Нет, просто подумал, что у тебя слишком много ненужных артефактов, нуна. Решил помочь тебе избавиться от них, - хмыкает Юнги, протягивая ей руку, которую она жестом требует его вытянуть. Суран сухо усмехается и качает головой, проводя стекляшкой над его запястьем. Артефакт чуть мутнеет, что заставляет демоницу нахмуриться.       - Тратить их на тебя – все равно что выбрасывать на ветер. Потому что через неделю ты найдешь новый, оригинальный способ убить себя, Юнги, - ворчит она, озабоченно рассматривая его руку. Юнги помнит, что именно ею сжимал ладошку маленького Ким Сокджина, а значит именно в ней сейчас наивысшая концентрация проклятия.       Юнги неопределенно мычит на это, потому что, действительно, не может ничего возразить, он же понятия не имеет что будет через неделю. В их мире неделя – это долгое и крайне растяжимое понятие, за это время может произойти все что угодно. Да и Юнги не в том положении, чтобы иметь возможность делать прогнозы на будущее. Суран выразительно смотрит на него из-под зеленой челки, когда он не отвечает.       - Надеюсь, это хотя бы стоило того, и ты запросил с этого мага очень высокую цену, - произносит она, неодобрительно скривив губы. Юнги кивает, острая и пронзительная боль, что прошивает его, стоит только артефакту коснуться его кожи, немного отвлекает и путает мысли. Суран с облегчением вздыхает, разглядывая мутный теперь, словно запачканный в болотных водах проклятия, камень в своей руке. - Твоя душа пока не затронута проклятием, оно просто в твоей магии, что насыщает это тело, так что достаточно будет вытянуть из тебя всю магию до последней капли, и будем надеяться, что сумеем вместе с ней вывести и эту дрянь.       Юнги понятливо кивает головой, потому что еще ему остается? Если это действительно поможет, то он – счастливчик, раз отделался так легко, а если нет… Ну что ж, тогда им придется придумать что-то другое. И довольно быстро.       Юнги слышит, как с облегчением выдыхает из своего угла Чимин, видит, как немного расслабляются плечи младшего и разглаживаются хмурые морщинки между его бровей. И Юнги ничего не в силах поделать с виной, что невольно жалит его при взгляде на парня. Если что-то подобное так сильно испугало Чимина, что же будет, когда произойдет что-то похуже и посерьезнее? Как сильно некоторые действия и поступки Юнги могут повлиять на его близких? И это нечестный вопрос, потому что он заставляет Юнги чувствовать себя виноватым за то, что еще не произошло, но, определенно, произойдет в будущем, за то, что он просто не способен изменить собственные решения, не может заставить себя свернуть с уже выбранного пути и отказаться от своих желаний и интересов в угоду спокойствия окружающих. Юнги слишком демон для подобного благородства.       - Тебе понадобится много этих штук, - произносит Юнги, указывая на камень в руке Суран. Она усмехается в ответ и чуть приподнимает бровь.       - Отработаешь каждый. Мне буквально пришлось сдвинуть горы, чтобы получить их, - говорит она, а затем неожиданно поворачивается к Чимину. – Чимин-а, можешь принести нам что-нибудь из твоих шикарных запасов вина? Мы застряли здесь с этим суицидником надолго.       Чимин хмурится, подозрительно щурится и нерешительно поджимает губы, но Юнги успокаивающе кивает ему, так что он неохотно вздыхает и с легким свистом испаряется в воздухе, перемещаясь в другую часть дома. Едва он исчезает, как Суран крепко хлопает Юнги по плечу, заставляя его поморщиться и недовольно начать растирать ушибленное место.       - Не смотри на меня так, ты это заслужил. За то, что напугал Чимина. Ребенок явился ко мне чуть ли не в слезах, - указывая на него длинным пальчиком, холодно произносит она. – Это было так обязательно? Думаешь, сейчас ты в том положении, когда можешь так рисковать своей жизнью? Когда на тебя охотится половина демонического мира? Ты серьезно, Юнги? – требовательно спрашивает она, и с каждым вопросом голос ее становится все ниже и раздраженнее, очевидно, что она едва сдерживает свою злость.       У этой девушки тревога и волнение всегда выражаются через подобные эмоции, потому что это безопаснее, чем честно признаться, что она испугалась за друга. Скорее всего, первое, что ей пришло на ум, когда она увидела перед собой встревоженного Чимина, стало предположение, что произошло нечто непоправимое, нечто гораздо серьезнее проклятий и даже разборок с магами. И, в свете последних событий, как Юнги может винить ее в этом?       Юнги закрывает глаза и тяжело вздыхает, он надеялся, что этот разговор будет отложен хотя бы до того времени, когда он не будет умирать или страдать от выворачивающей наизнанку боли, но кто он такой, чтобы просить так много? Возможно, это часть его расплаты за ее помощь.       - Я получил действительно хорошую оплату, нуна, - заверяет он, ему очень хотелось бы верить, что этого будет достаточно, чтобы закрыть тему, но лицо Суран говорит ему об обратном. Он морщится и неохотно добавляет: - Ребенок. Это был ребенок. Проклятому было от силы лет шесть.       Глаза демоницы округляются, а брови поднимаются, выражая изумление, затем она моргает и поспешно отворачивается, скрывая зеленые искры, что озаряют ее темный взор.       - Вот как, - медленно произносит она, обхватывая камень обеими руками и как-то задумчиво потирая его пальцами.       Она вновь смотрит на Юнги, в глазах ее все также пляшут изумрудные блики, но это первый раз на памяти Юнги, когда она так прямо и откровенно позволяет ему их увидеть. Юнги не очень хорош в межличностных отношениях, но и не настолько безнадежен, чтобы не понимать, что это на языке Суран что-то вроде своеобразного выражения доверия и одобрения. Она никогда не скажет этого вслух и, скорее всего, расцарапает Юнги лицо, если он хотя бы предположит подобное, но Суран действительно не оставляют равнодушной такие вещи. И только поэтому Юнги рассказывает ей. Потому что после этих слов она больше не станет ничего спрашивать. Потому что в отличие от большинства демонов она поймет, что больше тут и не о чем спрашивать. Для большинства его собратьев этот факт ни о чем не говорит и ничего не меняет, но только не для нее.       - Но за камни ты мне все равно заплатишь, - предупреждает она, и Юнги не может не засмеяться отрывистым и тихим смехом, который пронзает его легкие тупой, тянущей болью. Но это неплохо. Эта боль не кажется Юнги такой уж ужасной. Он знает, что переживет ее, а значит, сможет вытерпеть в это самое мгновение.       Юнги знает, что боль – не самая высокая и ужасная расплата, которую могут нести за собой определенные действия и решения. Он знает, что боль – не самое ужасное, что ему еще предстоит пережить, поэтому боль – не то, чего ему стоит бояться или что он должен ненавидеть.       Юнги ненавидит многое в своей жизни, но боль не одна из этих вещей. Хотя бы потому что очень сложно ненавидеть нечто, что было с тобой на протяжении большей части твоей жизни.

***

      Пахнет гарью.       Это первое, что понимает Юнги, когда сознание возвращается к нему. А затем он слышит очень характерный треск. С таким треском обычно огонь ломает сухие ветки, разве что этот треск звучит гораздо громче и тревожнее. Юнги моргает, его веки тяжелые, ему с большим трудом удается заставить себя открыть глаза, но, когда у него все же получается, их обжигает едкий и густой дым, заставивший демона сощуриться и закашляться, легкие, горло и нос его заполняет горячий, раскаленный воздух. Юнги знает, что не должен чувствовать всего этого, огонь – его стихия, он не может распекать его лицо жаром, не может причинять ему боль.       Если только Юнги не теряет над ним контроль.       Если только Юнги не теряет контроль вообще над всем.       Юнги вздрагивает и судорожно вдыхает наполненный смогом воздух, который оседает сухой горечью в его дыхательных путях, поспешно смаргивает, приподнимает чугунную голову и, наконец, различает вокруг себя всполохи беснующегося белого пламени и черный непроглядный дым, стелющийся низко по земле, вопреки всем законам логики. Взгляд его бездумно скользит по домам, объятым пламенем, по мельтешащим и едва видимым из-за густой дымовой завесы силуэтам людей. Юнги слышит режущие слух крики, чувствует под своими пальцами теплую от окружающего жара землю и сухие, рассыпающиеся под его ладонями опавшие листья.       Так вот что произошло.       Юнги потерял контроль. Над ситуацией, над собой, над своей магией, над всем. А когда Юнги теряет контроль, когда его загоняют в угол, когда он убеждает себя, что ему больше ничего не остается, он сжигает все вокруг себя. Юнги обращает в пепел все, что до чего может дотянуться. Умирать не так страшно, когда все вокруг тебя вместе с тобой сгорает в огне твоей ненависти и злости. Пламя кострища всегда затмевает любые яркие эмоции, потому что нет ничего более властного и подавляющего, чем огонь. Огонь неприхотлив, он пожирает все, что ему предлагают, даже страх. В огне даже страх, бессилие и сожаления рассыпаются горьким, горячим пеплом.       Огонь – это последнее, что магия Юнги могла сделать для его защиты, прежде чем вырваться из его тела и души и оставить посреди пожарища в одиночестве. Это единственный известный ей способ спасти его и спрятать, когда сам Юнги не в силах предпринять что-либо для собственного спасения. Потому что магия Юнги ничем не отличается от него самого – она умирает ради тех, кто ей дорог, растрачивая себя до последней капли.       Поэтому первое, что ощущает, действительно ощущает Юнги – это не отчаяние, не страх, не злость и даже не боль. Опустошение. Он не чувствует магии в своем теле и душе, он не чувствует ничего: ни сил, ни магии, ни эмоций. Кажется, все это было принесено в жертву беснующемуся, наполненному отчаянием и яростью его магии огню.       Юнги осторожно и медленно двигается и только тогда ощущает острую боль в левом плече, от которой все перед его глазами мутнеет и он едва вновь не проваливается в беспамятство. Он удерживается на краю реальности только благодаря усилию воли. Он задохнется и умрет, если вновь потеряет сознание. Если это произойдет, тогда зачем все это было?       Юнги сжимает зубы, из его горла вырывается какой-то задушенный, хриплый и слабый рык, а пальцы правой руки стискивают сухую, ломкую листву и короткую траву. Он успел переместиться куда-то ближе к лесу? Он пытался сбежать? Ему удалось вырваться? В какой момент? До или после того, как он позволил всей своей магии взорваться огромным беспощадным и разрушительным пожарищем? Юнги не помнит. Все как в тумане. Единственное, что он помнит отчетливо – боль. Только боль и ничего больше. И, возможно, это хорошо. Возможно, ему лучше не помнить, что было до нее.       Он пытается подняться, несмотря на агонию прошивающую его плечо, несмотря на слабость и парализующее ощущение, будто всю левую сторону его тела выворачивает наизнанку, несмотря на то, что единственное чего желает иррациональная часть его сознания – не двигаться и просто замереть, сжавшись в позе эмбриона, пока эта разрывающая боль не пройдет. Но разумная часть Юнги знает, что лежать лицом в грязи и собственной крови – не самая умная идея, когда в метрах от тебя бушует пожар, поэтому он заставляет себя двигаться.       Юнги коротко вскрикивает и едва не падает обратно на землю, когда ему все же с трудом удается сесть на колени. Он с силой сжимает левое плечо, медленно выдыхает сквозь крепко стиснутые зубы и закрывает слезящиеся глаза, давая себе всего мгновение на передышку от невыносимой боли. Ему нужна всего минута, чтобы заставить свое сознание перестать дрейфовать, а голову кружиться. Всего пару мгновений, которых, он знает это, у него нет и не может быть. Юнги знает, что ему нужно выбираться отсюда, знает, что ему небезопасно здесь находиться. Это чудо, что ему удалось сбежать, но еще большее чудо, что его до сих пор не нашли.       Плечо вновь прошивает разрывающей болью, когда пальцы Юнги сами собой сильнее сжимаются на нем. Юнги не хочет смотреть на то, что осталось от его плеча, вполне достаточно того, что его рука мгновенно окрашивается в красный, а темные кровавые струйки просачиваются между его пальцев, пачкая и тыльную сторону ладони, самой боли достаточно, чтобы понять масштабы увечья. И Юнги не удивлен, на самом деле, он знает, что должен чувствовать что-то подобное из-за такого рода ранения. Не планировалось, что он вообще выживет, его не собирались искалечить, его хотели просто помучить перед смертью, так что его дела, скорее всего, очень плохи.       Юнги не знает, сколько крови человек может потерять, прежде чем его тело сдастся и станет больше нежизнеспособным, но он осознает какой-то частью своего сознания, той, что не корчится от боли в это мгновение, что этого количества не так уж и много, а кровь покидает его слишком стремительно, чтобы Юнги мог позволить себе рассиживаться на месте. Если бы в Юнги было достаточно магии, это не было бы такой проблемой, но он только что сжег целый город, и в нем нет сил больше ни на что.       Юнги шипит себе под нос, и сжимает крепче открытую рану, с отвращением ощущая под пальцами какое-то склизкое, кровавое месиво. Боль такая подавляющая, что его мысли путаются, и он едва в силах связать разрозненные обрывки мыслей во что-то, что можно назвать логичным суждением, ему приходится встряхнуть головой несколько раз, чтобы просто остаться в сознании. Ему нужно бежать. Его пока не нашли из-за того амулета, что дала ему Суран? Она, кажется, говорила, что он должен скрывать его ауру даже от демонов. Юнги не помнит точно, не знает на нем он все еще или нет. Он был на левой руке.       Юнги отчаянно выкашливает забивший легкие дым, от которого его грудь горит изнутри, неуклюже отползает чуть подальше от огня, что медленно начинает подбираться к тому уютно залитому кровью местечку, на котором он устроился. У Юнги начинает все расплываться перед глазами, и он понятия не имеет, чем именно это вызвано – дымом или потерей крови, но это не так уж и важно, потому что в любом случае это плохой знак. Юнги поспешно оглядывается вокруг, щурится, пытаясь сквозь черный смог и белесый огонь разглядеть хоть что-нибудь. Ему нужна энергия, чтобы убраться отсюда, и, так как он сейчас в человеческом мире, единственный способ получить ее…       Смерть. Ему нужна смерть, чтобы выжить.       И Юнги чувствует ее, за удушающим и обжигающим дымом и смогом, он чувствует ее в огне. Много смерти. Много боли. Много отчаяния. Сегодня Юнги убил многих людей, чтобы спастись самому, так что неудивительно, что в воздухе сейчас разливается тяжелый и приторно-сладковатый привкус смерти, приправленный въедливым и тошнотворным запахом паленой кожи.       Юнги заставляет себя подняться на подрагивающие ноги, что ему, пусть и не с первого раза, но все же удается сделать. Кровь противной, темной и липкой субстанцией стекает с его пальцев на землю, он не видит этого, но точно знает, что ткань его одежды с левой стороны пропитана ею насквозь, металлический запах настолько забивает ему нос, что перекрывает даже гарь пожарища. Юнги морщится, но стискивает зубы и упрямо тащит свое тело на зов ближайшей смерти, ему помогает в этом его демоническая суть, которая даже в такой ситуации настойчиво тянется к источнику потенциальной энергии. Даже будучи при смерти его врожденные инстинкты оказываются сильнее слабого человеческого тела, которое подводит Юнги буквально через несколько шагов. Он падает множество раз, после третьего он сбивается со счета, потому что с каждый разом подниматься становится все тяжелее и больнее, словно каждое падение убивает что-то внутри него. В какой-то момент в Юнги остается так мало сил, что он перестает пытаться встать. Он просто ползет.       Однако это стоит того, потому что после, казалось бы, вечности этого пути, сливающегося в сознании Юнги в один бесконечный марафон боли, он подбирается ближе к городу и эпицентру пожара. Он отчетливее слышит крики людей, видит снующие вокруг в панике силуэты и фигуры, пытающие безуспешно затушить пожар, видит разрушенные дома с горящими белым, неугасаемым пламенем крышами и окнами, ощущает жар собственного пламени на лице и чувствует, как обугливаются рукава его рубахи от раскаленного, тяжелого, словно свинец воздуха, застревающего посреди глотки.       Он с трудом сглатывает абсолютно сухим, но горящим изнутри горлом, его легкие болят, и, кажется, вот-вот разорвутся или сгорят, ладонь и локоть правой руки ободраны до крови об сухую землю и камни, по которым ему приходится ползти и волочь висящую мертвым грузом, бесполезную сейчас левую часть своего тела. Но Юнги с трудом заставляет себя подползти к одному из многочисленных обугленных трупов, рядами выложенных в стороне от основного пожара. Видимо, это те, кого сумели вынести из огня, но для них все равно было уже слишком поздно.       У Юнги звенит в ушах, перед глазами плавают разноцветные пятна, но он все равно слишком отчетливо слышит полный горя и отчаяния плач, что раздается где-то совсем рядом, тошнотворный запах горелой кожи и волос забивает ему нос и легкие. Юнги знает, что этот запах намертво въедается в его одежду, забирается ему под кожу и поселяется навечно в его воспоминаниях. Отныне это и боль будут плотно ассоциироваться у него с этим днем, Юнги знает, что никогда не сможет забыть подобное, даже несмотря на то, что конкретно сейчас не в состоянии адекватно соображать и вообще понять, что именно происходит вокруг него. Он еще не знает этого, но его подсознание запоминает каждую деталь этих ужасающих мгновений, и после оно будет часто напоминать ему о том, что произошло сегодня.       Он подползает ближе и с трудом садится на колени перед одним из умерших, вслепую, потому что из-за гари и дыма не в силах открыть слезящиеся глаза, прикасается к тому, что осталось от плеча этого человека, и поспешно жадно впитывает энергию чужой смерти, которая с готовностью и нетерпением вливается в его тело, позволяя демону сделать судорожный вздох через рот, от которого у него на глазах наворачиваются слезы.       Это больно. Дышать больно. Но и это Юнги заставляет себя сделать. Ведь, чтобы выжить, ему нужно дышать. А еще ему нужно больше энергии. Гораздо больше.       Юнги подползает к следующему погибшему, прикасается к обуглившейся коже на его руке, стараясь не думать, что под пальцами своими отчетливо ощущает голое мясо, и впитывает и эту смерть, в которой оказывает немного больше сил, этот человек мучился сильнее перед смертью. Юнги чувствует себя странно из-за того, что всего на короткое мгновение, но невольно радуется этому факту и большему количеству сил, перетекающих в его тело и немного утихомиривающих оглушающую боль в его плече. Юнги уже собирается подползти к следующему телу, но резко вздрагивает, настороженно мотает тяжелой головой и прислушивается.       Демоны. Он чувствует их присутствие совсем рядом. Скорее всего, они и прежде рыскали по окрестностям, но ранее в Юнги не было магии, чтобы их почувствовать, а сейчас он ощущает их присутствие совсем близко.       Юнги закусывает губу и проверяет, сколько у него сил на данный момент. Большая их часть автоматически распределяется организмом на то, чтобы немного подавить боль и остановить кровотечение в плече, так что их остается совсем мало, всего на одно перемещение, но больше ему и не нужно, на самом деле, однако… Куда ему бежать? Ему не хватит сил на побег в родной мир, в таком состоянии он заблудится и умрет по дороге, а даже если Юнги и повезет, ему нельзя к знакомым, там его, скорее всего, уже ищут, и ввязывать их еще сильнее… Это небезопасно. Возможно, Юнги следовало подумать о том, как его действия и решения могут повлиять на других до того, как он все это начал. Возможно, сейчас уже поздно и бессмысленно о чем-либо жалеть.       Ему нужно место, где ему помогут, он истечет кровью, как только эти крохи магии покинут его тело. Юнги хмурится и загнанно оглядывается по сторонам, чувствуя неумолимое приближение своих собратьев. Он крепче сжимает изувеченное плечо, глухо рычит сквозь зубы и закрывает глаза, по памяти перемещаясь в единственное место в этом мире, где ему могут оказать помощь и где демоны не станут его искать.       Он с грохотом падает на дощатый, деревянный пол и лежит так неизвестно сколько времени. У него нет сил подняться, на этот раз у него действительно нет сил, все они ушли на это короткое перемещение и необходимость продираться через пространство и время этого мира. И даже его хваленая сила воли дает слабину, потому что плечо Юнги просто выворачивает от боли, его голова кружится даже в положении лежа, его сознание настолько мутное, что Юнги не может вообще понять, где у этой комнаты, в которой он оказался, вверх, а где низ. Он бессильно скребет ногтями по полу, все же пытаясь приподняться или просто сделать хоть что-то, но у него ничего не выходит.       Пропитанный запахом трав и настоев воздух мгновенно наполняется густым, металлическим ароматом крови, и, наверняка, дерево под ним тоже насквозь окрашивается и пропитывается кровью. И на мгновение Юнги действительно становится жаль. Он так сильно сожалеет, даже если это бесполезное и уже никому ненужное чувство, которое никак не искупает и не исправляет того, что он уже сделал. Даже, если ничто не в силах будет это искупить, ему все равно жаль. И это единственная осознанная мысль, что успевает промелькнуть в его голове, прежде чем в глазах его темнеет.       - Шуга-ши? - слышит он отдаленный голос, который звучит так, будто Юнги находится под водой. Будто он медленно уходит на глубину, все больше отдаляясь от водной поверхности и света. – Святые ведьмы…       И после этого Юнги окончательно проваливается во тьму, где нет ни боли, ни вины, ни страха, ни отчаяния, ни беспомощности – ничего из того, чем были наполнены все его дни и ночи до недавнего времени. Во тьму, где нет абсолютно ничего.

***

      Юнги вырывается из спасительных и безопасных объятий забытья как-то совершенно неожиданно и резко, на это нет никаких особых причин и предпосылок, он просто распахивает глаза, часто моргает, мгновенно ощущая панику, потому что место, в котором он оказывается, совершенно ему незнакомо. Он пытается приподняться, чтобы оглядеться, но его плечо прошивает острой, сбивающей дыхание и заставляющей заплясать искры у него перед глазами болью, которая сразу же затапливает все его сознание. Юнги крепко стискивает зубы и обессилено откидывает голову обратно на подушки. Отрывистый, сиплый стон срывается с его губ, и это странный звук, что раздражает его обожженное изнутри горло.       Юнги лежит довольно долгое время без движений, просто пережидая этот приступ боли и разглядывая белый потолок у себя над головой. В воздухе витает настойчивый и привязчивый запах лекарственных трав, от которого у Юнги чешется нос и ему хочется чихать, и уже более знакомый и привычный для него аромат крови с ее металлическим послевкусием, что остается на языке вязким напоминанием.       Он, стараясь не шевелить особо головой и покалеченной рукой, осматривает помещение, примечает добротный книжный шкаф в углу, письменный стол, с аккуратно расставленными на нем книгами и керосиновой лампой, видит небольшой и немного потертый комод, на котором стоят различные целебные зелья, мази и таз, наполненный водой и окровавленными повязками. Вот откуда этот запах.       Если бы его хотели убить, то вряд ли поместили бы в такую чистую комнату, положили в такую удобную постель и стали бы лечить. Эта мысль, пусть и не до конца, но немного успокаивает Юнги и позволяет с некоторым облегчением выдохнуть. Еще рано делать вывод, что он в безопасности, но, видимо, пока, в ближайшее время его не убьют. Это уже что-то.       Юнги закусывает губу и судорожно выдыхает через нос, мысленно восстанавливая в голове последовательность последних событий, которые помнит. Ему не сразу удается это сделать, та часть воспоминаний, что связана с самой Карой, так и остается недоступна ему, и Юнги считает, что это к лучшему, некоторые вещи действительно не стоит помнить. Ему достаточно одного взгляда на туго перевязанное сейчас левое плечо, чтобы понять, что ему ни к чему знать, как именно оно было изувечено, ему даже нет нужды видеть саму рану, вполне хватает и боли, вызывающей головокружение. После все воспоминания спутаны и обрывочны. Юнги помнит въедающийся в легкие горячий воздух, наполненный болью и страданием, помнит своеобразный, резкий запах обожженных огнем волос и кожи, пропитывающий землю, по которой он полз на зов смерти.       Юнги сглатывает и плотно зажмуривает глаза. От этих воспоминаний он тоже хотел бы избавиться, но, похоже, это что-то вроде его наказания, за то, что он сделал. Ему придется помнить и жить с этим. Он навсегда должен запомнить, во сколько ему обошлась и еще, непременно, обойдется его жизнь.       Прислушавшись, Юнги улавливает негромкие звуки в глубине дома, слышит отдаленные шаги, звон склянок и прочие признаки того, что он в этом месте не один. И это тревожит и заставляет подобраться в первое мгновение, но, к счастью, Юнги удается довольно быстро вспомнить, куда именно он переместился, и понять, что было бы довольно странно, не окажись в этом месте никого. Он все еще насторожен, но уже в гораздо меньшей степени.       В конце концов, Юнги заставляет себя медленно сесть, даже несмотря на то, что боль буквально ослепляет его на кажущиеся слишком долгими секунды. Он осторожно ощупывает свое левое плечо здоровой рукой, стараясь дышать глубоко и размеренно в процессе этой процедуры, пусть его и бросает в холодный пот, Юнги должен сам хотя бы примерно оценить нанесенный ущерб. Он выдыхает боль сквозь крепко стиснутые зубы и с замиранием сердца пытается заставить пальцы покалеченной руки двинуться. Когда его указательный и средний пальцы нерешительно дергаются, с губ Юнги срывается действительно жалкий и судорожный выдох, который он просто не в силах сдержать. Его затапливает таким подавляющим облегчением, что голова Юнги сама собой безвольно склоняется, а все его тело сгибается пополам.       Спасибо Вселенной, хотя бы его пальцы двигаются. Если бы он не смог больше играть на пианино… Юнги вздрагивает и поспешно сглатывает, когда слышит шаги за дверью комнаты.       Он чуть расслабляется, когда видит на пороге Ким Седжина, за широкой спиной которого плывут по воздуху склянки зелий и небольшая бадья с водой. Маг застывает на месте, он явно не ожидал застать Юнги в сознании, рот его удивленно приоткрывается, но уже спустя мгновение густые брови мужчины хмурятся в беспокойстве.       - Шуга-ши! – мужчина поспешно подходит к его постели и усаживается на материализовавшийся по мановению его руки табурет. Бадья, побулькивая водой, что едва не расплескивается, приземляется в шаге от него, а пузырьки с зельями, позвякивая, плавно опускаются на комод к другим своим собратьям. – Как ты себя чувствуешь? – спрашивает волшебник с искренним участием в голосе, но тут же чуть морщится и сам же отвечает на свой вопрос, быстро оглядывая своего пациента. – Очевидно, что отвратительно. Но мне нужно знать, насколько отвратительно по шкале от одного до десяти.       Юнги моргает, немного озадаченно глядя на этого человека. Он все еще ощущает себя раздражающе уязвимым из-за своего положения и каким-то образом доброта этого мага делает все только хуже. Потому что это ненормально для мага – проявлять доброту к демонам. И Юнги понял бы, если бы Седжин оказывал помощь неохотно, все-таки Обещание, высеченное на его плече, не дало бы ему оставить Юнги умирать, но Ким Седжин выглядит так, будто судьба Юнги, в самом деле, волнует его, и это очень, очень странно. Юнги уверен, что не сделал ничего, что заставило бы относиться к нему подобным образом.       Взгляд его сам собой опускается на широкие и загорелые руки мага, на одной из которых он с удивлением замечает свое широкое, серебряное кольцо, мягко поблескивающее на свету. Юнги не думал, что маг действительно станет его носить. Какой должник с охотой предоставляет своему кредитору возможность быстро найти себя?       - Хмм… Двенадцать? – задумчиво помычав, неопределенно отвечает он, зарабатывая немного удивленный, но явно одобрительный смешок от волшебника, Юнги понятия не имеет, что такого смешного успел сказать, но теплые глаза волшебника хотя бы перестают так встревожено блестеть, и это хорошо. Юнги всегда становится не по себе, когда кто-то тревожится за него.       - Ну, надо полагать. Ты был без сознания несколько дней, Шуга-ши, и твое плечо... не в самом лучшем состоянии, - с сочувствием произносит маг, покачивая головой. – Я применил все известные мне целебные чары и зелья, но оно все равно заживает очень медленно. Мне жаль, Шуга-ши, - расстроено поджимает волшебник губы. Юнги понятливо хмыкает себе под нос.       - Так и должно быть. Это нормально, когда имеешь дело с ранами, нанесенными демонами, - спокойно заверяет он, и Юнги не знает, что такого удивительного произнес, но отчего-то какие-то из его слов заставляют глаза мага широко распахнуться.       - О, - потрясенно выдыхает мужчина и неловко проводит рукой по шее, в глазах его мелькает какой-то странный, очень уж жалостливый огонек. – Вот оно как. Тогда это имеет смысл.       Юнги внимательно осматривает его, но затем, чуть скривившись от боли, медленно и осторожно склоняет голову в благодарном жесте. Юнги редко, когда делает что-то подобное, он редко благодарит и еще реже опускает голову, и уж тем более не делает ничего из этого по отношению к магам, но ему кажется, что в этом конкретном случае он может сделать исключение. Юнги готов делать исключения для тех, кто сам делает исключения для него, потому что он верит, что должен относиться к людям так же, как они относятся к нему. Это просто… справедливо.       - Спасибо, Седжин-ши, за то, что спас мне жизнь, - говорит он. Ким Седжин поспешно взмахивает руками в воздухе и мотает головой, явно взволнованный и растерянный этим жестом и словами.       - Не надо это… Да и не то чтобы у меня был особый выбор, ты буквально истекал кровью на полу моего кабинета, что мне было делать? – нервно и неловко хмыкает мужчина, взлохмачивая пятерней волосы на затылке. – К тому же, я все еще должен выполнить Обещание, а это сложновато сделать, если его получатель мертв.       Юнги хмурится, поднимает голову и, сощурившись, пристально смотрит на волшебника.       - Не думаю, что все еще могу что-либо требовать с тебя, Седжин-ши. Твой долг более чем сполна выплачен, - и он действительно убежден в этом. Вполне справедливый обмен – жизнь за жизнь. О каких выплатах еще может идти речь?       Ким Седжин чуть улыбается ему, в его взгляде появляется куда больше теплоты, что озадачивает Юнги и заставляет его непонимающе склонить голову набок. Он ведь просто озвучил факты, разве нет? Седжин мягко усмехается и задирает рукав своей туники до плеча.       - Как ты можешь видеть, Шуга-ши, само Обещание так не считает. Так что я все еще тебе должен, - проговаривает он, и да, Юнги видит темно-бурую полосу, обручем стягивающую бицепс мага. Выглядит как старая выцветшая татуировка. У Юнги возникают довольно противоречивые чувства, когда он видит ее на коже этого человека, потому что она кажется каким-то инородным и неестественным пятном, которого не должно быть на этом месте. Но оно есть, и будет там до тех пор, пока Юнги не освободит этого человека от его обязательств. – Что ж, а сейчас давай сменим тебе повязку, Шуга-ши, - опуская рукав, громко хлопая в ладоши и привлекая внимание демона, произносит Седжин. – Сразу предупрежу – будет неприятно и придется потерпеть. Но ты здесь надолго, так что со временем привыкнешь, - материализуя чистые повязки и взмахом руки приманивая нужные ему пузырьки с зельями и мазями с комода, бросает маг.       Юнги замирает и медленно моргает.       - Надолго? – спрашивает он, совершенно сбитый с толку. Мужчина вновь сосредотачивается на нем и невозмутимо кивает.       - Да, твое ранение очень серьезное, Шуга-ши. Понадобится много времени, чтобы залечить его, ты же и сам понимаешь.       Юнги моргает еще несколько раз.       - То есть… ты хочешь, чтобы я остался? – недоверчиво склоняет голову набок Юнги, совершенно не понимая, о чем этот странный человек вообще думает. Как маг может спокойно позволять демону, который даже не связан с ним узами контракта, оставаться у себя дома? Кто вообще так делает? То, что Седжин должен ему Обещание, еще не значит, что Юнги не может убить его. И вообще, разве… разве маги не чувствует отвращение и неприязни к демонам?       - А тебе есть куда пойти, Шуга-ши? – прямо спрашивает маг, лицо его серьезно хмурится. - Очень сомневаюсь, что ты оказался бы в моем доме, будь это так.       И Юнги в действительности нечего на это ответить, потому что это правда. Маги – последние кому он когда-либо доверился бы, но в тот момент у него не было выбора: это было единственное место, где ему помогли бы и где его не стали бы искать демоны. Ни один демон, будучи при смерти, не явится добровольно в обитель мага, поэтому никому из собратьев Юнги не должно прийти в голову его здесь искать. Кажется, его молчание служит более чем красноречивым ответом, потому что Седжин печально усмехается и возвращается к подготовке материалов для перевязки.       - Оставайся здесь, Шуга-ши. Хотя бы пока не сможешь двигать рукой. Я понимаю, что ты не можешь довериться мне, и у тебя нет на это причин, но я, в самом деле, хочу тебе помочь.       - Это может быть опасно. Позволить мне остаться здесь, - предупреждает Юнги, не сводя пристального и изучающего взгляда с мага, который лишь согласно кивает на это, будто не услышал сейчас ничего нового.       - Я дал тебе Обещание, Шуга-ши, так что да, еще тогда я понял, что от тебя будут неприятности, - беспечно улыбается мужчина, в уголках его глаз собираются веселые морщинки. И Юнги, серьезно, не в силах понять, что с этим магом не так, поэтому озадаченно склоняет голову набок, даже не зная, что на это сказать или как отреагировать.       Юнги не может понять, но его плечо разрывается от боли, а магия в его груди жалобно ноет, все еще робкая и искалеченная, этот чуждый ей мир медленно вырывает оставшиеся ее крохи из его груди, и Юнги ничего не может с этим поделать. Он действительно не в том состоянии, чтобы отказываться от помощи. Юнги не любит просить о помощи, возможно, он также не умеет ее принимать, но он понимает, в каких ситуациях просто глупо и бессмысленно отвергать ее. Он горд, но не глуп и не настолько безрассуден, как кажется всем, кому не повезло повстречаться с ним. Поэтому он рвано и устало выдыхает и осторожно поворачивается к магу боком, чтобы ему удобнее было делать перевязку. Седжин улыбается ему краем губ и принимается за дело.

***

      Ким Седжин странный маг. В первую очередь, потому что он хороший человек. Исходя из опыта Юнги, это очень редкое сочетание. Мало какому магу удается оставаться хорошим человеком, обладая всей той силой, что дарована ему от рождения. А еще Седжин относится к нему… не так, как обычно маги относятся к демонам.       Не то чтобы он совсем беспечен, он невольно напрягается, когда впервые застает Юнги в своей кладовой, разглядывающего его запасы зелий, эликсиров и драгоценных камней, и ему явно становится некомфортно, когда в разговоре ненароком затрагиваются некоторые темы, связанные с магами и магическим сообществом, которые небезопасно раскрывать демону, но Юнги понимает, это более чем естественная реакция. Юнги понимает, что нельзя просто взять и выбросить из головы все предубеждения и ужасы про демонов, вбиваемые магам с младенчества. И сам Юнги нашел бы более чем странным и подозрительным, если Седжин был бы в состоянии с легкостью это сделать.       Однако Юнги удивляет, что, несмотря на рефлекторную настороженность, Ким Седжин не сторонится его. Несмотря на всю многовековую историю неоднозначных отношений между магами и демонами, наполненную взаимной неприязнью, предрассудками и озлобленностью, этот маг продолжает тратить свои запасы лечебных снадобий на исцеление Юнги, продолжает беспечно болтать с ним во время перевязок, явно пытаясь отвлечь от боли, продолжает готовить еду и для своего незваного гостя, хотя никто не просил и не ожидал от него подобного. Седжин просто продолжает относиться к нему… как к обычному человеку. Человеку с темным и не особо приятным прошлым, но все же… Это самое близкое к адекватному отношению, что Юнги испытывал на себе в этом мире.       В любой другой ситуации, Юнги предположил бы, что это какая-то очень странная попытка усыпить его бдительность, он предположил бы, что это все актерская игра и этот человек обращается с ним так хорошо из-за личных мотивов. Но Юнги знает, когда ему врут. Он знает, как выглядят люди, которые притворяются. Он знает, какими бы хорошими актерами они ни были. И Ким Седжин не из таких людей.       Понаблюдав за ним внимательно на протяжении многих дней, Юнги приходит к выводу, что этот маг вообще не очень хорош в притворстве и контроле своих эмоций, и это вполне себе объясняет уединенный образ жизни и явное, добровольное отстранение от общины магов и ее деятельности. Невозможно выжить среди магов, если не умеешь носить маски и разговаривать на их витиеватом, полном скрытых смыслов языке, а Ким Седжин, определенно, не умеет. Он достаточно умен, чтобы понимать это, но слишком порядочен и упрям, чтобы пытаться вписаться, что опять-таки – вряд ли играет ему на руку.       Так что, со временем, после долгих размышлений, а у Юнги более чем достаточно на них времени, потому что первые несколько дней своего пребывания в доме волшебника он не в силах встать с постели, Юнги приходит к выводу, что отношение Седжина к нему вполне себе искреннее и продиктовано каким-то врожденным, дефективным человеколюбием, которое, видимо, распространяется, в том числе, и на демонов. Юнги прежде не сталкивался с подобным в этом мире, ему встречались добрые и честные люди, но не маги, поэтому, честно говоря, он немного растерян и сбит с толку. Беспричинное дружелюбие всегда выбивало его из колеи, но участие со стороны мага? Звучит, как что-то противоестественное и полумифическое. Как бесхитростный и доверчивый демон или вампир с аллергией на кровь.       Но Юнги достаточно пережил в своей довольно насыщенной событиями жизни, чтобы понять, что не существует какой-либо абсолютной истины, и, даже если ты с чем-то прежде не сталкивался, это не означает, что существование этого невозможно. То, что Юнги ранее не попадались маги, способные сострадать даже демону, не значит, что они в принципе не существуют. Поэтому Юнги позволяет себе немного, но все же расслабиться и свыкнуться с мыслью, что, возможно, Ким Седжин действительно не причинит ему вреда. Возможно.       Это умозаключение, однако, не избавляет его полностью от постоянного напряжения и настороженности, но это не столько вина Седжина, сколько особенности характера самого Юнги и того образа жизни, который он вел на протяжении… очень долгого времени. Юнги привык быть настороже, привык, заходя в помещение, первым делом оглядываться по сторонам, привык всегда безотчетно искать пути отхода, привык быть готовым к неожиданному нападению и привык к ощущению, будто постоянно находится в опасности. Только благодаря этим привычкам он жив до сих пор, так что Юнги просто не в силах откинуть их или заставить свое тело и сознание работать иначе. И Юнги знает, что пусть он и в относительной безопасности в этом доме, но это не меняет того факта, что его жизнь до сих пор под угрозой. На него все еще охотятся, и это теперь никогда не изменится.       К тому же, Юнги просто банально не нравится сама мысль о том, что кто-то видит его в настолько уязвимом состоянии, и он не может заставить себя не ожидать подвоха, находясь в этом извечно враждебно настроенном по отношению к нему мире. Потому что этот мир слишком плотно ассоциируется у Юнги со страданиями и принуждением, с крепко сжимающим горло, невидимым ошейником, с метками, что клеймом выжигают кожу, с требованиями и приказами, которые у него не всегда есть возможность ослушаться. Юнги не может не воспринимать человеческий мир, как нечто априори негативное и болезненное, ведь практически ничего другого он и не видел в этом измерении, ничего другого оно и не дарило ему, и то, что сейчас он, будучи в таком ослабленном состоянии, находится здесь, в подобном месте не может не нервировать его. Это заставляет Юнги чувствовать себя беспомощным, а это ощущение демон ненавидит всей душой. Той самой ненавистью, которая не приносит ничего позитивного в его жизнь.       Однако, что удивительно, но со временем, Юнги начинает замечать в этом мире вещи, что прежде никогда ему не доводилось рассмотреть как следует. Он впервые наблюдает за закатом от его начала и до конца. Конечно он и прежде видел, как садится солнце в этом мире, он видел это множество раз, но никогда не присматривался к этому явлению и не видел в нем ничего особенного.       Это происходит в тот день, когда Юнги накапливает достаточно сил, чтобы заставить себя впервые с момента своего появления в этом доме встать с постели. Его боль не уменьшается, не становится менее безжалостной и сокрушающей, однако тело Юнги окрепло ровно настолько, чтобы переносить ее без болезненного головокружения, ярких точек перед глазами и вероятности свалиться в обморок. Юнги, опираясь на стену и едва ли не ползком, выходит из предоставленной ему комнаты, больше напоминающей палату в госпитале, насквозь пропитавшуюся запахом крови и лечебных настоев и трав, от которого у демона постоянно закладывает нос. Возможно, поэтому Юнги решает, что больше не может в ней находиться и ему нужно на воздух. На воздух, который не будет так отчетливо и раздражающе напоминать ему о собственной немощности и боли. Кажется, даже стены в его временном пристанище насквозь пронизаны болью Юнги, от которой он уже просто не знает куда деться.       В тот день Седжин отлучается по каким-то своим делам, поэтому Юнги не удивляется, не застав его в доме и не услышав негромких шагов, шума в кладовой или личном кабинете мага, быстрого стука ножа на кухне и прочих повседневных и рутинных звуков, которые слышал на протяжении всего своего вынужденного проживания здесь. И, вероятно, это еще одна причина, по которой он, наконец, покидает свою обитель. Юнги чувствует себя гораздо свободнее и спокойнее, когда в доме никого нет. Это чужой дом, и вряд ли Юнги смог бы об этом забыть, но присутствие законного владельца очень отчетливо напоминает ему об этом, сковывая и заставляя вести себя, как можно более незаметно. Это… неловко. Находиться в положении больного и нежеланного постояльца в доме человека, которого совсем не знаешь.       Он не знаком с планировкой дома, но довольно быстро находит небольшую веранду, выходящую на внушительный и аккуратный задний дворик, где Седжин выращивает ингредиенты для своих зелий. Так Юнги впервые осознает, что этот небольшой домик расположен где-то в горной местности – ему открывается вид на величественные, усыпанные лесами хребты, полукругом нависающие вокруг, на плоские кусочки равнин, раскинувшиеся внизу, на тонкие ленты речушек, вьющиеся по зеленым долинам мимо маленьких, словно кукольных домиков, составляющих крошечную деревушку, и на закат.       Закат, расцветающий лилово-багряным пожарищем на краю горизонта и преображающий все небо, раскрашивающий его в цвета, которые Юнги прежде видел разве что на палитрах художников и картинах. И Юнги не знает, что именно чувствует в то самое мгновение, когда видит это, не знает, что именно рождается в его душе, что заставляет его застыть на месте, не в силах оторвать взгляда от этого зрелища. Юнги не знает, потому что испытывает что-то подобное впервые. Но какое бы название ни было у этого чувства, оно как-то странно сжимает грудь Юнги, лишая дыхания, но, что удивительно, не принося боли. Это необычно. Юнги привык, что все в этом мире только и делает, что приносит ему боль.       Это ощущение не переворачивает ему душу, но, определенно, делает что-то особенное с ней. Потому что в этот самый момент израненная, обожженная его собственным огнем душа Юнги расширяется и, кажется, впервые со дня Кары наполняется чем-то светлым и почти позабытым. Чем-то, что Юнги просто боится назвать вслух, чтобы не сделать это чувство реальным. Потому что только реальные чувства и вещи могут быть потеряны, разбиты и растерты в пыль и только реальное при его потере оставляет болезные раны и шрамы в душе. Юнги плевать на физическую боль, ее можно перетерпеть, с ней можно сжиться, но то, что касается души… Душевная боль – не то, к чему Юнги готов.       Юнги и прежде хотел выжить. Но до этого момента он не был уверен, что делает это, чтобы иметь возможность жить. Изначально он выживал назло всем, кому его существование, по тем или иным причинам, мешало, затем он выживал из простого упрямства, потому что не мог позволить себе умереть после всего, через что ему уже пришлось пройти, а после… после он оставался в живых ради другого человека, ради человека, из-за которого Юнги перевернул вверх дном всю свою жизнь и спалил все мосты, что успел построить.       Однако в это мгновение, наблюдая за алым, изливающимся розовым и фиолетовым солнцем, Юнги впервые приходит в голову мысль, что, возможно, он никогда в действительности не пытался выжить для самого себя. Возможно, он никогда не задумывался о том, хочет ли он сам жить.       Юнги медленно усаживается на один из стульев, стоящих на веранде, и внимательно смотрит на закат. Он не думает о чем-то конкретном, не анализирует собственные спутанные и противоречивые ощущения, но впервые за очень долгое время он чувствует нечто, схожее с умиротворением. У Юнги невольно возникает мысль - если в этом мире есть что-то такое красивое, то, возможно, в нем можно найти еще что-то особенное. У него ведь прежде получалось это делать. Когда он впервые проскользнул в этот мир, он ведь находил в нем много того, что удивляло и восхищало его. Возможно, ему стоит жить ради чего-то подобного? Ради того, чтобы у него была возможность найти такие вещи?       Юнги никогда не считал свою жизнь чем-то драгоценным и стоящим особенного внимания. Может быть, по этой причине он не дорожил ею и не боялся ставить на карту. Очень долгое время он был уверен, что ему действительно нечего терять и поэтому ему не было по-настоящему страшно. И только когда у Юнги появилось нечто, что отравило его ядом надежды и ожиданий, нечто, что пообещало ему расплывчатое будущее, вероятное и эфемерное… счастье, он осознал, каково это – бояться потерять жизнь. Но даже тогда он страшился не самой смерти, он не желал лишаться той надежды, которую смерть, определенно, отнимет у него. Сама жизнь все также мало что значила для Юнги, она имела цену лишь в контексте того, что могла предоставить ему в будущем.       Но теперь… В тот вечер, когда Юнги провожает взглядом последние, жалко угасающие оранжевые всполохи заката, он позволяет себе допустить мысль, что его жизнь может и не ограничиваться только борьбой и ожиданием. Что он может медленно и постепенно наполнять ее вещами, что приносят ему успокоение и радость. Что хотя бы немного, но Юнги может позволить себе жить для себя. Он так много сделал ради того, чтобы выжить, и отныне ему придется сделать еще больше, гораздо больше для этого, и было бы так печально, старайся он так только ради другого человека, которому, очень вероятно, это все совершенно ни к чему. Которому, возможно, даже не нужны подобные жертвы. Который, возможно, никогда не узнает о них.       Юнги вздыхает, по привычке зябко поводит плечами из-за прохладного вечернего ветра, забирающегося под ворот его рубахи, и глухо шипит, когда это движение вызывает новый приступ острой боли. Ему нужно быть осторожным с такими жестами. Но Юнги знает, что однажды привыкнет и у него войдет в привычку не делать никаких резких движений левой рукой. Юнги знает, потому что ко всему можно привыкнуть. И, может быть, когда это, наконец, произойдет, Юнги сумеет смириться. Со своей травмой, с тем, что произошло в том городе и со всем, что привело к этим событиям.       Юнги не умеет смиряться, но это, видимо, тот самый случай, когда ничего другого ему не остается, потому что он не может изменить то, что уже произошло. Он не настолько силен, чтобы искажать время и пространство, да и Юнги никогда не бежал от собственных ошибок. Пусть даже они навсегда теперь уродливым и болезненным напоминанием высечены на его теле. В конце концов, Юнги всегда больше нравились постоянные, оставляющие после себя след вещи, и неважно насколько больно носить на себе подобные отметины. Необходимо уметь нести груз собственных ошибок, необходимо помнить их. Иначе рискуешь раз за разом повторять их снова и снова.       Сумерки медленно окутывают его темным одеялом, скрывая горы и леса вокруг, погружая весь мир во тьму. Юнги слышит стрекот каких-то сверчков в траве, видит огни в далеких, маленьких лачужках в глубине долины, которая просматривается им также хорошо, как и при свете заходящего солнца из-за особенностей его зрения. Он поднимает глаза и пристально смотрит на яркие огоньки золотых звезд, загадочно мигающих на темно-синем небосклоне. Это красиво. И как-то… утешающе? Возможно, звезды – это еще одна из вещей этого мира, которая может ему понравиться. Возможно, это еще одна из вещей, ради которых ему стоит жить.       Он же демон, в конце концов. Ему положено быть эгоистом, так какого черта он не в силах жить ради себя? Юнги не знает, почему просто не способен на что-то подобное, так же, как и не знает, почему должен бороться буквально за все, к чему он неравнодушен, почему ему приходится доказывать Вселенной, что он достоин самых элементарных вещей: спокойствия, друзей, счастья, любви.       Юнги не знает, и, возможно, ему и не нужно это знать, возможно, это один из тех вопросов, который, в действительности, не нуждается в ответе. Возможно, ему просто не повезло, возможно, Вселенная ненавидит его, возможно, у него просто судьба такая, Юнги не имеет представления. Единственное, что он точно знает – в этот момент, в этот вечер ему впервые за очень долгое время удается забыть обо всем: забыть о том, что он сделал, и о том, что еще сделает, забыть, что он уже отдал и что еще отдаст в обмен на свою жизнь. Этот закат дает ему понять, как мало он на самом деле знает об этом измерении. Он дает Юнги понять, что он действительно хочет узнать и увидеть больше.       Он дает Юнги понять, что он, несмотря ни на что, хочет жить.

***

      Ким Седжин, в целом, вполне себе открытый человек, для мага даже слишком открытый. Он не надоедает Юнги, но очень даже не против поболтать, несмотря на то, что в ответ чаще всего получает неопределенное и задумчивое мычание. Он не задает вопросов о ранении Юнги и обстоятельствах, при которых оно было получено, вместо этого предпочитая болтать о своих повседневных делах и заботах. Что-то простое и понятное даже тому, кто совершенно не представляет, какой именно может быть жизнь волшебника.       Седжин говорит о веселых случаях из своей практики, о бытовых казусах, со смехом рассказывает, как маленький Ким Сокджин однажды так сильно захотел увидеть альпаку вживую, что наколдовал себе целое стадо, которое опустошило и ощипало все грядки на заднем дворе безутешного наставника. Рассказывает, как впервые взял мальчика с собой на рыбалку, но Сокджин так сильно был взволнован, что упал в воду, испугался и искрами своей магии распугал всю рыбу на мили окрест. Сокджин, еще несколько дней дулся на Вселенную, реки, скользкие камни и своего учителя, что еще с неделю добродушно подтрунивал над ним, смущая этим инцидентом.       Юнги не знает, почему Седжина не волнует, что он может использовать эти знания в своих демонических замыслах, но он вынужден признать, что эти рассказы все же действительно развлекают его. Кажется, будучи ребенком, Ким Сокджин действительно был забавным мальчишкой. Юнги хотелось бы надеяться, что магический мир, частью которого парень не так давно стал, не слишком сильно его изменит.       То, что Юнги действительно докучает, это то, как хмурится лицо Седжина каждый раз во время очередной перевязки, когда он внимательно осматривает ранение своего пациента, и то, каким пристальным и сочувствующим взглядом он смотрит на Юнги после. Юнги довольно тяжело не закатывать глаза, стоит ему заметить, как Седжин вновь поспешно отводит взор. Мужчина пытается не демонстрировать свою жалость совсем уж откровенно, но у него все плохо по части актерства, так что он более чем очевиден. Юнги надеется, что этот человек не станет вылезать из своей хижины посреди гор, потому что на первом же светском волшебном приеме его сожрут собственные собратья по магии и даже не подавятся.       - Это должно быть очень больно, - осторожно проговаривает Седжин однажды, вновь заматывая плечо Юнги, на которое демон до сих пор так и не решился взглянуть.       Он не хочет видеть свою рану, так и не желающую нормально затягиваться, даже несмотря на все целебные мази и настои Седжина, а также постоянное магическое воздействие. Юнги знает, что это глупо, но ему кажется, словно, увидев изуродованное плечо, он поймет, что все произошедшее с ним было реально. И тот пожар, причиной которого стал сам Юнги, тоже. Разумом он знает это, но увидев своими глазами четкие визуальные доказательства, Юнги, скорее всего, больше не сможет отгораживаться от случившегося. А он не уверен, что пока готов столкнуться с ним.       - Так и есть, - невозмутимо кивает Юнги, без интереса разглядывая новые повязки на своем плече, что уже медленно пропитываются его кровью. Рана постоянно открывается и почему-то это всегда расстраивает и ужасает Седжина. Юнги же уверен, что это нормально. Так и должно быть. Увечья, нанесенные демонами, пронзают до самой души, и нет ничего удивительного, что их заживление – мучительный и длительный процесс.       - Тогда тебе не стоит сдерживаться, Шуга-ши, - нахмурившись, говорит маг, отбрасывая его старые окровавленные повязки в таз с водой. – Если тебе больно – кричи, в этом нет ничего постыдного. Даже странно, что при таком ранении, ты этого не делаешь.       Юнги непонимающе склоняет голову набок, глядя на него, а затем хмыкает и качает головой.       - Ты, определенно, никогда не бывал в демоническом измерении, Седжин-ши. Боль – это не то, что можно беспечно демонстрировать, - он чуть усмехается, когда видит, как мужчина закусывает губу, явно несогласный с этими словами.       - Показывать свою боль – это не признак слабости, - твердо произносит Седжин.       Юнги медленно сжимает и разжимает ладонь левой руки и крепче стискивает зубы, пережидая тянущую и противную боль, разливающуюся по всему его предплечью после этого жеста. Он очень надеется, что она с ним не навсегда, в противном случае, ему будет тяжело играть на пианино. Он все равно будет делать это, при любых обстоятельствах, но хотелось бы, чтобы это было менее болезненно.       - В том-то и дело, - соглашается Юнги задумчиво. - Это не слабость, это – роскошь. Потому что свою боль можно показывать только самым близким. Тем, кто никогда ею не воспользуется.       Он поднимает глаза и спокойно встречается с изучающим и удивленным взглядом Седжина, светло-карие глаза которого наполняются чем-то похожим на сочувствие и понимание. Юнги на самом деле рад, что после этого разговора, они больше никогда не возвращаются к этой теме, словно молча придя к соглашению, что она отныне закрыта и исчерпана.       После этого разговора волшебник становится очень аккуратен в выборе тем. Он никогда не спрашивает Юнги о личном, но сам много рассказывает о себе и человеческом мире. Он немного неловко оправдывается тем, что за последние десятилетия, которые провел, обучая своего ученика, привык постоянно с кем-то общаться, однако всего пару лет назад Ким Сокджин покинул его, чтобы начать собственную магическую практику, и Седжину теперь немного одиноко и непривычно одному в своем небольшом домике. Юнги не уверен, что это правда, он больше склоняется к мысли, что почему-то именно разговоры о его ученике Седжин считает максимально нейтральной и безопасной темой для них обоих. Юнги не знает, почему маг так решил, но он не очень-то против, на самом деле.       Маг не признается в этом, но он, определенно, гордится своим учеником, пусть и постоянно ворчит на него и жалуется, что парнишка совсем редко навещает наставника. Юнги трудно понять подобного рода взаимоотношения, у него никогда не было ни наставника, ни кого-то вроде родителя или ролевой модели, но он знает, что такое привязанность, и знает, каково это - опекать кого-то. Возможно, то, что он иногда ощущает по отношению к Чимину или другим своим младшим, отчасти может быть схоже с чувствами Седжина. Так что, Юнги находит эти разговоры Седжина о его ученике забавными и, по-своему… трогательными. Далеко не каждый маг станет с такой теплотой отзываться о своем подопечном. Как ранее ему и говорил сам Седжин, для магов наставничество - это не такое уж и большое дело, многие из них не очень-то охотно берутся за обучение подрастающего поколения, не желая множить конкурентов.       Юнги был удивлен, когда осознал, что в этом мире с момента их сделки прошло уже много времени, спасенный им мальчик успел вырасти и даже стать достаточно взрослым, чтобы считаться теперь самостоятельным магом. Кажется, только это заставляет Юнги действительно осознать, как сильно отличается течение времени в их мирах. Но Юнги все равно чувствует облегчение, когда слышит об успехах мальчика. Ему сложно представить Ким Сокджина взрослым, в его сознании он навсегда останется тем страдающим от проклятия, умирающим ребенком, отчаянно и доверчиво сжимающим его руку, но Юнги все равно становится легче от осознания, что детство и юность этого парня прошли хорошо после того ужасного случая.       Это позволяет Юнги поверить, что не все его действия и решения обязательно приводят к трагическим последствиям. После того, как он сжег целый город ему тяжело было поверить в это, но такое напоминание… помогает Юнги вспомнить, что он способен не только убивать и ломать чужие и свою жизни.       Юнги не может сказать точно, он так и не привыкает к слишком быстрому течению времени в этом мире, но Седжин уверяет его, что проходит около трех недель, когда демон, наконец, понимает, что может заставить свою левую руку чуть приподняться. Это движение все еще вызывает боль, но уже более притупленную и терпимую. Боль уже давно стала постоянной константой, сопровождающей каждый вздох Юнги, так что он уже почти привыкает к ней и учится делить с ней одно тело, как делит его со своей магией. В конце концов, ко всему со временем привыкаешь, и не то чтобы боль была чем-то новым и ошеломляющим для Юнги, так что сжиться с ней – не самое сложное.       Теперь, когда его рука перестает висеть мертвым грузом, а открытая, зияющая рана на его плече затягивается достаточно, чтобы перестать кровоточить после очередного неловкого движения, Юнги начинает продумывать план своих дальнейших действий. Ему нужно каким-то образом дать знать Чимину и Суран, что он жив, нужно понять, как выжить, когда он вернется в родной мир, а ему придется это сделать, хочет он того или нет.       Это измерение каждую минуту вытягивает из него магию, обменивая ее на воздух и возможность просто существовать в чужом для демонов мире. Седжин делится с ними своими магическими камнями, наполненными его магией, но Юнги не может опустошать их бесконечно. И пусть Седжин явно не имеет ничего против его затянувшегося проживания, и спокойно позволяет Юнги, мающемуся от скуки, наблюдать за тем, как он варит зелья, с охотой рассказывает о разных растениях и травах, что выращивает, даже показывает, как вырезать различные фигуры и узоры из дерева и как обрабатывать металлы, чтобы получить красивые заготовки для будущих амулетов и оберегов, Юнги понимает, что не может оставаться в этом доме слишком долго.       В конце концов, это может быть опасно. Юнги не хочется подвергать такому риску человека, который помог ему. Будучи демоном, Юнги привык платить по счетам, и приводить опасность и смерть в дом человека, предоставившего ему приют – такая себе плата за спасение жизни.       Поэтому в один день после довольно продолжительных размышлений, Юнги просит Седжина задержаться за столом после ужина. Волшебник удивленно поднимает брови, Юнги никогда прежде сам не инициировал разговор, но согласно кивает, испаряет грязную посуду взмахом руки и выжидающе придвигается ближе на своем стуле, показывая, что он готов слушать. Юнги тяжело вздыхает, не зная, с чего именно начать, поэтому он решает сказать все прямо, без всяких хождений вокруг да около.       - Я решил, что попрошу у тебя в качестве Обещания, Седжин-ши, - произносит он, сжимая руки вместе и внимательно наблюдая за магом.       Седжин заметно напрягается после этих слов, его широкие плечи распрямляются, он сглатывает и нервным движением оттягивает воротник своей туники, словно ему мгновенно становится жарко. Теплые глаза его немного темнеют, но он поспешно откашливается и старательно пытается взять себя в руки и не показать, насколько взволновала и встревожила его эта фраза.       - Хорошо, отлично. Что же ты хочешь попросить, Шуга-ши? – немного торопливо спрашивает он, отвратительно неестественно маскируя нервозность. Этот человек просто не умеет нормально врать. Он настолько плох в этом, что Юнги вообще не понимает, как Седжин, будучи волшебником, сумел дожить до своих лет. Юнги уверен, что в его родном мире Седжин не продержался бы и пары лун.       - Душа, - произносит Юнги, пристально и настойчиво глядя магу в расширяющиеся от ужаса глаза.       Седжин медленно моргает, опускает взгляд и отрывисто откашливается. На несколько минут в комнате повисает напряженная и тяжелая тишина. Юнги отчетливо слышит, как стрекочут на улице сверчки, и невольно удивляется, сейчас еще не настолько поздно для них, но, с другой стороны, что он вообще знает о человеческом мире? Не так уж и много, как он выяснил недавно.       - Ты хочешь забрать мою душу, Шуга-ши? – осторожно спрашивает Седжин, не поднимая глаз, голос его немного дрожит, самую малость, и Юнги должен отдать ему должное, это очень… спокойная реакция. Любой на его месте был бы в ужасе от одной только мысли о подобном, а Седжин даже все еще может составлять слова в предложения. Это похвально. Может, этот человек и не умеет толком врать, но у него вполне себе устойчивая психика. Хотя это Юнги усвоил еще давно. Мало какой маг смог бы спокойно засыпать, зная, что через стенку лежит высший, несвязанный какими-либо обязательствами и контрактами демон.       - Нет, не твою, - качает головой демон. Седжин резко поднимает голову, лицо его непонимающе хмурится, а рот приоткрывается. Юнги тяжко выдыхает. Наверняка, маг подумал, что от него требуют убить кого-то. И технически так оно и есть, но все равно забавно, что этому странному магу такое требование кажется куда более возмутительным, чем, если бы ему приказали убить себя. – Я хочу, чтобы ты вырвал мою душу и спрятал ее в этом мире. Там, где никто и никогда ее не найдет.       Рот Седжина открывается еще шире, и это довольно забавное выражение, только вот Юнги как-то не очень настроен сейчас смеяться, потому что он более чем серьезен. Он обдумывал и формулировал данную идею несколько дней, так что это действительно взвешенное и окончательное решение, пусть даже в это довольно сложно поверить. Маг встряхивает головой, черты его лица непонимающе кривятся, отражая шок и крайнее волнение.       - Но… зачем? – выдыхает он, совершенно растерянно и почти даже потерянно. Юнги невозмутимо покачивает головой, потому что ответ ведь более чем очевиден.       - Потому что я не хочу умирать, - просто отвечает он, по привычке пожимая плечами и морщась на мгновение от острой боли, что пронзает его. Кажется, ему нужно прекратить уже так делать.       Седжин серьезно и очень долго разглядывает его, и Юнги понятия не имеет, что именно он пытается увидеть или понять для себя, но не мешает и не торопит его. Сам Юнги уже принял для себя решение и не изменит его, у него было достаточно времени, чтобы обдумать все это, а вот у Седжина – нет. Не то чтобы у мага есть какой-то выбор, на самом деле. После того, как просьба произнесена вслух, поклявшийся не может отказаться от ее исполнения, Обещание заставит его осуществить ее, хочет он того или нет, однако Юнги не настолько жесток, чтобы не дать Седжину возможность поразмышлять как следует.       Юнги понимает, что решиться на подобное не просто, даже тому, кто должен будет провести операцию. Это не та магия, что применяется в быту каждый день. Это древний, крайне сложный и непредсказуемый вид магии, практика которого запрещена магической общиной, и обращаться к нему слишком рискованно для всех участников процесса. Пусть Седжин и не может отказаться, но он должен четко осознавать риски и иметь возможность уложить эту мысль в голове.       - Я правильно понимаю, что ты хочешь, чтобы я отделил твою душу от тела и спрятал где-то в этом, человеческом мире? – произносит маг медленно, с расстановкой, постукивая пальцами по столешнице в такт своим словам. Он хмурится, будто то, что он сейчас произнес, не имеет в его представлении никакого смысла, и выжидающе поднимает глаза на Юнги.       Демон раздумывает мгновение, откидывает с глаз темную челку и спокойно кивает.       - Да, именно этого я и хочу, - подтверждает он. Седжин хмурится еще сильнее.       - Шуга-ши, ты же понимаешь, насколько это опасно? И жить без души… - волшебник ежится, словно от одной только мысли об этом его пробирает озноб, и качает головой. – Ты уверен, что… что нет никаких других способов? Отделять душу… я никогда не делал ничего такого, – в глазах его мелькает почти что мольба, понятное дело, что Седжин не хочет брать на себя такую огромную ответственность. Никто не захотел бы.       Все прекрасно знают, что повреждение души – хуже физического ранения, оно меняет существо безвозвратно, превращая лишь в тусклую и беспомощную оболочку себя прежнего. И Юнги тоже отлично знает это, более того – он видел, как именно подобное происходит. Он знает, что произойдет, если Седжин в процессе извлечения совершит хотя бы малейшую ошибку. Потерять тело для демона – не такое уж и большое дело, но вот что касается души… Однако он все равно невозмутимо мычит и кивает головой.       - Это мое желание, Седжин-ши. Тебе придется справиться, - припечатывает он, плавно поднимаясь на ноги и давая таким образом понять, что разговор окончен.       Седжин недовольно кусает губы, на лице его появляется какое-то странное, почти болезненное выражение. Наверное, это обидно – Седжин так долго нянчился с плечом Юнги и выхаживал его, только для того, чтобы собственноручно вынуть душу из этого неблагодарного тела. Какая ирония. Юнги находит, что данный поступок более чем соответствует демоническому чувству юмора, даже несмотря на то, что он не планировал этого, выглядит действительно почти как издевательство.       - Неужели все настолько плохо? Неужели в твоем мире у тебя все настолько плохо, Шуга-ши? – спрашивает волшебник, крепко сжимая свои широкие ладони вместе. Юнги удивленно останавливается и смотрит на мужчину, губы которого упрямо и решительно поджаты в тонкую линию, а в глазах мелькают тревожные огоньки.       Юнги моргает и медленно выдыхает. Он не обязан ничего объяснять, и ему не хочется, честно говоря, это делать, но Юнги кажется нечестным промолчать в такой ситуации. Ким Седжин приютил его, попытался вылечить, он общался с Юнги, чего никто из магов никогда не делал. И Юнги не может отмахнуться от подобного.       - Да, именно настолько, - произносит он размеренным и ровным голосом. Юнги сглатывает и поспешно отводит глаза, не желая сейчас видеть лицо Седжина. - Я не знаю, что может произойти, когда я вернусь в свой мир, так что спрятать душу здесь – возможно, единственный способ для меня остаться в живых.       Юнги слышит какой-то гулкий и судорожный вздох, но все равно не поворачивает головы. На очень, очень долгие мгновения в воздухе повисает тишина, не такая, что повисла прежде, несколько минут назад. Эта тишина наполнена размышлениями и кислым ощущением тревоги и жалости. Юнги чуть кривится и осторожно растирает занывшее плечо, стараясь надавливать на рану не особенно сильно. Возможно, теперь оно будет болеть каждый раз, когда он будет чувствовать негативные эмоции или дискомфорт. В таком случае, Юнги придется очень часто терпеть эту боль.       - Хорошо, Шуга-ши. Мне не нравится эта идея, но если это спасет тебе жизнь… - медленно проговаривает Седжин, и когда Юнги смотрит на него, то видит смирение и беспокойство на лице мага, которые невольно заставляют уголки его губ приподняться. Все-таки этот волшебник очень, очень странный. Беспокоиться о Юнги бессмысленно. Потому что он выживет. В этот раз, он тоже выживет, также как выживал все это время до сих пор.       Юнги не знает, что произойдет в будущем. Точнее он не знает всего, что произойдет в будущем. Однако он отлично понимает, что у него объективно нет шансов выйти победителем в войне, которую он начал. Не то чтобы ему вообще есть до этого какое-то дело, у него изначально не было стремления победить, он ввязался во все это не для того, чтобы доказать свою правоту и даже не ради власти или какой-либо материальной выгоды. Но это не значит, что он может позволить себе сдаться и умереть, только потому что ему не нужна победа. Он не может, и не только из-за того, что не умеет сдаваться.       Просто пока Юнги не имеет права умереть. Пока ему еще рано умирать.       Так что он выживет. И если для этого придется остаться без души, если его телу придется умереть ради этого… Что ж, Юнги готов заплатить эту цену, потому что уже заплатил очень много, просто чтобы дожить до этого момента. Было бы глупо умереть после всего, что он уже сделал, чтобы выжить.       Юнги не может позволить себе умереть, когда у него все еще есть ради кого и чего жить.