stay magic

      Перемещение с Чимином отличается от того, к чему Сокджин привык. Не сильно, но все же. Он чувствует иррациональное беспокойство и неуверенность, когда слишком отчетливо осознает, что не Юнги ведет его через сплющенное магией пространство и время этого мира, и отчего-то эта мысль заставляет его легкие сжиматься в процессе этой неприятной процедуры будто бы гораздо истеричнее, чем обычно, а сердце биться испуганнее и еще более неровно. И, скорее всего, в этом нет вины Чимина. Демон не виноват в том, что не так настойчиво и уверенно тянет Сокджина за руку, не так стремительно протаскивает его через густой сироп межпространства, как делает Юнги, чтобы как можно быстрее покончить со всем этим и уменьшить дискомфорт Сокджина от подобных перемещений, насколько только возможно.       Сам Чимин не делает ничего плохого или неправильного. Просто он не Юнги, а Сокджин не в силах еще кому-либо довериться настолько безоговорочно и всецело, чтобы шагнуть следом за ним на незнакомую и отчасти враждебную его природе территорию. Только поэтому ему с трудом удается подавить панику, что волной захлестывает его, стоит ему только вновь попасть в это странное место, наполненное непроглядным туманом, тьмой и спрессованным, тяжелым и отчего-то обжигающе горячим воздухом. Если бы Юнги не сжимал в это мгновение его вторую руку, Сокджину, возможно, было бы куда сложнее совладать с собой и он, скорее всего, сразу же поддался бы панике. Но он чувствует, как Юнги стискивает его руку, чувствует его ласковую и успокаивающую магию, согревающую ему ладонь, и это делает весь тот процесс более… терпимым. В достаточной степени, чтобы он оставался относительно спокоен.       Перемещение с Чимином кажется Сокджину дольше, чем любое из тех, что ему приходилось переживать с Юнги. Сокджин не знает, с чем это связано, может быть, защита поместья Ан Хёвона слишком сильна и даже его собственному демону тяжело через нее прорваться, а, может, Чимин всегда перемещается таким образом, однако, когда Джин, наконец, чувствует под своими ногами твердый пол, вместо зыбкой невесомости, когда он вдыхает полной грудью воздух, которого был лишен, кажется, целую бесконечность, у него в глазах уже успевает потемнеть, что не самый лучший знак, насколько ему известно. Сокджин делает рваный, судорожный и жадный глоток кислорода, болезненно расправляющий его легкие, сгибается пополам и упирается руками в собственные колени, часто моргая и пытаясь таким образом прогнать яркие мушки, что пляшут у него перед глазами.       Давненько он не чувствовал ничего подобного. Он был уверен, что так и не привык к таким перемещениям, но теперь он понимает – он действительно не привык к демоническим перемещениям, он привык перемещаться именно с Юнги, а это, оказывается, совершенно разные вещи. С Юнги вся это процедура воспринимается совсем иначе. С Юнги у Сокджина совсем не возникает мыслей, что он может задохнуться в процессе таких путешествий или потеряться в этом странном, полуреальном пространстве.       Пытаясь выровнять дыхание, Сокджин невольно задается вопросом, а как сами демоны переносят все это? Они чувствуют все то же самое, но просто привыкли к подобному или же эта процедура не вызывает у них каких-либо сложностей? И если перемещения в пределах этого мира представляют собой вот это, на что же тогда похоже перемещение из одного измерения в другое? Сокджин не думает, что ранее когда-либо думал об этом, но теперь ему, в самом деле, становится интересно. Но ему, по крайней мере, становится немного понятнее, почему никто из представителей человеческого мира за столько столетий так и не смог попасть в другое измерение. Даже если бы маги выяснили, как это делать, осуществить подобное, скорее всего, было бы просто физически невозможно.       Сокджин благодарно выдыхает, когда ощущает, как знакомая широкая рука успокаивающе поглаживает его по лопаткам, помогая ему вновь прочувствовать собственное тело и безмолвно заверяя, что он в самом деле выбрался из того пугающего места и может начать дышать. Магия Юнги привычным теплом разливается по его венам, согревая легкие и помогая дыханию Джина восстановиться. Она всегда делает для него что-то подобное, и Сокджин все никак не может перестать удивляться тому, что у нее получается так эффективно и быстро успокаивать его. Словно это нечто естественное, словно именно для этого она и была рождена, специально для того, чтобы поддерживать и утешать Джина всякий раз, как он чувствует себя уязвимым, слабым, растерянным, напуганным или просто уставшим. Хотя, конечно же, это не так. Магия Юнги принадлежит только ему одному и выполняет только его желания, просто это удивительно – насколько сильно она подходит Сокджину, насколько ему привычно чувствовать ее в своих венах и насколько она заботлива по отношению к нему.       И, возможно, это то, что магия делает иногда – она отражает истинные чувства своего хозяина, защищает его и все, что ему особенно дорого. Всех, кто ему дорог. Сокджин уверен – его магия готова делать для Юнги то же самое. Она кинется защищать Юнги еще до того, как сам Сокджин успеет попросить ее об этом, потому что она связана с Юнги не менее тесными узами, чем со своим владельцем. Потому что она знает, насколько Юнги важен Сокджину, и потому что и для нее самой Юнги также очень важен. Но если магия Сокджина любит Юнги какой-то доверчиво-восторженной, безусловной любовью, то отношение магии Юнги к Джину напоминает своей заботой то, что люди называют «материнской нежностью», спокойным, но все равно опекающим и ласковым теплом. И порой Сокджин не знает, как реагировать на подобное, как реагировать на магию Юнги, что укутывает его собой, оборачивает в согревающее одеяло, под какое обычно в страхе прячутся маленькие дети от воображаемых монстров. Порой Сокджина сбивает с толку такая нежность.       Сокджин поворачивает голову в сторону демона и чуть улыбается, давая понять, что он в порядке. Судя по тому, как недоверчиво осматривает его Юнги и как хмурятся брови демона после этого жеста, улыбка Джина достигает максимально противоположного результата.       - Прости, Сокджин-ши, я не знал, что ты плохо переносишь подобное, - слышит Джин виноватый голос Чимина рядом, к которому тут же оборачивается.       Он рад, что его зрение перестает быть настолько сильно размытым, и он видит уже не какую-то смазанную, бесформенную кляксу, а вполне себе четкое лицо демоненка, но то, что Чимин действительно выглядит по-настоящему подавленным, нравится Джину уже гораздо меньше. Брови парнишки жалостливо приподнимаются, а короткие пальчики нервно теребят и дергают манжеты его свитера. Сокджину кажется, еще немного и парнишка их порвет на лоскуты. Честно говоря, Сокджин еще никогда не видел Чимина таким взволнованным и взвинченным, и это понимание невольно заставляет его напрячься. Потому что, насколько он успел понять, обычно Чимин хорош в сокрытии эмоций и не демонстрирует своих переживаний и волнений, так что тот факт, что сейчас он не в силах их скрыть, вызывает у Сокджина тревогу.       - Ничего страшного. Мне просто нужна пара секунд, - заверяет демона Джин, поспешно помахивая рукой в воздухе, ему не хочется, чтобы Чимин чувствовал себя плохо из-за чего-то подобного. Тем более он даже не врет, ему действительно станет лучше через какое-то время, ему просто нужно отдышаться, так что Чимину нет нужды так обеспокоенно рассматривать его своими поблескивающими серебром глазами и так виновато кусать свои пухлые губы. Хотя Сокджин более чем уверен, что беспокойство демона вызвано не только его состоянием в данный момент. Очевидно, что не только им.       - Вы и без того заставили меня ждать. Не думаешь, что это невежливо, заставлять своего кредитора тратить на себя еще больше времени, Сокджин-ши?       Сокджин невольно вздрагивает, когда слышит этот вкрадчивый, лениво растягивающий отдельные звуки, равнодушный голос. Он чувствует, как напрягается рядом с ним Юнги, чувствует, как демон успокаивающе сжимает его плечо, будто пытаясь безмолвно заверить таким образом, что он рядом, видит, как Юнги придвигается ближе, чуть заслоняя его собой. И даже, несмотря на то, что метка их связи медленно начинает холодить его кожу, наполняясь яростью Юнги, Сокджин все равно ощущает, что паника и растерянность, на одно короткое мгновение все же пронзающие его, стоит ему только услышать этот голос, медленно отступают. Прикосновения Юнги и его магия, как всегда, развеивают их, не позволяют сознанию Джина сосредоточиться на негативном. Он рвано выдыхает, пытаясь сфокусироваться не на собственных истеричных мыслях, подозрениях и дурных предчувствиях, а на том тепле, что расцветает в его груди, когда он в очередной раз сталкивается с готовностью Юнги защитить его. Это помогает Сокджину быстро прийти в себя, отбросить в сторону совершенно ненужное сейчас волнение и поспешно расправить плечи.       Ан Хёвон – не тот человек, перед которым ему следует демонстрировать свою слабость. Это просто жалко – показывать собственную беспомощность тому, кто и без того имеет в данный момент безграничный контроль над твоей жизнью. К тому же, Сокджин отлично понимает, что этот маг обязательно использует подобное против него, даже если и не сейчас, то позже, когда Сокджин совсем не будет этого ожидать.       На самом деле, эта мысль даже немного успокаивает Джина, так как напоминает, что Ан Хёвон, по его же собственным словам, предпочитает извлекать выгоду из всего, что каким-либо образом попадается ему на глаза. Он ищет пользу для себя во всем, а значит очень маловероятно, что он вызвал Сокджина для того, чтобы заставить его убить себя каким-то особенно кровожадным и болезненным способом. В этом ведь не будет особой пользы для Ан Хёвона и не принесет ему никакой выгоды. Верно же?        Сокджин знает, что его собственная жизнь – не самое худшее, что Ан Хёвон может с него запросить, но старается сейчас об этом не думать, не подбрасывать своему и без того разбушевавшемуся из-за нервозности воображению еще больше пищи для построения ужасных теорий и предположений. Какой смысл накручивать себя сейчас? Сокджин и без того ощущает, как буквально звенит от напряжения магия в его венах, ему приходится то и дело растирать между пальцами мелкие, блестящие искры, с едва слышным треском вырывающиеся из него вопреки желанию и не больно, но неприятно жалящие кожу Сокджина.       - Мое время стоит дорого, к тому же у меня сегодня, на редкость, отвратительное настроение, так что не советую испытывать мое терпение, - холодно бросает Ан Хёвон, когда Сокджин, наконец, полностью выпрямляется, нервно откидывает со лба челку и поднимает на него глаза.       Сокджин мгновенно узнает это место. Это та странная оранжерея-кабинет, заставленная разнообразными цветами и живыми растениями, правда сейчас она выглядит совершенно иначе, чем в его прошлое посещение. Тогда, насколько Джину помнится, вся эта комната была залита ярким солнечным светом, проникающим через прозрачные стены и крышу, и больше походила на обитель странного исследователя-ботаника, чем на рабочий кабинет могущественного мага. Сейчас же она производит на Сокджина совершенно другое впечатление.       Он знает, что в данный момент вечер, но через стеклянные стены кабинета и его купол Джин видит глубокую ночь, темные, едва различимые в полутьме силуэты деревьев с голыми, лишенными листьев ветвями и как-то зловеще поблескивающие нездоровым, блеклым светом ненастоящие звезды на ненастоящем небе. Если прежде это место напоминало красивую, хрустальную клетку посреди полудикого летнего леса, то теперь оно кажется на удивление небезопасным пристанищем, ненадежной, прозрачной конструкцией, окруженной враждебно настроенными и пугающими дебрями, от которых она совершенно не в силах их защитить. Оно похоже на стеклянный короб, который вот-вот сомнет и раздавит эта черная, глухая ночь. И их вместе с ним.       Сокджин знает, что это все – иллюзия. Знает, что этого леса, этих деревьев, этой темноты, даже этого неба, что он может с трудом разглядеть, запрокинув голову, не существует, но все равно с дискомфортом поводит плечами и немного оттягивает высокий воротник водолазки, натирающий ему шею. Ан Хёвон явно сделал все, чтобы его посетителям стало как можно тревожнее, оказавшись в этом месте сегодня, и, надо признать, он более чем преуспел в этом деле. Сокджин даже не может с точностью сказать, что именно настораживает и напрягает его сильнее всего, что заставляет все его естество опасливо всполошиться, но Джин уверен - даже если бы самого Ан Хёвона не было бы сейчас в комнате, желание Сокджина убраться отсюда как можно скорее не стало бы меньше. Потому что что-то в недружелюбной и зловещей атмосфере этого кабинета заставляет его чувствовать себя беспомощной и напуганной мышью, угодившей ненароком в ловушку.       Большая часть кабинета утопает во тьме этой странной и неприветливой ночи, но пространство у рабочего стола освещено ярко горящим камином, оранжевые языки пламени в котором причудливо и оживленно изгибаются, едва сдерживаемые прутьями каминной решетки. Обычно Сокджину нравится смотреть на огонь, он находит нечто успокаивающее в треске поленьев, которые неторопливо пожирает пламя. Ему всегда казалось, что камины придают обстановке ощущение уюта и тепла, напоминают о чем-то родном и близком к семейному очагу. У наставника Сокджина в доме был камин, и в детстве Джин проводил много времени, наблюдая за завораживающим танцем огня в нем, особенно в темные, зимние, бесконечно долгие ночи, когда маленький домик в горах окутывало снегом по самые окна, и все вокруг погружалось в какое-то сказочное и умиротворяющее безмолвие. А в последние месяцы камин напоминает Джину о тех нескольких днях, что они с Юнги провели у давнего друга его учителя в попытках узнать как можно больше о создании искусственной Сферы. Сокджин отчетливо помнит, как красиво подсвечивал огонь темные глаза Юнги, наполняя их оранжевыми и желтыми отблесками, и раскрашивая бледную кожу демона в теплые оливковые и рыжеватые оттенки, пока он сидел совсем близко к пламени, закутавшись в плед с чашкой неизменного кофе в руках. Это были очень мирные и уютные вечера. И порой Сокджин задумывается, был ли он влюблен в Юнги уже тогда? Потому что, сейчас спустя время, ему все чаще думается, что он влюбился задолго до того, как вообще позволил себе задуматься о том, что именно чувствует.       Но огонь, что горит в камине в этой комнате, навевает ассоциации совершенно отличные от домашнего уюта и тепла. Сокджин видит, как беспорядочно и рвано извивается в нем пламя, наполняя комнату каким-то болезненно интенсивным, но все равно будто темным, неправильным, оранжевым светом, и заставляя все предметы вокруг отбрасывать гротескные, огромные и сюрреалистичные тени, внушающие Сокджину ощущение навязчивой тревоги и смятения, заставляющие его подсознательно съеживаться. Пламя будто недовольно беснуется, заключенное в кирпичных стенках камина, из-за чего все вокруг освещается неравномерно и криво, что мешает Сокджину как следует разглядеть обстановку вокруг, которая помимо того, что кажется теперь таинственно-зловещей, претерпела на самом деле не такие уж и сильные изменения со времен его последнего визита сюда.       Сокджин краем глаза выхватывает скрытые в темноте стеллажи с книгами, мягкие кушетки и кресла, притаившиеся у стен оранжереи, глухо журчащий фонтан в середине комнаты, рыбки в котором все также подсвечивают воду слабым фиолетовым светом, но даже они будто испуганно жмутся к бортикам фонтана, стараясь спрятаться от чужих глаз. Джин быстро облизывает пересохшие губы и сосредотачивает свое внимание на самом Ан Хёвоне. Мужчина сидит за своим внушительным рабочим столом, что теперь стоит в паре шагов от камина, и, задумчиво нахмурив брови, поигрывает бокалом, в котором переливается темно-рубиновым алое вино. Сокджин с трудом сдерживается и не вздрагивает под холодным и хищным взглядом этих равнодушных и расчетливых глаз, которые из-за неровного пламени камина кажутся Сокджину еще темнее и бездушнее, чем в их прошлую встречу. Вообще лицо мужчины, половина которого из-за неоднородного освещения остается в тени, кажется более заостренным и еще сильнее напоминает Джину хищную птицу.       Ан Хёвон неторопливо ставит бокал на стол, сцепляет руки перед собой в замок, переплетая длинные пальцы вместе и опираясь локтями на столешницу. В манжетах его строгой, застегнутой под самое горло черной рубашки блестят золотые запонки с камнями янтаря, отражающими огненные всполохи оранжевого пламени. Тщательно зачесанные назад темные волосы, да и весь вид в целом, напоминают Сокджину утонченных и холодных чеболей из дорам, которые всегда ходят в брендовых костюмах и даже спать ложатся с идеальной укладкой, но которых точно не бывает в реальной жизни. На таких смотришь и понимаешь, что это не реальный человек, а просто гипертрофированный образ на экране, которому тяжело сопереживать. Есть в Ан Хёвоне что-то такое же карикатурно неестественное, но при этом все равно отдающее нотками небрежного изящества, величия и полного сознания собственной значимости, которые не позволяют хоть немного расслабиться в его присутствии. Аура этого человека подавляюща, и в моменты, когда он не считает нужным надевать свою отстраненно-вежливую улыбку глубоко светского мага и демонстрирует то подлинное равнодушие, которое испытывает, кажется, ко всем и вся, становится очевидно, что расслабляться рядом с ним – фатально. В такие моменты Ан Хёвон излучает ту самую необъяснимую холодную опасность, от которой невольно бегут мурашки по рукам, хотя, казалось бы, на это нет никаких весомых причин. Сокджин уверен – даже если бы он не знал, что именно представляет собой этот человек, не имел бы ни малейшего понятия, чего от него ожидать, он все равно сейчас, стоя перед ним, чувствовал бы то же самое.       Честно говоря, когда Сокджин приглядывается повнимательнее к этому магу, ему невольно думается, что Ан Хёвон действительно не похож на живого человека. Если отбросить в сторону всю ту тревогу и настороженность, что порождает его тяжелый, слишком прямой и холодный взгляд, забыть про ту ауру опасности и превосходства, окутывающую этого человека, Сокджин не может найти в нем каких-то других выразительных черт, что оживляли бы его лицо и образ. Сейчас, когда Ан Хёвон не прикрывается своей маской тяжкого и наносного светского добродушия и не одаривает всех вокруг снисходительным глумлением, Сокджину он кажется очень усталым, но безжизненным манекеном: его глаза пусты, на лице отражается нечто похожее на скуку и легкое нетерпение, а движения выглядят какими-то автоматическими и замедленными. И Сокджин, честно говоря, не знает, какой Ан Хёвон пугает его больше всего: ядовито-вежливый, издевательски безжалостный или как сейчас задумчиво-отстраненный и расчетливый. Сокджин не может определить, какой из них наиболее опасен, поэтому не знает, насколько должен быть осторожен сейчас. Потому что, честно говоря, все вариации этого волшебника кажутся смертоносными и жестокими, особенно сейчас, когда буквально держат его жизнь и волю в своих руках.       - Шуга-ши, ты можешь не волноваться, я не собираюсь вас сегодня убивать, так что прекрати сверлить меня таким взглядом. Это невежливо, - тяжко вздыхая и качая головой, будто разговаривает с несмышленым ребенком, произносит Хёвон, переводя свой взгляд с Сокджина на демона рядом с ним.       Джин видит краем глаза, как чуть сужаются глаза Юнги, видит, как их взгляд становится холодным и угрожающим, почти таким же ледяным, как и то немного нервирующее ощущение, что распространяется от их общей метки по предплечью Сокджина, вызывая легкое, но уже почти привычное онемение на его коже. Юнги явно неосознанно сильнее сжимает плечо Сокджина, и это почти больно, Джину приходится поспешно закусить губу, чтобы подавить болезненный выдох, что едва не срывается с его губ. Он знает, что Юнги тревожно. По нему, как всегда, когда он этого хочет, ничего не заметно, однако Сокджин видит это в его напряженной и прямой спине, упрямо поджатых губах и твердом, прямом взоре, которым он прошивает Ан Хёвона, словно желая заморозить его до смерти силой мысли. Джин видит все это, поэтому его собственные тревоги и страхи отступают куда-то далеко в его сознании, так как самым важным для него автоматически становится необходимость успокоить Юнги. Это неосознанное желание, потребность, которая загорается в нем в ту же секунду, стоит ему заметить беспокойство своего демона. В конце концов, это вполне естественная реакция, когда тот, кого ты любишь, встревожен.       Джин мягко прикасается кончиками пальцев к запястью демона и передает ему немного своей магии, всего несколько обеспокоенных искр, что на короткое мгновение подсвечивают изнутри тонкую бледную кожу Юнги, прежде чем раствориться в крови и магии демона. Это ничтожно малое количество энергии, но этот жест выполняет свою первостепенную задачу – он привлекает внимание Юнги и заставляет парня посмотреть на Джина. В этом тревожном и недобро всколыхивающемся свете пламени, что расчерчивает все вокруг неровными тенями, лицо Юнги как-то странно освещается лишь наполовину, но Сокджин все равно отчетливо видит его глаза. Он всегда видит его глаза.       Сокджин невольно с некоторым облегчением выдыхает, обнаруживая обычные зрачки, не вертикальные и не демонические. Это значит, что Юнги владеет собой более чем в достаточной степени, чтобы вести конструктивный диалог. Сокджин не сомневается, что даже в гневе, Юнги будет на это способен, но все равно ему становится легче от осознания, что демон сейчас встревожен не настолько, чтобы потерять самообладание. Это внушает надежду, что вся эта ситуация не так сильно безнадежна, как рисует Сокджину его воображение. Пока она не так безнадежна.       Сокджин не знает, что именно видит Юнги на его лице, о чем именно оно ему сообщает, но это явно что-то важное, раз черты демона становятся мягче, а хватка на плече мага заметно ослабевает. Сокджин успевает заметить, как парень отрывисто и успокаивающе кивает ему, прежде чем вновь сосредоточиться на Ан Хёвоне.       - Я – демон, Хёвон-ши, так что плохо знаком с этикетом магов, - проговаривает он, и Сокджин ощущает что-то сродни гордости, когда тон демона остается ровным и спокойным настолько, что его с легкостью можно было бы назвать равнодушным. Джин знает, что при желании Юнги умеет отменно держать себя в руках, но он сомневался, что в этот раз у него возникнет такое желание.       - Да, кое-кто сегодня мне уже об этом напомнил, - Ан Хёвон как-то странно и криво фыркает, на короткое мгновение взгляд его оживает, наполняясь неподдельным раздражением, которое, однако, испаряется так же поспешно и неожиданно, как и появляется.       Сокджин замечает, как быстро успевают переглянуться между собой Юнги и Чимин. Джин не знает точно, почему ему так кажется, но он почти уверен, что демоны в этот момент обменялись по своей телепатической связи какой-то информацией, по крайней мере, он видит, как хмурится Юнги на секунду и как Чимин нервно поджимает пухлые губы, выражение его лица становится еще более встревоженным, чем было прежде. Сокджин старается не зацикливаться на этом наблюдении, но у него не очень хорошо получается, потому что их лица совсем не внушают ему оптимизма.       Ан Хёвон тем временем устало потирает переносицу и небрежно взмахивает рукой в воздухе. Напротив его стола тут же появляется кожаное кресло темно-коричневой расцветки, простое, но вполне комфортное на вид.       – Садись, Сокджин-ши. Я достаточно гостеприимен, чтобы не заставлять тебя обсуждать условия выполнения твоего Обещания стоя, - он выразительно указывает на кресло, к которому Сокджин, после некоторого колебания все же подходит.       Его корежит от понимания, что для Юнги ничего подобного не было подготовлено, что означает – в понимании Ан Хёвона Юнги не более чем слуга, который не имеет права сидеть, пока господа-маги говорят о важных делах. Сокджин морщится от этой мысли, но все равно с неохотой усаживается в кресло, которое недовольно скрепит под ним. Он просто быстро выслушает, какую ужасную и невероятно сложную услугу затребует от него Ан Хёвон, и они с Юнги уберутся из этого слишком огромного кабинета, в котором все кажется каким-то гротескным и ненастоящим, и вернутся домой, где начнут думать над тем, как выпутаться из этого бардака. Мысль о доме немного ободряет и позволяет Сокджину медленно выдохнуть вибрирующий в его легких от волнения и нервов воздух.       – Чимин, ты же уже выполнил свое поручение, почему ты до сих пор здесь? – холодно спрашивает Хёвон, поднимая неживые глаза на розоволосого демоненка.       Чимин едва заметно вздрагивает, однако, когда он поворачивается к своему хозяину, лицо его разглаживается, все следы тревоги и беспокойства стираются с него без следа, оставляя после себя только невозмутимую и непроницаемую профессионально-безликую маску. Сокджина начинает подташнивать, когда он видит ее, потому что тот, кого он наблюдает сейчас рядом с собой – не Чимин. Джин лишний раз убеждается, что поддразнивающий, любящий смущать его и устраивать мелкие пакости, игривый и непостоянный Чимин, нравится ему гораздо больше, той безжизненной пародии на его знакомого, что он лицезреет в данный момент.       - Вы не давали мне разрешения уйти, - сгибаясь в идеальном уважительном поклоне, отвечает Чимин ровным и пустым голосом, в котором совсем нет эмоций. Сокджин стискивает подлокотники кресла, его рука вновь пульсирует от холода чужой злости, но на этот раз у Джина возникает достаточно трудностей с контролем собственного негодования, так что он не обращает на глухую ярость Юнги внимания.       - Все в этой комнате знают, как сильно ты любишь принимать решения самостоятельно, Чимин. В конце концов, отчасти именно благодаря твоей самостоятельности Сокджин-ши сейчас здесь, - хмыкает Ан Хёвон, чуть покачивая головой. Его тон обманчиво-весел, но глаза остаются холодными и безжизненными, как у рептилии.       Сокджин видит, как уже заметно вздрагивает Чимин, несмотря на то, что на лице его не двигается ни один мускул, разве что глаза на короткое мгновение сверкают серебром, но это настолько недолгое мгновение, что эту вспышку с легкостью можно было бы принять за причудливый отсвет огня, если бы Сокджин уже не видел прежде этих серебряных всполохов в моменты, когда Чимина охватывали слишком сильные эмоции. Джин поджимает губы, ему хочется заверить демона, что это ни в коем разе не его вина, Чимин не виноват в том, что Сокджин связан узами Обещания, но он знает, что нет смысла говорить что-то подобное при Ан Хёвоне. Сейчас не время и не место. К тому же, Чимин, наверняка, и сам прекрасно это понимает. Юнги прав – Чимин не такой ранимый, каким может показаться.       – Иди и выполняй свои обязанности, Чимин. Твои друзья позже расскажут тебе, о чем мы тут говорили, - небрежно отмахивается Хёвон, чуть морщась, словно Чимин что-то вроде надоедливой мухи, которая раздражает, но не настолько, чтобы тратить реальные усилия на ее уничтожение.       И что странно, вместо того, чтобы безропотно послушаться, Чимин с явным вопросом в глазах смотрит на Юнги, будто спрашивая у него совета, как поступить. Это короткий и быстрый взгляд, но Сокджин все равно успевает его заметить, потому что внимательно наблюдал за Чимином последнюю минуту. Юнги даже не шевелится и не смотрит в его сторону, но Сокджин уверен, что они вновь ведут мысленный диалог, потому что Чимин едва заметно, отрывисто кивает спустя мгновение, будто получив какое-то подтверждение, и только после этого низко кланяется Ан Хёвону и с легким свистом развеивается в воздухе. Сокджин очень хочет спросить у Юнги, что именно происходит, но отодвигает эти вопросы пока в сторону, сейчас это не самое важное и у него, к сожалению, есть дела более насущные.       Он нервно ерзает в кресле, из-за чего оно, конечно же, противно скрипит, и сплетает вместе свои искривленные пальцы в попытке заставить растревоженную в нем магию утихомириться и перестать жалить его вены истеричными электрическими разрядами. Сокджин не хочет нервничать, не хочет настолько очевидно демонстрировать Ан Хёвону, что он почти что в ужасе от всего того разнообразия мерзких вещей, которые Хёвон может сейчас заставить его сделать, что его напрягает понимание собственной беспомощности и невозможности отказаться, что само отсутствие выбора пугает его даже больше неизвестности. Однако это не так-то просто - взять себя в руки, когда в его голове назойливым и стремительным торнадо вертятся предположения одно хуже другого о том, что именно ему нужно будет исполнить.       Сокджин знает – чего бы этот мужчина ни пожелал, это не будет что-то простое и безобидное. Это обязательно нанесет кому-нибудь непоправимый вред, причинит кому-то страдания, просто потому что это то, что происходит, когда Ан Хёвону чего-то хочется. Чьи-то жизни всегда разрушаются, когда дело каким-то образом касается этого мага. И Сокджин меньше всего на свете желает становиться орудием в руках такого человека и выполнять грязную работу для него, но, судя по тому, как злорадно и болезненно сжимает клеймо Обещания его бицепс, медленно накаляясь и обжигая кожу Джина по мере того, как усиливается его неприятие всей этой ситуации, у него, видимо, действительно нет выбора.       Джин поворачивает голову в сторону, когда ощущает движение позади себя, Юнги невозмутимо и почти скучающе оглядывается вокруг, а затем взмахом руки наколдовывает себе кресло рядом с Сокджином, в которое, прямо глядя Ан Хёвону в глаза, демонстративно садится. Сокджин медленно моргает, уголки его губ подрагивают, он с трудом сдерживает улыбку, которая так и норовит растянуть его рот. Это выходка настолько в стиле Юнги, что когда Джин видит вызывающе бесстрастное выражение на лице демона, он невольно ощущает что-то похожее на успокоение. То, что Юнги даже в такой ситуации не изменяет себе, заставляет Сокджина медленно выдохнуть.       - Ты, видимо, забыл, сколько у тебя сегодня посетителей, Хёвон-ши. Я решил, что было бы невежливо указывать тебе на твою ошибку, поэтому сам вызвал себе кресло. Я вновь нарушил какое-то правило этикета? – отвечая на тяжелый и испытывающий взгляд волшебника, проговаривает Юнги совершенно спокойно, без какой-либо ярко выраженной эмоции в голосе, более чем откровенно показывая, насколько ему в действительности плевать на извращенные и больные предубеждения Ан Хёвона и его возможную реакцию на собственные действия.       И Юнги, пожалуй, в самом деле, может позволить себе подобное поведение. В прошлую их встречу с Ан Хёвоном Сокджин и Юнги оба были вымотаны и обессилены, однако сейчас ситуация совершенно иная, и, вздумай волшебник напасть на них, они способны будут защитить себя. И да, Сокджин связан с Хёвоном узами Обещания, но это не означает, что Джин не может при желании причинить своему кредитору вред. Он может. Он мог бы даже убить его, если бы разница их магического потенциала не была настолько ощутима. И в таком случае Обещание всего лишь стало бы неотъемлемой частью Сокджина, его несмываемым клеймом, которое со временем начало бы увеличиваться в размерах, захватывая и очерняя с каждым годом его кожу все больше и больше. Говорят, со временем некоторые невыполненные Обещания превращаются в проклятия, медленно отравляющие своего носителя, постепенно и неторопливо умертвляя его плоть и заражая душу и магию. Сокджин читал об этом в старинных книгах, но никогда не видел вживую, настолько Обещания, на самом деле, редкое явление среди магов, к тому же, обычно мало кому получается его не выполнить. Ведь Обещание заставляет свою жертву исполнить себя. При условии, что оно, конечно же, озвучено вслух.       Ан Хёвон несколько секунд задумчиво рассматривает Юнги, спокойно закинувшего ногу на ногу в своем любимом бордовом кресле, а затем неожиданно ломано усмехается краем рта и качает головой, с каким-то недоверчиво-снисходительным выражением на лице, которое Сокджину мгновенно хочется стереть, настолько раздражающе оно смотрится.       - Было бы неразумно ожидать от демона хороших манер. В конце концов, ваш вид славится тем, что его представители не знают своего места и всегда покушаются на то, чем не в праве обладать. Так что это нормально, Шуга-ши. Это нормально для демона – быть невежественным и грубым, - почти успокаивающим тоном произносит Хёвон, изгибая тонкие губы в пустой и неискренней улыбке.        Сокджин хмурится, но поджимает губы, сдерживая раздраженные возражения, что едва не срываются с его языка. Всего несколько минут. Ему нужно потерпеть всего несколько минут. Они узнают, что этой скотине понадобилось, и уйдут из этого отвратительного места. Незачем все усугублять.       Юнги в притворной задумчивости склоняет голову набок и медленно мычит себе под нос, глаза его освещаются белыми огнями, хотя взгляд остается холодным.       - Покушаются на то, чем не в праве обладать? Хм, уверен, тебе, Хёвон-ши, очень это знакомо, не так ли? – неторопливо, будто смакуя слова, говорит Юнги, глядя куда-то поверх головы мага, словно разговаривая больше с самим собой, чем с ним. – Если желать чужого - это отличительная черта всех демонов, делает ли тебя подобное желание ближе к нашему виду, как думаешь, Хёвон-ши?       И именно эта фраза явно задевает Ан Хёвона за живое. Сокджин видит, как искажается лицо мага, как на нем, впервые с момента их появления в этом кабинете, отображаются неподдельные и искренние эмоции. Не самые приятные, но все же они заставляют бездушные и пустые темные глаза волшебника зажечься возмущением, а рот искривиться в отвращении. Сокджин не знает, какая у Ан Хёвона история с демонами и есть ли вообще какая-то особенная причина его ненависти к ним или же, как и большинству магов, ему просто привили пренебрежение к этим существам еще в самом начале его жизни. Сокджин не знает, но очевидно, что небрежное замечание Юнги попадает прямо в точку. И хоть Хёвон быстро берет себя в руки и вновь придает своему лицу спокойное и пустое выражение, они с Юнги оба видели эту короткую вспышку, и Сокджин получает какое-то мстительное удовольствие, видя злость и раздражение этого человека. Возможно, близкое общение с Юнги так сказывается на нем, но Сокджин больше склоняется к мысли, что он просто сам по себе не святой и не может не порадоваться, когда человек, принесший столько страданий и боли в этот мир, ощущает недовольство.       - Я хотя бы принадлежу этому миру, Шуга-ши. Ты же даже не имеешь права здесь находиться, - с расстановкой, явно стараясь не дать воли слишком сильным эмоциям, проговаривает Хёвон. Его тяжелый, темный взгляд настойчиво сверлит Юнги, но демон лишь спокойно улыбается самыми уголками губ, глядя на него.       На лице Юнги отражается откровенное злорадство и, кажется, это действительно первый раз, когда Сокджин видит его таким. Юнги очень похож в этот момент на тех демонов, что обычно описывают в своих полных нетерпимости пособиях волшебники, и… Сокджину не должно это настолько сильно нравиться, но он, к собственному изумлению, понимает, что, видимо, слаб к такому Юнги. Он, похоже, слаб перед демонической стороной Юнги в той же степени, что и перед его нежной и игриво поддразнивающей. И, возможно, ему пора уже перестать удивляться тому, что едва ли не каждый день ему нравится что-то новое в этом парне. Потому что, говоря откровенно, Сокджин уже устал удивляться.       - Хёвон-ши, вы же понимаете, что именно я вызвал его в этот мир? Так что он имеет право находиться здесь. Потому что таково было мое желание, - вмешивается Сокджин, поспешно отводя глаза от Юнги и конценрируясь на Ан Хёвоне. Если он этого не сделает, его мысли уплывут совсем не в ту степь, а он немного не в той ситуации, чтобы думать о подобном. Все-таки Юнги, как всегда, слишком отвлекающе действует на него.       - Что ж, возможно, не мне учить тебя, Сокджин-ши, как обращаться с демонами. Этому тебя должен был научить твой наставник, так что, вероятно, это его просчет, что сейчас ты не имеешь представление, как ставить своих слуг на место, - медленно проговаривает Хёвон, ритмично постукивая указательным пальцем по столешнице стола и впиваясь своим хищно-расчетливым взглядом уже в Сокджина. Джин ощущает, как негодующе всколыхивается в нем его магия после этого замечания, как нагревается его кровь, когда этот человек упоминает его учителя. Сокджин может многое стерпеть, очень многое, на самом деле, но не тогда, когда о его покойном наставнике говорят в подобном ключе. – В том, что он был небрежен, воспитывая тебя, нет твоей вины, Сокджин-ши.       Сокджин впивается ногтями в подлокотники кресла, и на долгое мгновение он испытывает такую подавляющую злость, что ему кажется - он действительно не сможет сдержаться и набросится на этого волшебника, который улыбается ему кривой и совершенно безжизненной улыбкой. Джин резко вздрагивает и поспешно смаргивает собственный гнев, когда чувствует уверенное прикосновение прохладных пальцев к своей руке. Он поворачивается в сторону Юнги, который, склонив голову набок, внимательно заглядывает ему в глаза, безмолвно спрашивая, в порядке ли Сокджин. И когда Джин видит знакомые и такие успокаивающие белесые огни в этих темных глазах, он медленно выдыхает, а его плечи сами собой немного расслабленнее опадают. Он и не осознавал, насколько напряжен до этого момента. Юнги чуть крепче сжимает его руку и продолжает настойчиво смотреть на него, пока Сокджин не усмехается краем губ и не кивает ему, давая понять, что все нормально. Это просто злость и раздражение, было бы странно не испытывать чего-то подобного в присутствии Ан Хёвона, так что об этом не стоит волноваться.       Но все же это трогательно. То, что Юнги, как обычно, пытается в первую очередь успокоить его, игнорируя собственную ярость, что льдом опаляет предплечье Сокджина. Метка их контракта пульсирует от холодной злости Юнги, но демон лишь крепче стискивает ладонь Джина, переплетает их пальцы, и без слов напоминает магу, что он не один. Джин рвано втягивает в легкие воздух. Он не знает, честно, не знает, чем именно заслужил кого-то настолько невероятного, как Юнги. За свою жизнь он совершил так много плохих вещей, что не рассчитывал и не ожидал чего-то действительного волшебного в своей жизни, но затем появился Юнги и… Сокджин не имеет представление, честно говоря, что ему делать с таким подарком судьбы.       - Ты хотел затребовать с Сокджина свое Обещание. Так, может, перейдем уже к делу и покончим со всем этим? – разворачиваясь к Хёвону, произносит Юнги, не скрывая нетерпения и раздражения в голосе, в котором к тому же мелькают откровенно стальные нотки.       Он не отпускает руки Сокджина и продолжает сидеть вполоборота к нему, явно не собираясь отодвигаться в сторону или отстраняться, и каким-то образом понимание этого факта согревает Джина изнутри и заставляет кончики его ушей потеплеть. То, что Юнги, определенно, не волнует, поймет Ан Хёвон, насколько они близки или нет, что для него важнее в этой ситуации дать Сокджину почувствовать себя хотя бы немного комфортнее, заставляет что-то напоминающее горячую смесь благодарности, нежности, восхищения и довольства разлиться в груди Сокджина.       Ан Хёвон очень выразительно поднимает одну бровь, окидывая взглядом их переплетенные руки, затем лицо его презрительно морщится на мгновение, а губы изгибаются в кривой и довольно злой усмешке. Сокджин угадывает по расчетливому блеску в глазах этого человека, что он делает определенные выводы относительно их отношений и уже мысленно прикидывает, как именно может использовать эту информацию в будущем. Ему с трудом удается побороть желание спрятать их с Юнги руки себе за спину, запрятать их чувства подальше от глаз этого человека, потому что это не то, что ему стоит видеть. Эта любовь – самое дорогое, что было у Сокджина за всю его долгую жизнь, он не хочет, чтобы кто-то подобный Ан Хёвону вовлекал ее в свои мерзкие интриги и пытался использовать в своих целях.       - Хм, думаю, этого стоило ожидать. Судя по тому, что я слышал о тебе, Сокджин-ши, у тебя всегда были довольно странные предпочтения, - с пренебрежением хмыкает Ан Хёвон, и покачивает головой. Сокджин щурится, но никак не комментирует эти слова, он не уверен, что именно вызывает презрение Хёвона – то, что Юнги - демон или мужчина. И, на самом деле, Сокджин и не хочет знать, ему не нужно мнение Ан Хёвона относительно его отношений, поэтому он и не задает никаких вопросов. – Однако, ты не совсем прав, Шуга-ши. На самом деле, мы уже перешли к делу, потому что Ким Седжин имеет непосредственное отношение к моему Обещанию, - на этот раз взгляд мужчины становится острым и впивается в Сокджина, прошивая насквозь и невольно парализуя его, потому что в нем есть нечто настолько безжалостное в своем равнодушии, что Джин начинает чувствовать легкое головокружение и тошноту, его охватывает очень дурное предчувствие.       - Учитель? Какое… при чем здесь он? – слабо выдыхает Сокджин, с трудом заставляя свои губы двигаться. В это мгновение он более чем сбит с толку, растерян и отчасти напуган, потому что… Это же просьба Ан Хёвона. Сокджину точно не понравится ее содержание. Ему уже не нравится то русло, которое принимает их разговор, и интуиция подсказывает Джину, что дальше будет только хуже.       Но что именно этому человеку могло понадобиться от волшебника, который умер десятилетия назад? В голове Сокджина мгновенно возникает так много предположений, что ему приходиться крепче сжать руку Юнги, надеясь таким образом хоть немного успокоить себя и заставить сосредоточиться. Он почти сразу чувствует тепло чужой магии, что ласково и утешающе прокатывается по его венам, и медленно выдыхает через нос. Это помогает, конечно же, это помогает и немного отвлекает Джина, потому что магия Юнги не может не умиротворять его, но даже она сейчас не в силах полностью избавить его от напряжения в этот момент.       - Я думал использовать твое Обещание на что-то более весомое и полезное, Сокджин-ши, но так уж вышло, что мне срочно понадобилась одна вещь, которой, по счастливому совпадению, обладал Ким Седжин в свое время, - небрежно взмахивая рукой в воздухе, принимается объяснять Ан Хёвон. Он на мгновение морщится, будто вспоминая о чем-то досадном или неприятном, но быстро стирает это выражение с лица, вновь возвращаясь к снисходительной манере общения. Огонь в камине вновь как-то нервно всколыхивается, раскрашивая часть его лица угрожающими и недобрыми тенями. Сокджину становится очень не по себе. – Но сейчас Ким Седжин мертв, и единственный способ найти эту вещь – покопаться в его записях и тайниках. Седжин прожил порядочно по магическим меркам, так что не мог не оставить после себя кое-какое наследство. Все мы маги делаем это – ведем дневники и документацию, создаем секретные лаборатории и магические хранилища, запертые на тысячу хитроумных замков. Уверен, что и у твоего учителя, Сокджин-ши, было что-то подобное. В конце концов, он был хорошим зельеваром и специалистом по артефактам, после него, скорее всего, осталось много разных исследований и проектов. И ты, как его единственный ученик, наверняка знаешь, где он их спрятал или как их найти, - Ан Хёвон произносит все это будничным и невозмутимым тоном, будто в его словах нет ничего особенного и возмутительного.       Будто это нормально - заставлять ученика отдавать кому попало исследования своего покойного учителя. И это откровенно бесит Сокджина и заставляет его до боли закусить нижнюю губу. Его многое выводит из себя в этой ситуации и многое пугает, но он позволяет из всего того спутанного клубка эмоций, что чувствует сейчас, именно злости захватить его первой. Потому что злость лучше страха и беспомощности. Злость заставляет действовать, злость маскирует и притупляет все остальные чувства. Злость – то, что ему сейчас необходимо, чтобы не развалиться на части прямо в этом дурацком, скрипучем кресле.        В магических кругах подобная просьба считается откровенно отвратительной и неэтичной. Дело даже не столько в присвоении интеллектуальной собственности другого человека, в магической общине почти все делают что-то подобное в том или ином виде, дело в том, насколько нагло и открыто это было сказано. Как небрежно и обыденно. Ан Хёвон буквально заявил, что Сокджин должен перерыть вещи своего умершего наставника и отдать ему то, над чем его учитель, возможно, работал десятки лет. И Сокджин очень сомневается, что его наставник захотел бы, чтобы результат его трудов попал в руки такого человека, как Ан Хёвон. И пусть формально, согласно завещанию Седжина, все его имущество перешло во владение Сокджина, и Джин может распоряжаться им, как ему заблагорассудится, но Сокджин сам ничего не трогал в доме наставника со дня его смерти, и он не думает, что данная ситуация - подходящий повод сделать это.       По правде говоря, после похорон учителя он вообще не переступал порога дома, в котором вырос. Он просто не мог заставить себя это сделать. И сейчас Ан Хёвон требует от него чего-то подобного. И это так неправильно. Так неправильно то, что впервые за долгие годы Сокджин должен будет посетить это место ради чего-то такого. Не потому что сам этого захотел, не ради того, чтобы, наконец, навести порядок в доме наставника или хотя бы навестить его могилу, а ради выполнения желания Ан Хёвона, ради спасения собственной жизни от тисков Обещания. Это как-то… жалко и трусливо. Заявляться в это место спустя столько лет лишь из таких эгоистичных мотивов.       Стараясь сдержать ту бурю очень противоречивых эмоций, что сплетаются в нем в запутанный клубок, Сокджину невольно приходит в голову мысль, что ему, возможно, действительно было бы легче убить кого-то, чем вновь посетить это место. И его, может быть, ужаснула бы эта мысль, будь он в состоянии думать рационально, но в это мгновение он не может, так что позволяет ей беспрепятственно мелькнуть в своем сознании, и даже не особо винит себя за нее. Потому что для него вернуться в это место по тяжести почти равнозначно убийству. Слишком много воспоминаний, которые Сокджин не хочет возрождать в своей памяти. Слишком много боли связано с этим домом, чтобы Сокджин был в силах это вынести. Он думал, что с годами ему стало лучше, что он пережил и перерос это, что он достаточно повзрослел, чтобы быть в силах мужественно столкнуться с собственным прошлым, но сейчас он понимает – это совсем не так. От одной только мысли, что ему придется вернуться в место, с которым у него связаны самые лучшие и самые болезненные воспоминания его детства и юношества, ему становится дурно, его пальцы прошивает нервная и тревожная дрожь, а дыхание комом встает в горле, так что на несколько секунд ему кажется, что он просто не может дышать.       Сокджин не думает, что сможет сделать это. Боль, что огнем сковывает его плечо, красноречиво напоминает, что ему придется это сделать, ему придется дать Хёвону то, что он попросит, но в это мгновение Джин действительно не верит, что в силах пройти через это. Он не думает, что когда-либо будет готов пройти через это.       - Какая именно вещь тебе нужна, Хёвон-ши? – Сокджин отвлекается от того роя мыслей и эмоций, что охватывает его, когда слышит рядом с собой спокойный голос Юнги, который явно задает этот вопрос, поняв, что Джин сейчас не в том состоянии, чтобы продолжать разговор.       Сокджин моргает и только в этот момент ощущает теплую магию Юнги, что обеспокоенно обнимает его за плечи, будто молча вопрошая, что именно с ним происходит и почему ему так страшно и грустно. Сокджин не может сейчас ответить, но его собственная магия, жалобно съежившаяся в его груди, доверчиво тянется к знакомому теплу чужого волшебства, жмется к ней, словно в поисках приюта и защиты, и Джину становится немного завидно. Ему тоже хочется сделать что-то подобное в эту минуту. Прижаться к Юнги, свернуться клубочком в его объятиях и позволить ему спрятать себя от всего этого огромного и страшного мира. Но Сокджин понимает, что это так не работает. Невозможно сбежать от мира и самого себя. Он пытался и знает, что это не работает. Можно лишь на время забыться, заглушить собственные воспоминания, но не более. Сокджин знает, что Юнги сможет спасти и защитить его от многих вещей, но не от этого. Он не сможет спасти Джина от самого себя.       - Ничего такого очень уж важного или секретного, - скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку своего кресла, отвечает Хёвон. – Всего лишь душа.       - Душа? Какая еще душа? – хмурится Сокджин, удивленно вскидывая голову и совсем не понимая, что именно этот человек имеет в виду. Его наставник давно умер, его душа покинула этот мир десятки лет назад, так что ее просто больше не существует. О какой душе идет речь?       Сокджин чувствует, как вздрагивает рука Юнги, которую он все еще сжимает, словно спасательный круг, и поспешно поворачивается к нему, слишком уж резкое это было движение. Будто Юнги ударило током. Лицо демона застывает непроницаемой маской, и это заставляет Сокджина нахмуриться сильнее. Он достаточно хорошо знает этого парня, чтобы понять, что такая реакция - не очень хороший знак. Сокджин хочет спросить, но он отлично понимает, что сейчас не самый лучший момент, чтобы делать это, к тому же голос Ан Хёвона отвлекает его, заставляя сосредоточиться на его ответе.       - Ох, так ты не в курсе, Сокджин-ши. Видимо, твой учитель не посвящал тебя в свою не совсем законную деятельность, - задумчиво проговаривает Хёвон, внимательно рассматривая Сокджина, будто считывая его реакцию. – Я слышал, вы были близки, но, видимо, не настолько уж и сильно, - эти слова тупым ножом проходятся по сердцу Сокджину, но он не позволяет себе поморщиться или как-то иначе показать, что они действительно задевают его. Он и без того показал сегодня слишком много слабостей Ан Хёвону. – Что ж, это немного усложняет для тебя дело, Сокджин-ши. Но лично мне, честно говоря, все равно, как ты будешь выполнять свое Обещание, так что меня не волнует, насколько тяжело тебе будет, - разводит руками в стороны мужчина и, не дожидаясь их с Юнги реакции, продолжает: - Видишь ли, довольно давно, когда еще мой учитель был жив, Ким Седжин однажды попросил его о помощи. Он искал всю существующую информацию по древней, запрещенной магии, и особенно был заинтересован в обряде, позволяющем отделить от тела живого существа его душу. Он не делился с моим наставником подробностями, но явно был серьезно настроен провести этот обряд. В конце концов, мы все знаем, что волшебники редко когда интересуются чем-то настолько серьезным только из любопытства.       Глаза Сокджина широко распахиваются от изумления, а рот чуть приоткрывается, потому что… Его учитель не упоминал ни о чем подобном. Конечно, Сокджин понимает, что, как и у любого мага, у его наставника было много секретов и тайн, однако он и не предполагал, что Седжин был заинтересован в такого рода практиках. Древняя магия запрещена не без причины, это более чем опасное волшебство, к тому же душа - слишком хрупкая и малоизученная материя и проводить с ней какие-либо манипуляции крайне рискованно, гораздо опаснее, чем с сознанием и воспоминаниями. Потому что жить с поврежденной психикой и памятью еще возможно, но вот как жить с поврежденной душой?       На самом деле, Сокджин даже не знает точно, насколько фатальны и губительны подобные повреждения, данные операции относятся к такой древней и малоизученной области магии, что в магическом сообществе даже сейчас о ней не так уж и много известно. По крайней мере, согласно официальным источникам, о ней почти нет информации. Но Сокджин знает, что это не правда. Изучая архивы в резиденции Главного мага Сеула, он видел целый отдел, посвященный древней магии, в котором хранились книги, считающиеся давным-давно либо утраченными, либо уничтоженными. Однако в то время у Сокджина не было ни желания, ни необходимости интересоваться этим видом магии, так что он не занимался их изучением. Он не думал, что когда-либо ему могут понадобиться знания подобного рода, и еще он даже предположить не мог, что его наставник располагал ими, ведь… именно Седжин в свое время со всей серьезностью говорил ему, насколько древняя магия опасна. Именно Седжин говорил ему, что он никогда не должен прибегать к этим практикам.       Сокджин хмурится и чуть склоняет голову набок, тщательно обдумывая эту информацию. Если его учитель действительно решился на что-то подобное, на это должна была быть очень весомая причина. Ким Седжин был осторожным человеком, который ни за что не поставил бы чужую жизнь под угрозу из-за какого-то дурацкого эксперимента. Если его учитель прибегнул к запрещенной древней магии, значит это была из ряда вон выходящая ситуация, и он не видел иного решения. Однако, даже если и так… Сокджин все равно не может поверить, что его наставник действительно решился провести подобный ритуал. Как вообще можно решиться приговорить кого-то на существование без души? Сокджин даже не уверен, что жить без души в принципе возможно, если честно. К тому же, он не верит, что Седжин поступил бы насколько жестоко с кем-либо.       - Не знаю, получилось ли у него, но я почти уверен, что он преуспел. Ким Седжин был крайне способным магом, он сумел бы добиться многого в магическом обществе, если бы был более гибким в общении и не придерживался довольно своеобразных взглядов, - рассуждает Ан Хёвон, как бы между делом. Сокджин медленно выдыхает, в очередной раз за этот вечер проглатывая глухое раздражение, что поднимается в его душе после этих слов. – И так уж получилось, что сейчас мне необходима эта душа, поэтому я хочу, чтобы в качестве своего Обещания, ты, Сокджин-ши, нашел ее для меня. Если у твоего учителя действительно получилось отделить чью-то душу и сохранить ее, ты единственный, кто сможет понять, где именно он ее спрятал.       Сокджин судорожно сглатывает пересохшим горлом, когда ощущает, как болезненно стягивает клеймо Обещания его руку, как огнем прошивает оно все существо Джина, властно сминая его волю и угрожающе сжимая сердце своими когтистыми лапами. Магия внутри него тут же ощетинивается в попытках защитить его, но беспомощно разбивается о стальные клешни нерушимых чар, которые лишь сильнее впиваются в его сердце после этих бесплодных попыток. Сокджин резко втягивает в себя воздух, насильно заставляя собственные легкие расправиться. Он понимает – это что-то вроде предупреждения или приставленного к горлу ножа. Связь просто напоминает ему о его обязанностях следовать условиям соглашения. Ан Хёвон озвучил свою просьбу, и Сокджин обязан ее выполнить, хочет он того или нет.       Что ж… это еще не самое худшее, если так подумать. Сокджин пытается заставить себя рассуждать именно в таком ключе. Ан Хёвон мог попросить его умертвить сотни людей или создать еще одно Кровавое Святилище, мог попросить его придумать опасный артефакт, что унес бы сотни жизней за раз, или обеспечивать его ядами до конца жизни. Он мог придумать что-нибудь и похуже, так что просьба, которую он озвучил Сокджину сейчас – наверное, самое безобидное, что только могло прийти Хёвону в голову, и Джину следовало бы радовать этому, однако… Он крепко сжимает свободную руку в кулак и вновь с некоторым удивлением замечает, как странно вздрагивает Юнги, когда он сильнее стискивает его ладонь. Словно Сокджин выводит его из задумчивости этим прикосновением.       - Но даже если у него и получилось… что если этой души уже давно нет? Прошло столько лет, откуда нам знать, что она до сих пор в целости и сохранности? – спрашивает Сокджин, отворачиваясь от совершенно непроницаемого лица Юнги, по которому он, как бы ни старался сейчас, не может понять, что именно так сильно беспокоит и напрягает демона. Юнги почти не шевелился последние несколько минут и даже толком не моргал, и это внушает определенные опасения.       - Ох, я уверен, что она до сих пор существует. В конце концов, это душа демона, которая изначально была рождена не в этом мире. Так что наше измерение не может просто взять и принять ее. Если Седжин смог отделить ее и спрятать, то она до сих пор должна спокойно дожидаться своего хозяина или того, кто сможет воспользоваться ею иначе.       Сокджин хмурится еще сильнее, потому что эта информация запутывает его только больше и ничего в действительности не проясняет. Зачем его наставнику вообще понадобилось лишать души демона? Хотя… если кто и мог бы пережить операцию подобного рода, то только разве что демон. Душа демона не так сильно связана с телесной оболочкой, как душа любого обитателя человеческого мира, именно поэтому демоны с такой легкостью могут при желании менять свою внешнюю форму и меньше страдают от физических повреждений. Но это все равно не объясняет… ничего, на самом деле.       - Демона? Откуда… откуда вам вообще известно, что это была душа именно демона? – озадаченно выдыхает Джин, отчаянно пытаясь сложить в голове все куски этого странного пазла, где отчего-то ни одна из деталей просто не состыковывается с другой. Как будто Сокджин держит в руках куски от совершенно разных картин, но ему каким-то образом нужно собрать их в один рисунок. Это все просто не имеет смысла и не соответствует тому, что он знает о Седжине и его образе мышления.       Ан Хёвон улыбается ему своей холодной и пустой улыбкой, от которой у Сокджина невольно бегут мурашки по спине.       - А вот это уже тебя не касается, Сокджин-ши.       Сокджин поджимает губы, но все же медленно кивает. Ему хочется спросить, зачем вообще Ан Хёвону так сильно понадобилась душа какого-то безымянного демона, которая пролежала в этом мире неизвестно сколько времени. Сокджин хочет спросить об этом, но он более чем уверен, что не получит ответа. Ан Хёвон определенно не станет посвящать его в свои дела и планы. И, возможно, Сокджин и не желает, на самом деле, их знать, потому что исполнение планов этого волшебника, наверняка, повлечет за собой определенные жертвы, и так как Сокджину волей-неволей придется стать их косвенной причиной, может, полное осознание масштабов бедствия – не то, что ему нужно в этот данный момент.       И пусть сама эта просьба пугает Сокджина, пусть дурные предчувствия охватывают его с каждой секундой этого разговора все больше и больше, он понимает, что ему придется вывернуться наизнанку, но достать эту душу. По той боли, что распространяется по всему его телу после того, как чары Обещания усиливают свою хватку, он более чем отчетливо понимает это. Однако от понимания не становиться легче. Сокджин сдерживается, но паника в его груди разрастается все сильнее с каждым мгновением, поэтому ему хочется покинуть этот кабинет как можно скорее. Ему хочется как можно скорее оказаться в стенах собственного дома, где он сможет позволить себе в полной мере дать волю своим чувствам.       - Мы поняли тебя, Хёвон-ши. Ты получишь эту душу. Теперь мы можем идти? – подает голос Юнги, и Сокджин не знает точно, что именно означает эта странная упрямая решимость во взгляде демона или почему он до боли сжимает пальцы Джина, почему его собственные пальцы едва заметно подрагивают, и это незнание заставляет мага еще сильнее встревожиться. Кажется, что-то во всей этой ситуации очень сильно беспокоит Юнги.       - Вас никто не держит, - снисходительно усмехается Ан Хёвон и небрежно взмахивает рукой, словно действительно давая им разрешение уйти. - И, Сокджин-ши, не затягивай с поисками. Я не очень люблю ждать, - глядя Сокджину прямо в глаза, произносит мужчина, и Джину не нужно умение читать между строк, чтобы понять, что именно он имеет в виду. У Сокджина не так уж и много времени.       - Вам не придется ждать слишком долго, - выдавливает из себя Сокджин, прежде чем Юнги требовательно тянет его за руку, побуждая встать, и не переносит прочь из этого устрашающего и карикатурно-гротескного кабинета. Прежде Сокджин и не думал, что оранжерея может быть пугающим местом, но теперь он понимает, что вполне себе может, если ее хозяин – Ан Хёвон.       Сокджин не успевает сказать что-либо или хотя бы набрать в легкие достаточно воздуха, когда его выдергивает уже второй раз за последний час в это странное сплющенное пространство, через которое проходят демоны в своих перемещениях. Правда, на этот раз, когда именно Юнги держит его за руку и тянет за собой, протаскивая через густой туман, окутывающий это место, Сокджин чувствует себя гораздо спокойнее. Что, правда, не мешает ему судорожно хватать ртом воздух и часто моргать заслезившимися глазами, когда он вновь оказывается на собственной кухне спустя одну слишком долгую бесконечность. Это перемещение действительно застало его врасплох. Обычно Юнги так не делает. После того первого раза, в день их встречи, Юнги всегда либо спрашивал разрешения, либо предупреждал его, и Сокджин успевал хотя бы морально подготовиться к последующим неприятным мгновнениям.       Родная магия, стремительно заполняет легкие и обвивает его со всех сторон, заставляя поверить, что Сокджин действительно дома, и это немного успокаивает, но в то же время позволяет всем тем эмоциям, которые он сдерживал в себе до сих пор, неконтролируемым потоком захлестнуть его. Их так много, что Сокджин не выдерживает, его ноги подгибаются, он добредает до ближайшего стула и обессилено падает на него. Его руки трясутся, когда он обхватывает ими голову и зарывается пальцами в собственные волосы. Он надеется, что это хоть как-то поможет ему унять звон, что, стремительно нарастая, набатом звучит у него в ушах, но нет, ничего не меняется, он становится только все оглушительнее и обреченнее.        Сокджин до боли закусывает губу, чувствуя как беспорядочно проносится магия по венам, будто совершенно потеряв направление и не зная, что ей делать, как ему помочь, если боль, что он чувствует сейчас, разрывает ему душу, которую не в силах вылечить ни одно волшебство в этой Вселенной. Душа слишком тонкий и драгоценный механизм, разбившись, она не в силах склеиться. Ее можно собрать воедино, но целой ее уже нельзя будет назвать. Сокджин понятия не имеет, сколько трещин в его душе, но знает, что целой ей уже никогда не быть, так что с болью, что он ощущает, ничего нельзя поделать. Нужно просто… немного переждать. Рано или поздно она устанет так тоскливо скулить и трещать, наполняя его глухой болью. Сокджин проходил через это множество раз, он знает, как это работает.       - Черт, Джин-а, прости. Я так хотел убраться оттуда, что не подумал… - Сокджин словно сквозь вату слышит голос Юнги и улавливает в нем виноватые и обеспокоенные нотки, но, несмотря на то, что ему очень сильно хочется заверить парня, что его состояние никак не связано с перемещением, он не может заставить себя поднять голову. Ему кажется, он просто развалится на части, если сделает это. – Сокджин, в чем дело? Что случилось? – голос Юнги становится одновременно и требовательнее и мягче, как происходит всегда, когда он обеспокоен и хочет получить ответ, но пытается не давить слишком уж сильно.       Сокджину даже не нужно видеть его лицо в этот момент, чтобы знать, что демон сейчас хмурится и смотрит на него этим своим пристальным, прошивающим насквозь взглядом, которым он всегда прочитывает мысли Джина. Сокджин не знает, хочет ли он, чтобы и в этот раз Юнги прочитал их. Он боится того, что Юнги может в них прочесть.       - Джин-а, посмотри на меня. Мне нужно понять, что именно происходит, потому что я не знаю, что мне делать, когда ты не говоришь, что тебя беспокоит, - произносит Юнги, и сквозь ресницы Сокджин видит, как демон усаживается перед ним на корточки и настойчиво пытается заглянуть ему в лицо. Когда Джин не отвечает, Юнги как-то странно, рвано выдыхает, а затем осторожно обхватывает руками его колени и принимается выводить на них круги пальцами. – Ладно… мы можем и не обсуждать это сейчас. Но тогда дай мне хотя бы обнять тебя. Я могу обнять тебя, Джин-а? – спрашивает Юнги, и его голос кажется таким мягким и тихим, но все равно каким-то образом этот тон и невесомые прикосновения медленно развеивают надоедливый звон в голове Сокджина и позволяют ему судорожно и как-то почти истерично фыркнуть.       Юнги такой странный. Он не спрашивает разрешения, если хочет поцеловать Сокджина, но не может просто взять и обнять его? Что это за странная логика?       Сокджин нерешительно поднимает голову и позволяет себе посмотреть Юнги в лицо, и когда он видит беспокойно поблескивающие глаза, встревожено нахмуренные брови и грустно опущенные уголки аккуратных губ, его сердце болезненно сжимается и это ощущается гораздо больнее, чем безжалостная хватка Обещания на его сердце. Честно, он предпочел бы испытать вновь ее, чем видеть Юнги таким, потому что это выражение наполняет сердце Сокджина горечью и болью и заставляет его душу жалобно и виновато затрещать. Он не хочет заставлять Юнги переживать за себя, он не должен заставлять его переживать.       Поэтому он бережно обхватывает лицо Юнги руками, нежно проводит пальцами по бледным щекам и мягко разглаживает хмурую складку, что залегает между бровей парня. Сокджин в отчаянии поджимает губы, потому что это не помогает, встревоженные огни не исчезают из взгляда Юнги, наоборот, его взор становится только еще более внимательным и настороженным. Джин чувствует себя виноватым за то, что заставил Юнги ощущать все это. Он ведь не виноват, что Сокджин…       - Так я могу тебя обнять? – спрашивает Юнги невозмутимо, продолжая смотреть на него тем же внимательным и встревоженным взглядом, от которого у Сокджина так сильно щемит сердце.       И Сокджин, честно, не знает, чем он заслужил кого-то настолько невероятного. Он не знает, за что судьба дала ему Юнги. И, возможно, ему пора перестать задаваться подобными вопросами и просто позволить себе утонуть в этой любви, спрятаться в ней от самого себя и собственного прошлого. И Сокджину хочется, безумно хочется сделать это, но он знает, что это было бы не совсем правильно.       Он знает, что его прошлое составляет слишком важную и значимую часть его жизни, оно слишком сильно повлияло на него, чтобы Сокджин мог игнорировать подобное. Все-таки, если бы не его прошлое, скорее всего, Джин не был бы сейчас самим собой. И, возможно, тогда он не смог бы встретить и полюбить Юнги. И, возможно, Юнги стоит тоже познакомиться с этой частью его личности. Чтобы понимать, с кем именно он имеет дело. Теперь, когда обстоятельства сложились таким образом, что Сокджину придется столкнуться лицом к лицу с тем, чего он избегал десятки лет, сейчас, вероятно, единственный подходящий момент, чтобы посвятить Юнги во все. Сокджин не думает, что потом у него будут на это силы. Он даже не уверен, что они есть у него сейчас.       Сокджин медленно сползает со стула, опускается на колени рядом с Юнги и доверчиво и обессилено утыкается лбом в его правое плечо. Он ждет несколько мгновений, не двигаясь, но все равно невольно вздрагивает, когда чужие пальцы запутываются в его волосах. Однако он почти тут же расслабляется и судорожно выдыхает, стоит только Юнги с тяжелым вздохом обнять его за плечи и притянуть ближе к себе. Сокджин ощущает тепло, ощущает себя в безопасности, только когда Юнги вот так прижимает его к себе, и это такое хорошее ощущение - когда мрачные и тяжелые мысли в его голове начинают медленно развеиваться и разбегаться, словно волки, напуганные всполохами костра. Будь Сокджин романтиком чуть больше, чем он уже есть, он подумал бы про себя, что Юнги – его костер посреди огромного темного леса, что согревает и защищает его от тьмы и всех опасностей, что она таит в себе.       Сокджин закрывает глаза, улавливая любимый цитрусовый запах с почти выветрившимися сандаловыми нотками, что все еще ощущаются на нежной коже шеи демона. Точно, у них же должно было быть свидание, скорее всего, Юнги воспользовался парфюмом по такому случаю. Эта мысль теплом разливается где-то в животе Сокджина и окрашивает румянцем его уши. У Джина окончательно пропадает желание говорить о чем-либо, ему хочется просто сидеть вот так, дышать с Юнги в такт, греться в его тепле и ничего, абсолютно ничего не предпринимать. Было бы так хорошо, будь это, в самом деле, возможно.       - Это из-за того, что он сказал тебе сделать? – Сокджин не знает, почему Юнги шепчет, но ему нравятся эти низкие, вибрирующие нотки, что появляются в его голосе, когда он так делает, поэтому Джин совсем не против.       - Я не смогу этого сделать, - собственный же голос кажется Сокджину каким-то глухим и полузадушенным, он сам едва не морщится, когда слышит его. Рука Юнги, поглаживающая волосы Сокджина, застывает на мгновение, но затем вновь принимается как ни в чем ни бывало перебирать каштановые пряди его волос, будто этой секундной заминки и не было.       - Найти душу? Почему ты так уверен, что не сможешь этого сделать?       Сокджин тяжко вздыхает и судорожно сглатывает. Во рту становится до противного сухо и отвратно, будто Сокджин ел песок. Ему не хочется отвечать, однако кому, если не Юнги, он может рассказать подобное? Джин не знает, будет ли Юнги обнимать его также через несколько минут, но если все же нет… Если все же нет, тогда ему тем более нужно сказать об этом как можно скорее. Рациональная часть Сокджина не верит, что это как-то изменит отношение Юнги, но все же… Все же… В Сокджине слишком мало рационального, чтобы он мог отбросить все свои сомнения и страхи.       - Дом моего наставника… там все еще осталась его магия и она… она, скорее всего, убьет меня, если я подойду к ней близко, - рвано выдыхает Сокджин и поспешно поджимает губы, боясь вопросов, что последуют после этих слов, а то, что они последуют очевидно хотя бы по тому, как на мгновение замирает Юнги, обрабатывая эту информацию. Сокджин едва ли не кожей ощущает, как быстро сопоставляются факты в голове демона.       Юнги осторожно отстраняется и пытливо заглядывает Сокджину в глаза. Брови демона хмурятся, а выражение лица становится как никогда серьезным и сосредоточенным, будто он пытается решить какую-то очень сложную задачу и у него вроде даже получается, но он не совсем уверен, что ответ, к которому он пришел, правильный.       - Джин-а, почему магия твоего наставника может захотеть убить тебя? – спрашивает он таким спокойным и ровным голосом, что Джин тут же понимает - он поддельный. Когда Юнги действительно спокоен, он звучит совершенно иначе, сейчас же он просто старается казаться спокойным, явно чтобы не пугать Джина и не заставлять его нервничать еще сильнее. Это не работает, но в этом нет вины Юнги.       Сокджин медленно выдыхает и невольно опускает глаза, пытаясь собраться с духом. Он не хочет произносить этого вслух, но он должен это сделать, потому что… Ему нужно, чтобы Юнги узнал. Это та часть его существа, которую Сокджину хотелось бы игнорировать, хотелось бы запереть в самом темном и далеком уголке своей души, спрятать так тщательно, как это только возможно, сделать вид, что ее не существует, что этого никогда не происходило с ним. Убедить себя, что он не делал этого. Высшие силы, Сокджин потратил кучу лет на то, чтобы убедить себя, что не делал этого, а затем не меньше времени на попытки смириться с содеянным, но все равно… Все равно. Он знает, что именно сделал. Он всегда это знал. Но даже сейчас это невообразимо сложно. Просто признать это, после стольких лет отрицания, даже просто признать это, до сих пор очень сложно.       - Потому что я… потому что убил его, Юнги.       На несколько мгновений в комнате повисает такая удушливая и напряженная тишина, что Сокджину кажется, будто каким-то образом весь кислород выкачали из воздуха и они оказались в непроницаемом вакууме. Сокджин не знает, что делать с этим молчанием, оно давит ему на барабанные перепонки и заставляет до побелевших костяшек сжимать руки в кулаки, но он не в силах заставить себя нарушить его. Это слишком страшно. Джину кажется, что любой звук разорвет этот пузырь безмолвия и тогда… Сокджин не знает, что тогда произойдет, и это самое пугающее.       Поэтому он не может заставить себя отвести взгляда от лица Юнги, не в силах не ловить каждое микровыражение, что отображается на нем, не искать в его глазах ответы на мучительные вопросы, которые разрывают его сейчас изнутри. Ему хотелось бы уметь так же, как и Юнги, читать по взгляду и выражению лица ответы на все свои вопросы, но он не обладает такой способностью, к тому же читать Юнги у него никогда не получалось, даже когда тот совершенно не скрывал своих эмоций, а уж сейчас, когда демон остается совершенно бесстрастным и неподвижным, он и подавно ничего не может сказать наверняка.       Однако спустя несколько секунд Юнги медленно моргает, его рот приоткрывается на мгновение, но затем поспешно закрывается, а он сам озадаченно хмурится и недоверчиво склоняет голову набок.       - То есть ты имеешь в виду… - медленно и осторожно начинает он, впиваясь пристальным взглядом в Джина, но Сокджин не дает ему возможности договорить, потому что ему необходимо донести эту мысль до Юнги, необходимо, чтобы он понял, что именно Сокджин пытается ему сказать. Потому что если Юнги не поймет сейчас, у Сокджина не хватит храбрости объяснять еще раз.       - Я имею в виду, что действительно, на самом деле, убил своего учителя. Я убил его, Юнги, - его голос надламывается где-то ближе к середине фразы, но Сокджин не обращает на это внимания, потому что слишком сосредоточен на постепенно меняющемся выражении лица Юнги, в котором с каждой секундой все отчетливее проступает какое-то болезненное, окрашенное удивлением понимание. Его глаза расширяются, а затем он как-то странно хмурится. Так словно ему становится очень больно.       - Ох, вот оно что, - медленно произносит Юнги, и Сокджин не знает, не знает, что ему делать дальше, не знает, что он ощущает и о чем вообще думает. Потому что в этот момент он чувствует себя так, будто из него выкачали весь воздух, все чувства и мысли, оставив только пустую оболочку. Сокджин опускает голову, она становится слишком тяжелой, почти неподъемной, и он больше не может заставлять себя смотреть в глаза Юнги, просто не может.       Возможно, поэтому, когда прохладные пальцы аккуратно прикасаются к его щекам и нежно стирают с них влажные дорожки слез, Сокджин судорожно втягивает в себя густой и горький воздух и судорожно цепляется за чужие запястья. Как давно он начал плакать? Сокджин не заметил. Но это и не важно, это вообще не имеет никакого значения сейчас.       Он удивленно поднимает голову и смотрит на Юнги расширившимися от изумления глазами, потому что демон не выглядит в это мгновение так, будто злится, не выглядит растерянным и сбитым с толку, он просто… кажется очень грустным. Настолько грустным, что Сокджину почти больно смотреть на него в этот момент. Кажется, он действительно еще никогда не видел Юнги таким грустным. И самое печальное, что это совсем не отражается на его лице, оно остается спокойным и нейтральным, разве что брови его нахмурены сильнее обычного, а губы поджаты так плотно, что превращаются в тонкую розовую полоску. Все дело в глазах. Его взгляд становится таким грустным, что Сокджин бы точно заплакал, глядя в них, если бы слезы уже не текли сами собой по его щекам.       Юнги медленно, почти обреченно выдыхает, видимо, на лице Сокджина отражаются все его мысли, придвигается чуть ближе к магу и вновь тщательно стирает своими пальцами слезы Джина, словно пытаясь таким образом разгладить боль и отчаянием из его души. Он придирчиво изучает свою работу спустя несколько мгновений и чуть надувает губы, будто результат не оставляет его довольным.       - Я налью нам чай, а после ты все мне расскажешь, хорошо? – спрашивает он, заглядывая Сокджину в глаза и продолжая мягко поглаживать щеки и скулы мага, словно пытаясь успокоить его и утешить этими прикосновениями, заверить, что он все еще здесь и никуда пока не собирается уходить.       Сокджин не знает, действительно не знает, что ему делать с этим парнем. Он не знает, за что Юнги так сильно любит его, но так благодарен ему за это. И в особенности за то, что даже после такого признания, Сокджин видит в его глазах, помимо болезненной грусти, лишь щемящую нежность и беспокойство за него. И Сокджин не знает, как ему с этим справиться.       И, возможно, именно поэтому слезы продолжают стекать по его щекам. Возможно, потому что доброта Юнги заставляет Сокджина таять, заставляет его растрескавшуюся душу медленно собираться заново. Возможно, потому что ему кажется в этот момент, что он не заслужил такую любовь. Возможно, потому что это больно – даже просто говорить о произошедшем. Или же потому что он очень давно не плакал. Уже очень, очень давно.       А, возможно, никакие особые причины и не нужны.       Единственное, что он знает в этот момент - пока Юнги с ним, он может не бояться собственного прошлого. Своими прикосновениями Юнги медленно прогоняет всех мрачных призраков, что сгущают его мысли и возвращают ему ужасные воспоминания, что шепчут отвратительные вещи о нем и заставляют его ненавидеть самого себя. А Сокджин, честно говоря, не хочет этого делать. Он не хочет ненавидеть себя, хотя бы потому что не в силах ненавидеть кого-то, кого любит Юнги.        Поэтому Сокджин закрывает глаза и позволяет Юнги и дальше бережно прикасаться к своему лицу в попытках разгладить его печаль. Потому что Юнги делает это так уверенно и сосредоточенно, что в какой-то момент Сокджин начинает верить, будто у него действительно может получиться стереть все плохое из его памяти, уничтожить все болезненные воспоминания и развеять все совершенные им ошибки. На короткое мгновение Сокджин позволяет себе поверить, что он на это способен.

***

      - Хочешь, я сыграю для тебя?       Это первое, что говорит ему Юнги, после того, как слезы Сокджина, наконец, перестают неостановимым водопадом стекать по его щекам. И поначалу Джин вообще не понимает, что именно он имеет в виду, но все равно бездумно кивает, потому что слишком сильно доверяет Юнги и никогда не мог в действительности отказать ему и потому что в нем все еще слишком много эмоций, чтобы быть в силах соображать. И только после того, как Юнги приводит его в кабинет и немного неловко, почти неуверенно усаживается за свое пианино, смущенно поводя плечами, Джин понимает, о чем демон говорил. Юнги хочет сыграть ему. Юнги никогда не играл только для него.       Так что теперь Сокджин не знает, какие подобрать слова. Возможно, поэтому он сидит сейчас в комнате, которую прежде называл своим кабинетом, а ныне полностью негласно отдал во владения Юнги, и медленно цедит уже остывший чай из огромной пузатой кружки, с ногами забравшись в любимое кресло Юнги. Чай на вкус снова как мед с корицей и поэтому Сокджин не может заставить себя его пить, не после всех этих воспоминаний, что и так без лишней стимуляции воскресают в его памяти. Но напиток пахнет мандаринами, и это немного, но утешает. Самую малость. Достаточно, чтобы Сокджину не хотелось отставлять кружку в сторону. Может быть, ему стоило попросить Юнги не добавлять в его чай успокоительное зелье, но демон и без того едва ли не на руках приволок его в эту комнату, заботливо закутал в любимый цветастый плед и вот уже полчаса молча играет на пианино для него. Сокджин не может просить его еще о чем-либо. Просто не может.       Поэтому он продолжает стискивать в руках кружку с чаем, который физически не в силах заставить себя выпить, и слушает мягкие, успокаивающие мелодии, что медленно и неторопливо сплетает для него Юнги. Впервые за все время их совместного проживания Юнги позволяет ему наблюдать за этим процессом, слушать свою игру вот так, вблизи и это… Сокджин не знает, какие конкретно чувства это в нем вызывает, но его сердце болезненно сжимается каждый раз, как он слышит особенно щемящий и жалобный аккорд в мелодии или когда сосредоточенное лицо парня хмурится особенно сильно. Он почти уверен, что не должен быть здесь, но и уходить он совершенно не хочет, потому что Юнги вновь делает то, в чем особенно хорош – он приковывает к себе все внимание Сокджина, не позволяя ему думать о чем-то ином или погружаться в собственные мрачные воспоминания. И Сокджин прекрасно осознает, насколько ему это сейчас необходимо. Сосредоточиться на чем-то родном и успокаивающем.       Юнги играет для него и в то же время и для себя тоже. Его музыка первые минуты кажется порывистой, запутанной, стремительной и сбивающей с толку, и Сокджин понимает, что она отображает в этот момент мысли Юнги, все то смятение, что всколыхивается в его душе, все то непонимание, недоумение и растерянность, что он чувствует после слов Сокджина. Но со временем, мелодия словно успокаивается, замедляется и наполняется все большей грустью, какой-то пронзительной печалью и скорбью, которые заставляют Сокджина сильнее стискивать кружку в руках и поджимать губы, чтобы вновь не заплакать. И только в последние несколько минут музыка вновь меняет тональность, становится тягучей, мягкой, нежной и утешающей настолько, что ее почти больно слушать. Потому что Сокджину кажется, что он не заслужил такой ласки, такого понимания. Он заслуживает вопросов и требований объясниться, но Юнги ничего не спрашивает и просто молча играет для него, словно пытаясь закутать его в свою музыку так же, как закутал в плед не так давно. Это первый раз, когда Юнги озвучивает ему свои эмоции подобным образом, и это действительно очень сильно отличается от всего, что он мог бы передать словами.       Слова – лишь оболочка, они выполняют чаще всего лишь номинативную функцию и не способны в полной мере отобразить всю глубину чувства, передать все оттенки ощущений. Люди пытаются одушевить их, но это сложнее, чем может показаться, и почти невыполнимо, если хочется передать в полном объеме всю палитру испытываемых чувств. Потому что слова безлики по своей природе, как магия без хозяина и намерений. И, возможно, поэтому их часто не хватает в моменты, когда они нужны сильнее всего, возможно, поэтому так сложно подобрать их, когда желаешь утешить кого-то или поведать о чем-то слишком драгоценном и личном. И поэтому невозможно облечь свою любовь в слова. Сколько бы эпитетов и синонимов ни придумали люди для обозначения сложных чувств, сколько бы красивых метафор ни сочинили, этого никогда не будет достаточно.       Но вот музыка… Сокджин понимает, что музыка – это совсем иное дело. Каким-то образом она воздействует на сознание иначе, не так как слова, каким-то образом, она способна прошивать до глубины души и озвучивать самые потаенные мысли и эмоции вернее и доходчивее кучи витиеватых предложений и целых романов. Это какая-то чарующая магия, которую Сокджин не в силах увидеть, сколько бы ни присматривался внутренним взором.       Возможно, это магия за гранью его понимания, природа которой более древняя, чем волшебство магов этого мира. И, возможно, поэтому музыка Юнги действительно заставляет прочувствовать все его эмоции, заставляет Сокджина окунуться в них с головой так, как если бы они были его собственными, и если это не жест полного доверия, то Сокджин даже не знает, что еще может быть доверительнее такой откровенности. Он сомневается, что даже секс может быть интимнее этого, потому что таким эмоционально обнаженным и уязвимым Сокджин еще никогда прежде Юнги не видел и, скорее всего, никогда не увидит.       И это после того, как он сказал Юнги, что убил самого близкого для него человека, того, кто вырастил его, кого он первую половину жизни считал своей единственной семьей и лучшим другом. Видимо, у демонов действительно немного иное понятие о доверии, чем у обычных людей. Видимо, они готовы без оглядки довериться, только услышав подобные душераздирающие признания.       Он наблюдает за тем, как длинные пальцы демона привычно перебирают белые и черные клавиши, и в очередной раз отстранено думает о том, что у Юнги очень красивые руки. Сокджину они всегда казались красивыми, но теперь ему невольно приходит в голову мысль, что они действительно идеально подходят для игры на пианино. Весь Юнги идеально подходит для пианино, на самом деле. Сокджин и раньше это знал, но сейчас, когда ему позволено наблюдать за Юнги вблизи во время его игры, он действительно осознает, насколько гармонично тот смотрится за инструментом.       Он не выглядит особенно утонченным, даже наоборот: в своей кожаной куртке, с чуть взъерошенными белыми волосами и обвитыми крупными кольцами пальцами он производит впечатление трудного подростка, по ошибке забежавшего в музыкальный магазин и решившего побаловаться игрой на дорогом инструменте, однако именно в этом и есть какое-то особенное очарование. В этом контрасте и резком несоответствии внешности и содержания и таится особая притягательность Юнги. Потому что весь Юнги – это игра самых невероятных контрастов, это переплетение понятий и мотивов, которые обычные люди привыкли считать несовместимыми и едва ли не противоположными друг другу. Как и его магия, Юнги сочетает в себе несочетаемые внешнюю хрупкость и внутреннюю силу, согревающее тепло и напускную отстраненность, бесконечную заботу по отношению к дорогим людям и холодную безжалостность к своим врагам.       Но как бы Юнги ни выглядел, каким бы противоречивым ни казался, он любит музыку всей душой, и Сокджин видит, слышит и чувствует это в каждом звуке, что извлекают его пальцы, в каждом взгляде, который он направляет на клавиши, в каждом бережном прикосновении к ним. В этом весь Юнги. Если он любит что-то или кого-то, он не всегда выражает свою привязанность словами, но это все равно чувствуется в его поступках и в отношении. Сокджин не сразу это понял, но сейчас он осознает, что Юнги никогда, в действительности, не скрывает своих чувств. И именно поэтому он так правильно смотрится за этим пианино. Потому что Юнги искренне любит музыку, и это явно взаимная и очень трогательная любовь.       - Ты же знал его? Моего учителя, - наконец, спрашивает Сокджин, заставляя пианино замолчать прямо посреди аккорда. Джин с сожалением морщится, он не хотел прерывать Юнги, но и молчать больше не мог. Это нечестно – сидеть и слушать эмоции Юнги, но при этом не делиться своими после такого признания.       Юнги медленно выдыхает и опускает руки себе на колени, жест выглядит странно, будто бы обреченно, он раздумывает с мгновение и только после этого разворачивается на своей маленькой скамеечке всем телом к Сокджину. Он быстро, но внимательно всматривается в лицо мага, скользит взглядом по почти полной кружке чая, которую Сокджин все же отставил пару минут назад на маленький кофейный столик, заваленный книгами Юнги, которые тот, возможно, прочитал или лишь собирается прочитать, Джин не уверен, и вновь сосредотачивается на глазах Сокджина. Его взгляд становится чуть более грустным и обеспокоенным, чем был мгновение назад, но демон никак не комментирует увиденное.       - Да. Он очень сильно помог мне в свое время, - произносит Юнги спокойным, но все равно наполненным неподдельной теплотой голосом.       Сокджин медленно моргает, укладывая эту информацию в голове, а затем отрывисто кивает. Как он и думал, они были знакомы. В любое другое время Джин расспросил бы подробнее, но сейчас не время для этого. Один секрет о Ким Седжине за раз. Сокджин сейчас просто не в силах сосредоточиться на чем-то ином, кроме собственного темного и выкручивающего его покрытую трещинами душу секрета, так что не задает больше вопросов. Его руки прошивает нервная дрожь, но он лишь крепче стискивает плед, заворачиваясь в него плотнее, даже несмотря на то, что ему больше жарко, чем холодно в этот момент.       - Тогда ты знаешь, что он был… - Сокджин до боли закусывает губу и поспешно отводит взгляд. Это до сих пор невыносимо больно. Даже просто говорить о нем невыносимо больно. Сокджин с трудом сглатывает, пытаясь игнорировать собственную завывающую от тоски магию, что жмется к его легким и словно умоляет его не говорить, не вспоминать, не мучить себя и собственную душу. Потому что с этой болью его магия не в силах помочь ему справиться, и она явно не хочет, так сильно не хочет ощущать его страдания. И Сокджин понимает ее. Ему тоже тяжело смириться с мыслью, что он не может помочь дорогому человеку. Но Сокджин все равно заставляет себя говорить, даже если слова застревают в сухом горле и ему приходится буквально выталкивать их из себя. – Он был хорошим человеком. Очень… добрым. Волшебники обычно совсем не такие. Когда живешь очень долго сложно оставаться хорошим человеком. Но он… у него получалось, - Сокджин рвано и совершенно невесело усмехается и заставляется себя вновь посмотреть на Юнги, который внимательно и сосредоточенно рассматривает его. В глазах демона мелькают белые огоньки, выдавая затаенную тревогу, но в остальном лицо его остается почти непроницаемым и спокойным. Будто Сокджин не рассказывает ему сейчас о человеке, которого убил, а делится планами на завтрашний день.       После этих слов Юнги как-то странно поджимает губы и тяжко выдыхает, а его взгляд темнеет и становится очень печальным, настолько, что рука Сокджина сама собой тянется, желая коснуться его, но Джин резко одергивает себя и позволяет своей ладони обессилено упасть поверх пледа. Нет, еще не время. Он должен сначала все рассказать, и лишь потом Юнги сам решит, захочет ли он еще когда-нибудь взять его за руку. Сокджин знает, что захочет. Рациональная часть его сознания понимает, что ему не в чем себя винить, и именно это ему и скажет Юнги, когда он все объяснит, но все равно… Противный неуверенный голосок внутри Сокджина шепчет ему, что даже демона что-то подобное может оттолкнуть. Даже демон может посчитать убийство наставника непростительным поступком, хотя Сокджин почти что уверен, что нормы морали и представления о нравственности у демонов куда гибче и пространнее, чем у людей. И все равно вдруг… вдруг…       Сокджин вздрагивает, когда Юнги без слов придвигается вместе со своей скамеечкой к креслу, в котором он сидит, и бережно обхватывает его ладонь обеими руками, будто пытаясь согреть ее. И, может, так оно и есть. Руки у Джина действительно трясутся.       Сокджин смотрит на него, широко распахнув глаза, но Юнги, игнорируя его взгляд, невозмутимо опускает взор на его кисть и принимается нежно поглаживать костяшки пальцев мага. И когда Сокджин ощущает, как магия Юнги медленно наполняет его вены, согревая кровь, чувствует, как его собственный дар тянется к ней в поисках утешения, привычно льнет к ее успокаивающей энергии, как испуганный щенок, он едва успевает подавить почти истеричный всхлип, ему приходится поспешно зажать себе рот свободной рукой, чтобы сдержать его.       За что ему такая нежность? Чем он заслужил подобное? И Сокджину бы отстраниться, но он просто не может этого сделать. Он никогда не сможет отказаться от Юнги и его заботы. Потому что Юнги всегда будет Сокджину нужен. И сейчас он также не в силах отстраниться от прикосновения, которое приносит ему некоторое утешение, отчасти прогоняет тянущую боль, что прошивает его душу, и заставляет судорожно выдохнуть весь воздух из легких.       Сокджин мысленно оправдывает себя тем, что на его месте никто не смог бы отказаться от такого, что не существует настолько сильного духом существа, и сам Джин никогда не претендовал на звание человека с несгибаемой волей, так что он и не должен пытаться таковым быть. А значит, нет ничего такого в том, чтобы позволить Юнги держать себя за руку. Сокджин же может простить себе эту слабость?       - Он был первым магом, который отнесся ко мне по-человечески, - неторопливо и совсем негромко произносит Юнги, не поднимая головы и продолжая поглаживать костяшки пальцев Сокджина, словно это какое-то невероятно важное занятие, от которого нельзя отвлекаться. Сокджин удивленно замирает, не решаясь пошевелиться, но и на это Юнги будто бы не обращает внимания и спокойно продолжает: – Он спас мне жизнь. Дважды. Вот настолько хорошим человеком он был, - и лишь после этих слов Юнги поднимает голову и встречается глазами с Сокджином. А затем он улыбается очень печальной, но все равно какой-то теплой и утешающей улыбкой, из-за которой сердце Сокджина беспомощно сжимается, и слезы вновь комом встают у него в горле. Он не хочет видеть подобное выражение на лице Юнги. Совсем не хочет. – Ты похож на него, Джин-а. Очень сильно. Именно поэтому я изначально и заключил с тобой контракт. Потому что ты хороший человек, Сокджин.       Юнги говорит это так уверенно и спокойно, его глаза сияют так убежденно, что Сокджин и сам до боли сильно хочет в это верить. Он поджимает губы и поспешно опускает голову, потому что в это мгновение чувствует слишком много всего и не знает, как с этим справиться. Ему тяжело заставить себя не верить Юнги даже в такой ситуации, когда он знает, что демон просто не может быть объективным и все равно…       Очень долгие годы, целые десятилетия, с тех самых пор, как он покинул домик в горах и зарекся когда-либо пересекать границы владений своего наставника, он где-то в глубине своей поломанной произошедшим души очень сильно хотел услышать это. Он очень, очень сильно хотел услышать, что это не его вина. Что он не плохой человек. Не убийца. Что он может жить дальше, может быть даже счастлив, что он имеет на это право, несмотря на то, что сделал. И это почти даже пугает - как Юнги сразу же удается подобрать именно те слова, что он так отчаянно желал услышать все эти годы. Что каким-то невероятным образом Юнги точно угадывает, что именно Сокджину необходимо услышать в этот момент.       Сокджин закрывает глаза и медленно наклоняется, складывается почти пополам, чтобы прижаться горячим лбом к рукам Юнги, что все еще сжимают его ладонь. Это неудобная поза, но Сокджину все равно, все это вообще не важно, все в этот момент, на самом деле, не важно. Магия Юнги греет его изнутри, а его рука принимается бережно перебирать пряди на затылке Джина и осторожно поглаживать его шею. И, возможно, только это и имеет значение. Потому что Сокджин чувствует, что вот-вот разобьется на мелкие осколки из-за этой нежности.       - Я убил своего учителя. Того, кто спас тебя. И я все еще хороший человек? – выдыхает Сокджин, не открывая глаз. Голос его звучит надломлено и глухо из-за того, что он говорит куда-то себе в колени, но Юнги слышит его, конечно же, он слышит.       - Да, Джин-а. Ты все еще самый добрый человек, из всех кого я знаю. И я никогда не перестану так думать.       Сокджин поднимает голову лишь для того, чтобы пристально посмотреть Юнги в глаза. Лицо Юнги оказывается совсем близко, настолько, что Джин может при желании пересчитать его ресницы и увидеть все белесые огоньки, тускло мерцающие в его темных, гипнотизирующих своей глубиной зрачках. Демон спокойно смотрит на него и сколько бы Сокджин ни вглядывался в его лицо, сколько бы ни искал в нем тени сомнений, хоть какой-то признак колебаний, он не находит ничего кроме успокаивающей уверенности. В его голосе даже нет какой-то особой торжественности или бравады, Юнги произносит это так, будто это непреложная и давно известная ему истина. И это… это почти убеждает Сокджина. Вопреки всему, это почти заставляет его поверить Юнги.       Джин медленно втягивает в себя воздух и немного нерешительно отстраняется.       - Но почему?       - Потому что это правда, - будто бы удивляясь тому, что он вообще задал этот вопрос, отвечает Юнги, приподнимая одну бровь. Он моргает, когда видит, что эти слова не убеждают Сокджина, и меняет тактику. – Не все люди из числа тех, кого я убил, были плохими, Сокджин. Не все из них заслужили такой участи. Если убийство делает тебя плохим человеком, Джин-а, значит я – самый настоящий монстр, - склоняя голову к больному плечу, рассуждает демон, прямо глядя на Сокджина, глаза его загадочно мерцают, пристально следя за каждым движением мага. - Но это не так. Я знаю, что я не монстр. Даже после всего, что я сделал за всю свою жизнь, я не чудовище.       - Это другое. Тебе приказывали. У тебя не всегда был выбор, - тут же хмурится Сокджин и протестующе качает головой, на что Юнги просто мягко, но немного грустно улыбается. Так обычно улыбаются маленькому ребенку, когда он не понимает, что говорит жестокие или неуместные и глупые вещи. Эта улыбка заставляет магию в Сокджине встревожено встрепенуться.       - Выбор есть всегда. Если ты не связан Обещанием, у тебя все еще остается выбор. Следовать чужим приказам – это тоже выбор, Сокджин. К тому же, я убивал и без чьих-либо приказов, иногда я убивал просто потому что сам захотел убить, - медленно качает он головой, и Джин не знает, что на это сказать, потому что глаза Юнги наполняются такой тоской, что сердце Джина беспомощно сжимается, и у него пропадают любые зачатки желания спорить. Ему кажется, что ранее Юнги говорил ему совсем другое, ему кажется, что демон сейчас выворачивает собственные слова наизнанку, только чтобы заставить Сокджина верить себе, только чтобы успокоить его.       Сокджин подозревает, что так оно и есть, но все равно не собирается возражать. В конце концов, это не важно. Не то, считает ли Юнги его хорошим человеком или нет, это как раз очень даже важно, а то, верит ли сам Сокджин в это. Джин понимает, что сейчас, в данную минуту не способен в это верить, потому что перед его глазами слишком живо воскресают давние воспоминания о последних днях жизни его учителя, едва припорошенные пеплом прошедших лет.       Сейчас, когда в нем вновь с прежней интенсивностью оживают прогорклые и никому ненужные вина, злость и беспомощность, заново раздирающие его душу, он не может, положа руку на сердце, сказать себе, что действительно является хорошим человеком. Потому что порой Сокджин невольно задается вопросом: все те хорошие поступки, что были совершены им после гибели его наставника, не являются ли они лишь следствием его попыток заглушить удушающее и медленно выжигающее его изнутри чувство вины? И если Сокджин, в самом деле, ни в чем не виноват, тогда откуда оно взялось? И эти вопросы, неважно, насколько они справедливы и обоснованы, всегда заставляют его сомневаться в себе и собственной искренности.       Джин сглатывает, отрывисто выдыхает и крепче сжимает ладонь Юнги в своей руке, будто пытаясь перенять его спокойствие, уверенность и храбрость. Он чуть морщится, потому что его душа протестующе воет, не желая вспоминать все произошедшее, а горло режут слова, еще даже не сорвавшиеся с губ, но уже причиняющие ему боль, однако он лишь сильнее стискивает руку Юнги, и это немного приободряет. Самую малость, но этого более чем достаточно.       Сокджин не трус, на самом деле, ему не страшно сталкиваться со своим прошлым. Просто это больно. Вскрывать давние раны и ковыряться в них скальпелем – не самое приятное на свете занятие. Сокджин не в силах смириться со многими вещами, что происходили с ним, и боль одна из таких. Душевная боль – не то, что он в состоянии переносить стойко и спокойно. Он живет с ней уже многие годы, но так и не сумел привыкнуть. В этом они с Юнги отличаются.       - Когда я получил разрешение заниматься собственной практикой, я был очень воодушевлен, - начинает рассказ Сокджин, для смелости бездумно поглаживая тыльную сторону руки демона. Прохлада его кожи немного заземляет Сокджина, и воющая боль, что поднимается в душе при воспоминании о том времени, чуть затихает. По крайней мере, она не душит Сокджина совсем уж сильно, и это уже хорошо. - Я был молод, и мне не терпелось занять свое место в магическом мире. Мы с наставником жили в небольшом домике посреди гор, и хоть я и не был очень уж сильно ограничен в контактах с другими магами моего возраста, но все равно… Я имел очень приблизительное представление о том, что собой представляет магическая община и каково это – быть ее частью, - Сокджин самоуничижительно усмехается себе под нос и опускает глаза. Он был глуп и ничего не знал о жизни, и столкновение с реальным миром оказалось очень болезненным и совсем не легким. - Тогда я этого не понимал, но с годами осознал, что учитель… - Джин поспешно сглатывает, слово противно скребет горло изнутри, но он все равно заставляет себя продолжить. – Он оберегал меня. Хотел оградить от влияния общины и старался как можно дольше держать меня от нее подальше, потому что боялся… боялся, что я стану таким же, как и большинство магов. Кем-то, наподобие тех магов, которых ты ненавидишь, Юнги, - поднимая на демона глаза, произносит Джин.       Юнги чуть хмурится, успокаивающе проводит большим пальцем по фалангам Сокджина и вновь посылает ему немного своей магии. Джин невольно усмехается уголком губ, ощущая, как согревается его кожа от этого заботливого тепла. Словно он протянул замершую руку к уютно потрескивающему камину. Он чувствует так много чужой магии в своем теле, и его удивляет вовсе не то, что его собственному дару на это плевать, а то, как естественно она течет по его венам, как правильно это ощущается. Словно не только сам Сокджин, но его тело, его душа и все его существо уже настолько свыклось с магией Юнги, что не в силах воспринимать ее, как нечто инородное.       Сокджин шумно сглатывает и поспешно нервно выдыхает, пытаясь вновь собраться и продолжить с того места, на котором остановился.       - Он не зря опасался. Когда я стал частью общины, я очень хотел… закрепиться в ней. Мне казалось это очень важным, казалось, что, только заняв определенное положение, я стану «настоящим» волшебником. Думал, что всеобщее признание сделает меня магом, - Сокджин морщится, с трудом подбирая слова, что хоть как-то могли бы описать его более чем перекрученные представления о жизни в то время. – В глубине души… в глубине души я знал, что это не так работает. Моего учителя… его не признавали «влиятельные» волшебники, но это никак не характеризовало уровень его способностей и тем более ничего не говорило о нем, как о личности, но, оказавшись в общине…       Сокджин неловко замолкает, не зная, как именно объяснить это так, чтобы Юнги понял. Он сомневается, что у Юнги когда-либо был такой опыт. Он сомневается, что Юнги когда-либо попадал под влияние окружения, в котором находился, что он когда-нибудь настолько сильно пытался вписаться, что не замечал, что начинает бездумно перенимать чужие идеалы и воззрения, просто потому что только разговоры о них и слышит вокруг себя. Сокджин уверен, что Юнги слишком цельная и самодостаточная личность для чего-то подобного. Что-то в Сокджине уверено – Юнги всегда был таким, даже во времена своей молодости, если у демонов вообще есть такое понятие.       Однако Юнги понятливо кивает и задумчиво мычит себе под нос, обдумывая слова Сокджина и продолжая автоматически поглаживать его пальцы. Он уже несколько минут, не переставая, делает это, словно пытается согреть их. Сокджин, честно говоря, сомневается, что демон делает это осознанно.       - Ты стал думать, как другие маги. Потому что хотел быть частью их мира, - понимающе произносит он, и Сокджин медленно с облегчением выдыхает, когда не слышит в его голосе осуждения или негодования. - Все хотят быть частью чего-то, Джин-а. Особенно молодые люди, которые никогда до этого не были частью чего-либо. Те, у кого никогда не было семьи, пытаются найти хоть что-то похожее на нее. И так как они еще ничего не знают о мире, неудивительно, что они ищут ее не там, где стоило бы искать.       Джин давится собственным вздохом, когда Юнги поднимает взгляд и прямо смотрит на него. В глазах Юнги танцуют знакомые белые всполохи, напоминающие пламя свечи. Сокджин чувствует, как изгибаются в какой-то странной кривой улыбке его губы, и благодарно сжимает ладонь демона. Конечно же, Юнги понимает. Юнги всегда понимает его, даже тогда, когда сам Сокджин не понимает себя.       - Да. Община магов – это что угодно, но только не семья. Но тогда я думал, что именно в ней мне и место, поэтому пытался делать все, чтобы занять это самое место, - спустя несколько минут задумчивого молчания, продолжает Сокджин, с тяжелым вздохом возвращаясь к своему рассказу. – Так что я стал очень редко появляться в гостях у Седжина. Он не был исключен из общины, но его… не особо жаловали, и мне… было неловко часто наведываться к нему. Я не стал меньше уважать его, вовсе нет, просто… столько всего происходило в то время, - Джин недовольно морщится на мгновение, вспоминая, каким суетным и зацикленным на собственной, стремительно меняющейся жизни был в то время. Он настолько сильно был поглощен собственными переживаниями и амбициями, что абсолютно не обращал внимания на что-либо другое. – И я так хотел, чтобы он мной гордился, поэтому старался побыстрее стать лучше и сильнее, - Сокджин шумно выдыхает через нос и поспешно встряхивает головой, отгоняя воспоминания, что услужливо подкидывает ему сознание после этих слов. Если он позволит им сейчас заползти в его мысли, ему станет настолько больно, что он не сможет продолжить говорить. – Я не заметил, когда именно он заболел. Он мог болеть уже годы, но я навещал его так редко, что не видел никаких изменений, а он... умел не показывать боли, когда хотел.       Юнги вновь обхватывает его ладонь двумя руками и, к удивлению Сокджина, подносит ее к губам и коротко целует его костяшки, явно этим жестом переключая внимание мага на себя. И это работает, потому что глаза Сокджина расширяются, когда он видит это, а сердце предсказуемо подпрыгивает в груди, оно не способно реагировать на нежность Юнги иначе, и Джин не винит его за это. С губ Сокджина срывается глухой выдох, когда он сосредотачивается на темных глазах напротив.       - Я должен был понять, что что-то не так. Я должен был увидеть, что его прокляли, - Сокджин не знает, почему шепчет, но как-то иначе он не в силах произнести эти слова, что мучили его так много лет.       - И что бы это изменило, Джин-а? – спрашивает Юнги, глаза его мерцают белым пламенем. – Ты не думал, что Седжин ничего не сказал тебе о своем состоянии, потому что ни ты, ни кто-либо другой не мог уже ничего изменить?       Сокджин думал об этом. Конечно, он думал. Только об этом он и думал в первые, наполненные туманом лихорадочной паники, отрицания и самобичевания дни после того, как выяснил все. Наверняка, все так и было. Седжин не хотел, чтобы его ученик беспомощно наблюдал за тем, как он умирает, не хотел месяцами смотреть на заплаканное и полное печали и боли лицо единственного воспитанника, возможно, он не желал омрачать память о себе Джина подобными образами и переживаниями. Сокджин знает это, но все равно…       - Если бы я заметил раньше, у меня было бы больше времени. Я смог бы провести с ним больше времени перед его уходом, - голос Сокджина ломается, и он знает, что полная боли и сожаления улыбка некрасиво кривит сейчас его губы, но ему нет до этого особенного дела, потому что его глаза вновь жгут подступившие к ним слезы и ему приходится приложить действительно все свои силы, чтобы подавить их. Магия Юнги крепче обнимает его за плечи, безмолвно утешая и согревая, и это приятно и действительно успокаивает, но совсем не помогает Джину сдержать слез.       - Мне очень жаль, Джин-а.       Сокджин отрывисто кивает, Юнги произносит это совсем негромко и так мягко, будто боится, что его слова разобьют Джина, но ничего подобного они, конечно же, не сделают. Душа Сокджина уже вся в трещинах, так что он по опыту знает, что эти слова не развалят ее на части. Она выдерживала вещи гораздо, гораздо хуже.       - Однажды он упал при мне в обморок и только тогда я понял, что что-то не так, - встряхивая головой и быстро сглатывая, произносит Сокджин. Ему действительно очень хочется поскорее закончить этот разговор, сжаться калачиком в объятиях Юнги и ни о чем больше не думать. Если Юнги все еще продолжает держать его за руки и вот так проникновенно и участливо смотрит на него, Сокджин же может надеяться, что под конец его речи, демон все также будет хотеть его обнимать? – Ему оставалось на тот момент не больше месяца, и он едва ли мог встать с постели, - Сокджин вновь вспоминает тот тяжелый разговор, который Седжину пришлось с ним начать, вспоминает собственный ужас, непонимание и панику, спокойный, полный смирения голос Седжина и его добрые, но сочувствующие и печальные глаза. Даже сообщая о собственной скорой кончине, Ким Седжину было страшно не за себя, он жалел Сокджина, ему было грустно от понимания, что его смерть причинит боль его ученику, и это понимание заставляет Джина страдать не меньше, чем несправедливость всей этой ситуации. – Я до сих пор не знаю, кто это сделал, учитель… он не сказал, кто его проклял. Лишь признался, что это было проклятие отложенного действия. Его прокляли очень давно, но проявилось это только годы спустя.       - Но в таком случае… - осторожно проговаривает Юнги, склоняя голову и пытаясь заглянуть Сокджину в глаза, поймать его взгляд, как он делает всегда, когда в момент уязвимости Джин отводит его. – Джин-а, почему ты сказал, что именно ты убил Седжина? Ведь это не ты его проклял.       Сокджин судорожно втягивает носом воздух, чувствуя себя как никогда беззащитным и будто бы обнаженным. Ему хочется завернуться плотнее в сползший с его плеч плед, но в то же время ему совсем не хочется отпускать руку Юнги. Ему кажется, что если он отпустит ее, то окончательно потеряется в лабиринте собственных темных воспоминаний, погрузится с головой в зыбучие пески вины и самообвинений. А Сокджин слишком хорошо знает, насколько тяжело затем вынырнуть из них, как неохотно они отпускают свою жертву, он уже не раз становился их пленником. Он сжимает в кулак свободную руку и делает над собой усилие, заставляя поднять голову и встретиться взглядом с демоном.       - Это проклятье… оно было необычным, - поспешно облизывая пересохшие губы, выдавливает из себя Сокджин. Юнги недоуменно хмурится, но не торопит его и терпеливо ждет пояснений. – Оно убивало очень медленно, мучительно медленно. Сначала просто высасывало силы, разрушало магию и тело, но под конец, когда не осталось уже ничего… оно просто причиняло боль. Ужасную боль. Каждую секунду. Последние недели превратились для него в непрекращающуюся агонию. Он ничего не чувствовал, кроме боли.       Сокджин ощущает, как эти слова и образы, что они вызывают в его голове, обжигают его, заставляют болеть каждую трещину, пронзающую его душу, а его магию скулить раненым щенком в груди и жаться в поисках успокоения и утешения к магии Юнги, что с готовностью переплетается с ней в каком-то странном подобии объятий. Он видит, отчетливо улавливает тот самый момент, когда Юнги все понимает, когда он понимает, что именно Сокджин сделал. Демон замирает, а глаза его чуть расширяются, однако спустя долгие мгновения, что кажутся маленькой вечностью, наливаются такой печалью, что сердце Сокджина тяжелеет.       - Он просил меня оставить его, но как… как вообще можно оставить кого-то умирать в одиночестве? Так что я ухаживал за ним в последние недели, и я… я видел… - Сокджин не знает, почему тараторит, почему так торопится все это выплеснуть из себя, старается в панике вытолкнуть из себя это как можно быстрее, но, в конце концов, он запинается, ощущая, что задыхается, что просто не в силах произнести это, как бы сильно ни старался.       - Тише, Джин-а. Тише. Не спеши, - Джин реагирует больше на пальцы, что с силой обхватывают его запястья и настойчиво дергают на себя, чем на сам бархатистый и низкий голос Юнги.       Сокджин моргает и опускает глаза на их переплетенные руки. Бледные пальцы Юнги так красиво смотрятся на его коже, Сокджин никогда прежде не замечал, насколько это красиво. Джин медленно, осторожно выдыхает через рот, но это не помогает, в его груди до сих пор будто разливается раскаленный свинец. Это больно. Так сильно больно.       - Это было невыносимо. Никакие зелья и амулеты не помогали. Ничего не снимало боль, ему становилось только хуже. И я… я мог лишь смотреть на его мучения и ничего… Я больше ничего не мог сделать, Юнги. Совсем ничего, - Сокджин только краем сознания осознает, что вновь плачет, но единственное на чем он в силах сосредоточиться сейчас – глаза Юнги.       Ему нужно смотреть Юнги в глаза, чтобы увериться, что он понимает, что он действительно понимает. Ему нужно смотреть Юнги в глаза, потому что иначе перед его взором вновь начнут мелькать воспоминания одно кошмарнее другого, все те воспоминания, что приходят мучить его во снах в особенно плохие дни. Если он не будет смотреть Юнги в глаза, он вновь услышит те душераздирающие крики и те несвязные, полубредовые мольбы, что Седжин шептал ему сорванным голосом, до боли сжимая руку Сокджина в минуты того, что с большой натяжкой можно было назвать просветлениями после суровых и по-настоящему страшных припадков. Если Сокджин отведет взгляд, он знает это, то вновь почувствует ту же беспомощность, то же отчаяние и безнадежность, что испытывал на протяжении всех тех ночей, что провел у кровати наставника. В последние дни Джину приходилось вкалывать ему обычный человеческий морфий и поить опиумными настойками, просто чтобы Седжин мог заснуть хотя бы на пару часов. Зелья уже не в силах были отогнать боль или хоть как-то облегчить его страдания.       Это был первый раз, когда Сокджин понял, насколько слаб и ничтожен. До того, как он увидел своего наставника в таком состоянии, до того, как он осознал, что вся его магия, его зелья, все его знания абсолютно бесполезны и ничем не могут помочь единственному родному для него человеку, Сокджин мнил себя гораздо выше простых людей. Сокджин думал, что магия может ответить на все вопросы, открыть все двери, решить все проблемы, что нет такой силы, перед которой магия была бы беспомощна. Но оказалось, что это совсем не так, оказалось, есть вещи сильнее магии. И оказалось, что Сокджин бессилен и слаб перед ними так же, как и любой простой смертный. И это… было страшное и невероятно болезненное осознание.       - Я не мог больше этого выносить… он просил, постоянно просил меня закончить все это, но… - Сокджин быстро качает головой, словно пытаясь вытрясти из нее хриплый и едва слышный голос наставника, жалобно умоляющий его. Выбросить этот ломкий, опьяненный опиумом шепот, эти слова, что своим ядом отравляли мысли Джина, змеями заползали в его спутанные из-за недосыпа, страха и горя размышления годы назад. Сокджин не хочет слышать их сейчас, они и без того слишком часто звучат в его кошмарах. Словно привязчивая песня, чей мотив давно опротивел. Пальцы Юнги сильнее впиваются в кожу его запястий, и это немного помогает Джину сконцентрироваться. – Он просил убить его, но я не думаю, что он был в здравом уме, когда просил об этом. Не думаю, что он осознавал… - Сокджин с трудом сглатывает, его голос звучит странно, как-то сипло и обрывисто, но он понимает, что не в силах как-то это исправить. – Но я все равно сделал это. Потому что больше не мог этого выносить. Ему было так больно, Юнги.       Сокджин не знает в какой момент срывается, но единственное, что он понимает в следующее мгновение – Юнги крепко прижимает его к себе, обвивает его плечи своими руками, вплетает пальцы в его волосы и заставляет уткнуться носом в собственную шею, которая так знакомо пахнет мандаринами, что Сокджин невольно вздрагивает, когда этот аромат окутывает его. Юнги что-то шепчет ему на ухо, обнимает так сильно, словно пытается срастисься с ним воедино, его магия так тесно сплетается с волшебством Джина, что его затапливает этим знакомым ощущением единения. Сокджин не слышит, что парень говорит, но это и не важно. Важно то, что Сокджин чувствует биение его беспокойного сердца, когда прислоняется лбом к плечу демона и закрывает глаза, важно то, что даже сейчас Юнги любит его. Все остальное не имеет никакого значения.       - Я дал ему зелье. А затем просто сидел, сжимал его руку и ждал. Считал его вдохи и ждал, когда он умрет. Я больше ничего не мог сделать… Больше ничего.       Сокджину мгновение назад казалось, что он плачет, но сейчас он понимает, что это не так. Его голос звучит так отстраненно и равнодушно, что на секунду ему становится страшно. Но эта секунда проходит, и он вновь ощущает какую-то тянущую и неуютную пустоту в груди.       - Это было милосердно. Ты не сделал ничего плохого, Джин-а.       Сокджин вздрагивает, когда слышит это, Юнги же просто продолжает перебирать пряди на его затылке. Сокджин ломано усмехается, чувствуя горечь на языке.       - Я хотел, чтобы это все закончилось. Под конец… я хотел, чтобы он умер. Я не мог больше видеть его таким. Я действительно этого хотел, поэтому его магия так и не простила меня. Она позволила мне попрощаться с ним и похоронить его, но не более… - Сокджин морщится от боли, что сжимает его сердце, когда он вспоминает ярость чужой магии.       Сокджин помнит, как от нее ожогами пузырилась кожа, но это было и вполовину не так больно, как осознание, что чужой дар считает его убийцей, что магия, которая с самого детства окутывала его заботливым теплом и зелеными лепестками кружилась вокруг его наставника, пока тот учил Сокджина готовить зелья и объяснял, как сплетать заклинания, теперь ненавидит его. Потому что это заставило Джина и самого возненавидеть себя, осознать в полной мере, что именно он сделал.       - Магия не выясняет причин и не смотрит на мотивы, она не способна понять такие сложные материи, - проговаривает Юнги, успокаивающе поглаживая Сокджина по лопаткам. Его слова вибрацией расходятся по его грудной клетке, и Джин улавливает их собственной грудью, настолько тесно демон прижал его к себе. И это хорошо. Сокджин чувствует себя в безопасности в кольце его рук. Сокджин чувствует себя не таким ужасным человеком, когда Юнги так сильно обнимает его. Юнги не стал бы так обнимать по-настоящему ужасного человека. – Но мы на это способны. И мы оба знаем, Джин-а, что ты ни в чем не виноват. Ты прекратил его мучения и был с ним в последние мгновения его жизни. Он ни в чем не стал бы тебя винить. Уверен, Ким Седжин сказал бы, что ты все сделал правильно. И если бы он мог увидеть, кем ты стал сейчас, он гордился бы тобой, Сокджин. Поверь мне, он точно гордился бы.       Сокджин шумно выдыхает, закрывает слезящиеся глаза и устало трется лбом об плечо демона. Он так сильно хочет верить этим словам, так сильно, и ему так сложно заставить себя не верить тому, что говорит Юнги, поэтому Джин перестает бороться, поэтому он позволяет себе поверить. Он не знает, что именно делают с ним эти слова, но чувствует себя так, словно в нем что-то ломается. Может быть, его душа, наконец, не выдерживает и раскалывается на мелкие осколки, на какие должна была рассыпаться еще давным-давно. А может быть, это просто новая трещина на ее поверхности, Сокджин не знает. Он лишь ощущает одновременно и боль и какое-то странное облегчение, которое заставляет его руки дрожать настолько сильно, что ему приходиться вцепиться в ткань футболки Юнги, чтобы хоть как-нибудь унять ее.        - Спасибо, Юнги-я, - выдавливает он, не в силах больше сказать что-либо еще.       Некоторое время они проводят в тишине, Сокджин пытается выровнять дыхание, пытается совладать с болью, что мечется в его душе, словно дикий зверек в маленькой клетке, и, чтобы хоть как-то отвлечься, он разглядывает бледную полоску шрама на плече Юнги, край которого выглядывает из-под ворота футболки. Сокджин только сейчас понимает, что уткнулся именно в больное плечо демона, поэтому чуть отстраняется, боясь ненароком причинить парню боль, надавив на старое ранение слишком сильно.       Что такого мог сделать Юнги, раз получил подобное наказание? Сокджин не верит, что кто-то настолько невероятный и добрый, мог сделать что-то заслуживающее подобное. Он не знает демонических порядков, но он знает Юнги, так что не верит, что тот мог совершить что-то непростительное даже по меркам его родного мира. Даже если сам Юнги говорит иногда о себе ужасные вещи, Сокджин просто не верит, что он мог сделать что-то по-настоящему эгоистичное, что он мог причинить кому-то боль только ради собственной выгоды или заставить кого-то страдать без весомой на то причины. Юнги не такой.       - Ты рассказал об этом Ким Соджуну? – спрашивает Юнги, заставляя Сокджина вздрогнуть, вынырнуть из собственных мыслей и оторвать взгляд от белесого шрама.       - Мы же были друзьями детства. И в то время мне больше некому было рассказать, не было никого, кому я доверял бы в достаточной степени. С тех пор я больше никому никогда об этом не говорил. Никому. Но тогда… мне нужно было поделиться хоть с кем-то, иначе я… - Сокджин закусывает губу и не договаривает.       Он не хочет вспоминать, как именно чувствовал себя после похорон наставника, как прокручивал произошедшее в голове снова и снова, переживая его заново постоянно. Его состояние было настолько нестабильно, что первые несколько недель после случившегося просто напрочь выпали из его памяти, и, возможно, где-то в тот период он и рассказал все Соджуну, потому что сошел бы с ума, если не сказал бы хоть кому-то, если бы не услышал хоть от кого-то, что не является убийцей.       Соджун выслушал его и постарался успокоить, но так и не сказал того, что так необходимо было Джину услышать. Только спустя годы Сокджин понял, почему. Потому что Соджун не считал так. Он не считал, что Сокджин не виноват. Вероятно, с тех пор он всегда видел в Сокджине убийцу и ни на мгновение не забывал о том, что Джин сделал. Магам все равно, скольких простых смертных их собрат по волшебству убил за свою жизнь, сколько страданий принес другим, скольких обманул или использовал, но они не в силах игнорировать, когда что-то подобное маг делает с другими магами. А Соджун всегда в первую очередь был магом и лишь потом другом Сокджина.       Спустя годы Сокджин осознал, что доверять такое Соджуну было не самым разумным решением, но в то время у него не было причин сомневаться в человеке, вместе с которым рос. И тогда Соджун сам искренне считал его другом, тогда Соджун был совсем другим человеком и не допускал мысли о том, чтобы воспользоваться этой информацией в своих интересах. По крайней мере, Джину хочется в это верить. Сокджин до сих пор не может понять, в какой именно момент все изменилось и когда приоритеты Соджуна поменялись настолько сильно, но он почти уверен – тогда Соджун, пусть и не одобрил его действий, но не собирался использовать их против Сокджина. Тогда у него не было причин это делать.       - Поэтому ты даже не пытался оправдаться, когда они исключили тебя из общины, - заключает Юнги задумчиво. Сокджин кривится и тяжело выдыхает.       - Да. Проклятие или нет, но именно мое зелье заставило его сердце остановиться, - Джин сглатывает, но все равно продолжает: – У них не было прямых доказательств, но они могли бы просто привести меня к дому учителя, чтобы получить их. Реакции его магии было бы достаточно. Если бы я начал возражать, требовать справедливости и говорить, что меня оклеветали, им пришлось бы начать расследование и тогда… Меня, скорее всего, лишили бы магии, если бы обвинения подтвердились, так что я просто… промолчал.       Иногда, во время особенно сильных приступов самобичевания, Сокджину думается, что он должен был тогда сознаться, что он не имеет права обладать магией, после того, что сделал. Но Сокджин знает, что малодушен. Он знает, что не сможет без своей магии, что слишком сильно привязан к ней и слишком зависим от нее. И дело не в том, что он не хочет быть простым человеком или боится быть им. Просто магия дает ему возможность быть полезным, своей магией он может помогать другим и защищать своих близких. Даже несмотря на то, что он использовал ее, чтобы оборвать жизнь наставника, он все еще может с ее помощью делать что-то хорошее. Магия не панацея от всего, но она дает Сокджину возможность быть самим собой, она дает ему возможность искупить его грехи. И если бы не его магия…       - Мы бы не встретились, - Сокджин вздрагивает, когда слышит это, и отодвигается на достаточное расстояние, чтобы посмотреть Юнги в лицо в попытках понять, что именно он имеет в виду. Выражение лица Юнги очень серьезно, а глаза как-то странно и решительно блестят, огонь в них становится непривычно беспокойным, и на мгновение Сокджин теряется, просто залюбовавшись им. – Если бы ты поступил иначе, мы не смогли бы с тобой встретиться, Джин-а. Поэтому не надо жалеть. Каждое принятое тобой решение, каждый твой выбор привели тебя ко мне. И по этой причине я не жалею ни о чем, что сам сделал до сих пор. Потому что, если бы я сделал что-то иначе, то не встретил бы тебя.       После этих слов Юнги улыбается ему этой своей мягкой и немного смущенной улыбкой, от которой все внутри Сокджина медленно оживает и наполняется теплом. Это любимая улыбка Сокджина, и, когда он видит ее, он не может не задаться вопросом, как именно у Юнги это получается – успокаивать его, ничего особенного для этого даже не делая. Как ему удается влюблять Сокджина в себя снова и снова, даже несмотря на то, что он и так любит этого парня всей своей растрескавшейся магической душой? Любит так, как был уверен, просто не способен любить.       И Сокджин все еще продолжает задаваться этим вопросом даже после того, как обхватывает бледные щеки и заворожено проводит кончиками пальцев по чужим скулам. Он задается этим вопросом, утопая в темных глазах, пока считает белесые, лихорадочно мечущиеся огни на их дне. Даже когда мягко касается своими губами чужих губ, он не может перестать думать, что единственное, о чем он никогда не сможет пожалеть – появление Юнги в его жизни. И, возможно, Юнги как всегда прав. Если все, что он сделал в прошлом, привело его к Юнги, может быть, ему не стоит о чем-либо жалеть. Даже если ему было невообразимо больно, если он делал ужасные вещи, сейчас у него есть семья и есть Юнги. Может быть, он должен был пройти через все это, чтобы заслужить право иметь что-то настолько драгоценное и невероятное? Может быть, не обязательно быть хорошим человеком, чтобы иметь право быть счастливым?       Сокджин не знает, но решает, что это не так уж и важно в этот конкретный момент. Юнги все еще с ним, все еще обнимает его, все еще целует так, словно Джин самое важное в его жизни, так, словно пытается заставить Сокджина поверить, что ничего из сказанного им сегодня не заставило Юнги любить его меньше. И вот это, пожалуй, единственное, что по-настоящему имеет значение. Именно это действительно заставляет Сокджина перестать задаваться вопросом, достоин он всего этого или нет.