stay magic

      Юнги не уверен, чего именно он ожидал, когда представлял себе одного из сильнейших демонов его времени, но Хару кажется на удивление спокойным и располагающим, совершенно не агрессивным и не пугающим. Хотя Юнги понимает – он может быть таким, просто не видит необходимости показывать эту свою сторону сейчас, пока они с Чимином не сделали ничего глупого и безрассудного, например, не попытались напасть на него или его любимого человека. Если они хотя бы подумают об этом, Юнги не сомневается, что покинуть стены этого дома они уже никогда не смогут.       Хару высокий мужчина, на вид слегка за тридцать, но все равно кажущийся худым и тонкокостным, с выпирающими косточками на тонких, бледных запястьях с просвечивающими венами, длинными пальцами и четко очерченными скулами. Темные, но пронзительные, слабо озаряющиеся темно-бордовым в свете пламени камина глаза с мгновение пытливо, не скрываясь, изучают Юнги с ног до головы, но затем возвращаются к его лицу и спокойно останавливаются на нем, словно за эти короткие секунды демон успевает выяснить о Юнги все, что ему необходимо было знать. И Юнги не удивился бы, будь это действительно так, если бы этому демону хватило бы пары мгновений, чтобы сделать для себя все наиболее важные выводы о своих гостях. Нельзя прожить в их родном мире столько, сколько прожил Хару, не научившись этому.       Несмотря на то, что черты его лица кажутся гораздо резче и суровее, чем у того же Аластора, в нем также нет этой напрягающей и подавляющей силы, которая обычно свойственна всем могущественным существам в любом из миров. Он просто излучает спокойную и подкупающую уверенность в себе и рассудительность, Юнги очень тяжело подавить иррациональное желание поведать этому демону историю всей своей жизни и малодушное стремление попросить совета, как ему лучше поступить. Юнги не уверен, что вообще когда-либо просил у кого-то совета, но в этот момент, когда старший демон смотрит на него этими своими понимающими и будто уже знающими все глазами, у него действительно возникает желание впервые сделать это. Потому что этот демон на каком-то подсознательном уровне внушает ему ощущение, будто знает ответы, если и не на все, то на большинство вопросов, роем кружащихся в голове Юнги.       Но Юнги не позволяет себе делать подобных глупостей. Демоны умеют располагать к себе. Разными способами. И эта подсознательная симпатия вполне может быть вызвана искусственно или же быть лишь закономерной реакцией на природные способности старшего демона. Юнги не знает этого, так что должен быть осторожен. Даже если он пришел в этот дом за помощью, это еще не значит, что он может безоговорочно доверять его обитателям.       Длинные черные волосы Хару стянуты на затылке атласной коричневой лентой в короткий хвост на старинный манер, что странно органично сочетается с его более чем современной и модной белой рубашкой в черную полоску, закатанные рукава которой без стеснения демонстрируют яркую метку на его правом предплечье. И Юнги действительно ничего не может поделать с тем, что его взгляд сама собой притягивает эта метка, потому что ничего похожего он никогда в жизни не видел. Так что он и не пытается скрыть своего, может и не особо вежливого, интереса. Сокджин пару раз говорил ему, что, заинтересовавшись чем-то, Юнги слишком откровенно и сильно концентрируется на объекте своего интереса, что не всегда может быть прилично. Юнги не думает, что, будучи демоном, обязан соблюдать человеческие представления о приличиях.       Метки контрактов просто не выглядят так. Их с Сокджином метка выражает полное отсутствие претензий и каких-либо серьезных деловых обязательств между обеими сторонами их соглашения, потому она настолько проста и незамысловата. Ведь ни мотивы Юнги, ни мотивы Сокджина при сплетении их уз нельзя было назвать сложными и очень уж хитрыми. Однако метка Аластора и Хару складывается в конкретный и довольно детальный рисунок, явно отображающий их необычную и ни на что не похожую связь. Юнги знает, что может вызвать недовольство таким откровенным разглядыванием, но ему в самом деле сложно сдержать свое любопытство и не пялится на эту отметину, пытаясь понять, что она означает и как именно этим демону и магу удалось создать такие причудливые и уникальные узы.       - Это соловей. Символ нашей с Аластором связи, - явно верно определив причину такого пристального внимания со стороны Юнги, произносит демон, плавным движением ставя на книжную полку тяжелый талмуд, который до этого держал в руках, и разворачиваясь лицом к своим гостям. Его голос оказывается необычайным бархатистым, придающим ту теплоту всему его образу, что немного не хватает его внешности. – Символ обновления, нового дня и радостной любви, - губы Хару чуть изгибаются в немного насмешливой, но добродушной усмешке. – По крайней мере, Ал уверен, что наша метка обозначает именно это.       - Хэй, не делай вид, будто сам не веришь в это. Что еще она может обозначать? – покачивает головой Аластор, звучит он при этом так, что становится понятно – это привычная для них обоих тема для препирательств.       Все это взаимодействие больше напоминает поддразнивание семейной пары, беззлобное и наполненное нескрываемым теплом и привязанностью, что появляется только после многих лет, проведенных бок о бок рядом друг с другом. Юнги не так уж много видел собственными глазами семейных пар, но более чем уверен, что выглядят они примерно так.       Волшебник небрежным, едва заметным взмахом руки материализует небольшой, круглый обеденный стол посреди этой странной комнаты, что очевидно служит хозяевам дома как гостиной, так и кабинетом и библиотекой. Словно демон с волшебником до конца так и не смогли определиться, что именно будет находиться в этой комнате и решили вместить в нее сразу все. Так что одна сторона заставлена высокими шкафами, ломящимися от обилия книг, другую часть комнаты занимает уютно потрескивающий камин, к которому придвинуты мягкие на вид кресла и пуфики, а остальное пространство отведено под прихожую, что кажется Юнги очень странным дизайнерским решением, но он здесь не для того, чтобы критиковать интерьер чужого дома. К тому же, выглядит все это пусть и немного хаотично, но все равно очень комфортно и довольно… симпатично. После пронзительного и холодного ветра, что трепал его волосы на улице, Юнги чувствует, как мгновенно отогревается в этом доме без всякого магического вмешательства, а по его внутреннему измерителю уюта и комфорта это довольно хороший показатель.       Еще один взмах руки заставляет беззвучно появиться на столе небольшой набор посуды, необходимый для чаепития. Небольшой белый заварник сам собой принимается разливать ароматный чай по чашкам, пока маг материализует еще одним взмахом стулья вокруг стола и плетенные корзинки с печеньем. Вся эта сцена каким-то дурацким образом напоминает Юнги сумасшедшее чаепитие из одного мультика, который они не так давно смотрели с Сокджином и Чонгуком. Точнее это Юнги смотрел его, а маг и оборотень спорили из-за того, кто из них должен пойти на кухню и сделать им в микроволновке попкорн. Сокджин мог бы наполнить попкорном всю их гостиную всего одним щелчком пальцев, но из упрямства не хотел делать этого, а Чонгуку просто лень было вставать с дивана. Не самый глупый спор между этими двумя, свидетелем которого Юнги довелось стать за последние дни.       Юнги невольно думает, что подобный жест со стороны Аластора - слишком гостеприимен, учитывая, что это буквально первая их встреча, но не хочет показаться невежливым, произнося это вслух.       - Ох, не волнуйся, у нас просто не часто бывают гости, так что для нас принимать кого-то у себя – событие, - дружелюбно улыбается ему маг, словно прочитав мысли Юнги.       Чимин несильно сжимает его руку, передавая пару искр своих взволнованных, но утешающих эмоций, явно пытаясь дать понять, что Юнги не стоит беспокоиться. Даже если они буквально заперты в доме с могущественным волшебником, который может спокойно колдовать, совершенно не всколыхивая магический фон вокруг себя, и с демоном сильнее их на несколько разрядов, что означает - при желании Хару может буквально раздавить их, не приложив и десятой доли своей силы. Но да, Юнги не о чем беспокоиться. По крайней мере, пока. Если бы их хотели убить, то давно уже убили бы. Если бы к ним в этом доме не были настроены вполне себе миролюбиво, то даже не дали бы возможности найти это место. Юнги старательно удерживает эту мысль в голове, позволяя ей немного заземлить и успокоить себя.       - Кажется, в некоторых культурах это была священная птица. Соловей. Убивать ее было грехом, - проговаривает Юнги и кивает на предплечье демона, на котором крылья птицы переливаются насыщенными карминовыми и ярко-лиловыми оттенками. Его метка отчего-то кажется ярче, чем метка на руке волшебника, но Юнги не уверен не кажется ли ему так из-за причудливого освещения комнаты.       Хару выгибает на это четко очерченную, будто нарисованную бровь, в то время как Аластор вполне себе искренне улыбается Юнги, когда слышит это, и многозначительно смотрит на своего демона с довольным видом.       - Видишь? Это лучшее описание наших отношений! Наша любовь тоже священна, и убить ее равносильно греху, – кивает он так уверенно, словно слова Юнги каким-то образом являются доказательством его точки зрения в каком-то их внутреннем споре. Хару устало закатывает глаза, но Юнги видит, как уголки его губ едва заметно приподнимаются.       - Аластор романтик, пожалуйста, не потворствуйте этой стороне его характера, мне и так тяжело живется с его сентиментальностью, - тянет демон с явно наигранными извиняющимися нотками в голосе, из-за которых Чимин смешливо фыркает, невольно немного расслабляясь. Юнги чувствует это по тому, как заметно ослабляется натяжение его рукава, за который цеплялся младший все это время. Хоть Чимин и мужественно держится и не показывает виду, но компания таких влиятельных и могущественных существ, определенно, не может не напрягать его.       - Не говори глупостей, тебе со мной отлично живется, - отмахивается волшебник, несильно, но предупреждающе похлопывая своего демона по плечу, после чего с вежливой улыбкой оборачивается обратно к гостям. – Кстати, Юнги, твоя метка тоже довольно интересная. Не расскажешь, что она обозначает?       И, несмотря на то, что сказано это было беспечным и добродушным тоном, Юнги не обманывается им, отлично понимая, что это не просьба. По внимательным и проницательным серым глазам Аластора, который жестом просит их сесть за стол, он понимает, что ему необходимо ответить на этот вопрос как можно честнее и подробнее. Он обдумывает свой ответ все те несколько секунд, что уходят у него на то, чтобы усесться поудобнее на один из стульев.       Дело не в том, что ему необходимо подобрать слова, просто… Он не уверен, что задумывался прежде о конкретном значении их с Сокджином метки. Вероятно, он просто принял тот факт, что она выглядит совсем не так, как выглядят стандартные отметины контракта, просто определился для себя, чем именно это вызвано, и свыкся с этим знанием, как он делает со всем необычным в своей жизни, что не приносит ему дискомфорта и не является потенциально опасным. Он никогда не искал в этой толстой и прерывистой черной линии, обвитой тонкой, золотой нитью и образующей ровный, но прерывистый круг какой-то особенный, глубокий смысл, и не размышлял о том, есть ли он вообще. Однако сейчас, когда он все же думает об этом…       Юнги чуть вздрагивает и отвлекается от задумчивого разглядывания своего запястья, когда сидящий по правую руку от него Чимин слишком резко ставит свою чашку на блюдце, что вызывает довольно нервное и громкое позвякивание. Демоненок немного смущенно, но очаровательно улыбается и рассыпается в похвалах чаю и гостеприимству хозяев дома, явно пытаясь немного сгладить своими медовыми речами неловкость момента и развеять повисшую тишину. Чимин хорош в таких вещах. Он хорош в светских беседах и пустой болтовне, так что каждая его фраза звучит гладко и совсем ненатужно, как, возможно, любая из них прозвучала бы из уст Юнги. Все-таки это хорошо, что Юнги пришел сюда не один.       - Она означает, что мы дополняем друг друга, - невозмутимо прерывает вежливый лепет младшего Юнги, заставляя всех в комнате посмотреть на себя. Он неосознанно проводит ладонью по шее, чувствуя некоторое неудобство из-за повышенного внимания к своей персоне, но все равно спокойно встречает испытывающие взгляды мага и старшего демона. – И то, что наши жизни были переплетены еще задолго до того, как мы встретились, задолго до того, как сами поняли, что связаны. То, что они, возможно, были переплетены всегда.       - Или же ты просто очень хочешь в это верить, - пожимает плечами Хару, за что тут же получает осуждающий тычок локтем в бок от своего мага, который даже не заставляет мужчину поморщиться.       - Нет, я знаю, что так оно и есть, - уверенно произносит Юнги, глядя прямо в переливающиеся темно-алыми всполохами черные глаза Хару, чтобы у демона не осталось сомнений относительно его искренности.       Юнги не знает, сколько времени у него уходит на то, чтобы без лишних подробностей поведать свою историю, рассказать о пророчестве оракула, почему именно он не может больше спокойно вернуться в демонический мир, почему ему так необходимо убить своего давнего друга и как именно он планирует это сделать. Юнги не то чтобы очень хочется все это рассказывать, ворошить собственное прошлое, растравливать старые, но совсем незажившие раны, перечислять все свои неправильные и, наоборот, правильные, но не менее тяжкие и отвратительные решения. Юнги не нравится говорить обо всем этом и отчасти именно поэтому он никогда не рассказывал кому-либо. Те, кому необходимо было знать, кому он доверял, были непосредственными свидетелями этих событий, все остальные же… могли спокойно жить и без этого знания. Так что даже довольно сжатый и сухой пересказ произошедших событий и изложение собственных планов и мотивов вызывает у Юнги тянущую и надоедливую боль в плече и сухость во рту. Однако, он понимает, что не сможет убедить этих двоих помочь ему, если не будет с ними честен и откровенен. У него нет ничего, что он мог бы им предложить, ничего, что, хотя бы теоретически, могло бы их заинтересовать, и единственный способ заставить их помочь ему – пробудить в них желание сделать это.       Юнги не знает, сколько все это занимает времени, но когда он, наконец, заканчивает, чай, к которому он так ни разу и не прикоснулся, уже успевает полностью остыть. Юнги лишь надеется, что Сокджин за последние дни вымотался достаточно сильно, и все еще далек от того, чтобы проснуться. Сокджин забеспокоится, если не обнаружит его посреди ночи дома.       Чимин время от времени дополняет его рассказ какими-то особенно эмоциональными подробностями, которые имеют важное значение в его истории, но Юнги все равно их намеренно опускает, не желая придавать и без того непростому рассказу слишком личную и драматичную окраску. Он и не думал, что история его жизни со стороны кажется такой… трагичной. Сейчас, когда ему выпала возможность пересказать ее, он понял, что в его жизни до встречи с Сокджином было не так уж и много светлых моментов. Раньше Юнги никогда не акцентировал на этом свое внимание, он просто... двигался дальше, вставал, отряхивался после очередного удара и продолжал упрямо тащиться к своей конечной цели, не давая сожалениям, плохим воспоминаниям, кошмарам прошлого и грузу содеянного задерживать себя. И для него это был самый верный и оптимальный вариант, потому что только так Юнги мог выжить. Только двигаясь вперед, не размышляя особо о том, тяжело ему или нет, не мучаясь слишком сложными философскими вопросами, на которые у него все равно не могло быть ответов, он сумел выжить.       Поэтому сейчас, вынужденно оглядываясь назад, на все произошедшее, он невольно удивляется тому, как же много в его прошлом оказывается сомнительных и откровенно темных, пугающих пятен. Как и у каждого сильного демона, скорее всего, однако от этого понимания не становится легче. Потому что Юнги как никогда отчетливо понимает, насколько все-таки долгим был тот путь, что ему пришлось проделать, чтобы оказаться там, где он находится сейчас.       Когда он замолкает и успокаивающе принимается похлопывать по руке Чимина, который едва заметно дрожит рядом с ним, явно заново мысленно переживая некоторые особенно яркие моменты жизни Юнги, свидетелем которых стал лично, Хару и Аластор переглядываются и молча, одними глазами ведут какой-то понятный лишь им диалог. Юнги сомневается, что у них есть такая ментальная связь, как у него с Чимином, но он уверен, что они понимают друг друга не хуже и без всякой магии. Наверняка, это просто один из тех навыков, что приобретают пары, прожив вместе годы, а эти мужчины, согласно информации Чимина, провели вместе уже много десятков лет. За это время научишься не только по глазам читать мысли своего партнера, но и по дыханию угадывать его настроение.       Юнги знает. Он прожил с Сокджином всего около полугода, а уже вполне может понять по выражению его лица, жестам и повадкам, о чем он примерно думает и в каком настроении находится. Юнги невольно становится интересно, когда они с Сокджином смогут вот так общаться без слов, одними лишь взглядами и жестами. А затем он вспоминает, что должно произойти в ближайшее время и с сожалением думает, что, если они и достигнут такого уровня взаимопонимания, то произойдет это еще очень не скоро.       Юнги не знает, чем именно заканчивается безмолвный разговор мага и демона, но Хару, в конце концов, медленно выдыхает, хмурится и переводит внимательный, испытывающий взгляд на Юнги. В глубине его черных глаз отчетливо проскальзывают темно-бордовые всполохи, но Юнги они не кажутся страшными, хотя в этом совершенно нет никакой логики. Перед ним сейчас буквально самый сильный из известных ему демонов, но он, к своему удивлению, не испытывает ни подавляющего ужаса, ни напряжения, ни беспокойства, которые, вроде как, должен испытывать. Возможно, потому что Юнги очень хорошо знает, как именно выглядит демон, который желает убить или навредить кому-то, и Хару в это мгновение выглядит совсем не так.       Старший демон скорее смотрит на него как на диковинную зверушку, которую притащили к нему домой и попросили приютить у себя, не согласовав с ним этот вопрос заранее. Хару выглядит так, будто прикидывает, сколько проблем Юнги может принести с собой и вообще выгодно ли ему помогать или вся эта затея совсем не стоит его крови. И Юнги понимает, отлично понимает. Кровь Хару очень дорого стоит, потому что с ее помощью можно сотворить много, очень много невероятных вещей, и отдавать ее задаром, да еще и непонятно кому, было бы просто глупо.       Краем глаза Юнги видит полный искреннего сочувствия и понимания взгляд Аластора и едва сдерживается усмешку. Забавно насколько по-разному все-таки реагируют на одну и ту же историю люди и демоны. Некоторые люди и некоторые демоны, тут же поправляет себя Юнги.       - Юнги, ты любишь вина? – неожиданно спрашивает его Хару, заставляя вновь посмотреть на себя. Юнги медленно моргает, а затем склоняет голову к больному плечу, неосознанно явно выражая озадаченность. Взгляд Хару не становится менее пристальным и интенсивным, однако в нем появляется некоторая решительность, которой в нем не было мгновение назад. – У меня неплохая коллекция. Можешь посмотреть ее и забрать бутылочку, если тебе приглянется какая-нибудь.       Юнги моргает еще раз, а затем осторожно кивает и отодвигает свой стул, чтобы встать следом за старшим демоном, который уже оказывается на ногах, не дожидаясь его ответа и, видимо, не особо в нем и нуждаясь. Все же это была вовсе не просьба и не предложение.       - Я был бы очень польщен, - все же произносит Юнги и направляется за Хару, бросая напоследок успокаивающий взгляд ощутимо напрягшемуся Чимину.       Младший хмурится, глаза его наливаются встревоженным темным серебром, он обеспокоенно закусывает губу, но понятливо кивает и позволяет волшебнику втянуть себя в какую-то вежливую и бессмысленную болтовню. Очевидно, что они оба в этом специалисты. В том, чтобы быть обворожительными и вежливыми. Юнги думает, что Чимин в хороших руках, и Аластор сумеет отвлечь его в достаточной степени, чтобы не дать парнишке накрутить и извести себя беспокойством за то время, пока Юнги будет отсутствовать.       Хару молча проводит его через несколько не менее странно обставленных комнат, после чего выводит в коридор, где под лестницей находится спуск в подвальное помещение. У Юнги все еще в памяти свежи воспоминания о подвале в доме вампиров, но он подавляет неприятное жжение в груди, что вызывает эта ассоциация, запихивает это несвоевременное воспоминание поглубже в сознание и спускается следом за демоном. Через несколько мгновений он оказывается не в подвале, а в очень даже уютном и освещенном мягким светом магических светильников винном погребе с действительно внушительной коллекцией на многочисленных полках. Юнги неторопливо осматривает некоторые из них, читая тщательные и детальные надписи на табличках, что сопровождают каждую полку, и одобрительно мычит или кивает головой, когда ему удается найти особенно редкую бутылку. Некоторые таблички ему приходится прочитывать несколько раз, так как Юнги с трудом удается вот так с ходу поверить в то, что видит перед собой настолько уникальные вина.       - Ты, кажется, действительно неплохо разбираешься в алкоголе, Юнги, - с нескрываемым одобрением проговаривает Хару, наблюдая за ним с некоторого расстояния и явно замечая, каким загоревшимся взором оглядывает Юнги его коллекцию, изучением которой тот настолько увлекся, что успел позабыть на секунду, зачем он здесь на самом деле. – Я не шутил, ты можешь взять одну бутылку, если тебе что-то особенно сильно понравится.       - Я думал, это лишь повод, чтобы поговорить со мной наедине, - бесстрастно произносит Юнги, все же продолжая скользить взглядом по винам. Он не станет отвергать такое щедрое предложение только из-за вежливости. Они же оба демоны, а в этикете демонов нет такого понятия как вымученная учтивость. Однако выбор слишком велик, у Юнги едва ли не буквально глаза разбегаются, так много здесь действительно редких и особенных экземпляров.       - Так оно и есть, но от одной бутылки я не обеднею. Но только от одной, - широко усмехается старший и наигранно грозит Юнги пальцем, явно отметив жадный блеск в его глазах. Юнги медленно скользит кончиками пальцев по табличкам, украшающим полку перед ним, на которой стоят красные бургундские вина, произведенные в начале прошлого столетия. Выдержав небольшую паузу, Хару произносит совершенно спокойно и ровно: – Я знаком с Ёнсу. Хороший ребенок. Очень… увлекающийся, но хороший. Среди демонов мало про кого можно сказать, что-то похожее, - демон как-то странно мычит себе под нос, прежде чем продолжить: - Но эта его увлеченность человеческим миром… это не могло хорошо кончиться. Наши амбиции и желания должны соответствовать нашим возможностям и силам, в противном случае мы будем обречены постоянно сталкиваться с разочарованиями. И от некоторых из них невозможно будет оправиться.       Юнги замирает на мгновение или два, затем моргает и осторожно выдыхает из легких застоявшийся воздух. Эти слова отдаленной болью разливаются в его груди, но и это ощущение он заталкивает поглубже, в ту самую дыру, что осталась на месте его души, и запечатывает там до поры до времени. Потому что сейчас от этой боли нет никакого толку. Сейчас она ничем не может помочь ему, к тому же, не она на данный момент является самым важным.       - Да, он… всегда был хорошим хеном и другом. Просто наши интересы и цели начали противоречить друг другу, ничего более. Никакой личной ненависти или чего-то похожего просто… Думаю, дело в том, что мы оба очень упрямы и не умеем отступать от того, что для нас важно. И он… действительно не смог оправиться от своего разочарования и убедил себя, что пытается уберечь от аналогичной участи меня, - Юнги поводит плечом и едва сдерживается, чтобы не поморщиться от боли, что несет за собой это движение. Его плечо после близкого знакомства с Чонгуком так и не оправилось как следует, так что ему нужно быть осторожнее в эти дни, но он постоянно забывает об этом. Юнги постоянно забывает о боли, потому что бывали дни, когда ничего кроме нее он и не чувствовал, хотя она уже давно является одной из основных констант в его жизни.       - Да, я помню эту часть в твоем рассказе. Было душераздирающе, - невозмутимо кивает Хару, и Юнги неосознанно усмехается, когда не слышит сочувствия или жалости в его голосе. Типичный демон. К тому же, если так подумать, разве есть в этой ситуации что-то очень уж удивительное? Разве такое не случается сплошь и рядом в любом из существующих миров, а в их родном так и вовсе постоянно? Во всей этой истории действительно нет ничего необычного. – Значит, ты не ненавидишь его? – искоса поглядывая на него своими переливающимися алым глазами, настойчиво спрашивает старший демон. И Юнги несколько мгновений, в самом деле, не знает, что именно ответить, потому что это сложный и не совсем честный вопрос, и Хару, конечно же, об этом знает. – После всего, на что Ёнсу обрек тебя? Даже после того, как он убил тебя, Юнги?       Юнги судорожно сглатывает пересохшим горлом, что наливается фантомной, но все равно ощущающейся вполне себе реальной болью, которую он не должен чувствовать в этом теле. Он не должен помнить ее в этом заново воссозданном теле, собранным буквально по тому образу, что остался в его сознании о собственной внешности, крупицами магии, что покоились внутри его оставшейся в этом мире души. Он не должен так отчетливо помнить эту боль, эту последнюю боль, что он ощутил перед своим первым развоплощением, перед тем, как он перестал чувствовать вообще что-либо. Он не должен, но Юнги много какие вещи не должен чувствовать или делать, он много чего не имеет права желать, однако это понимание никогда не останавливало его, так что и в этот раз он не удивляется тому, насколько детально помнит это непередаваемое чувство. Острая боль, смешанная со жгучим страхом и смирением. Самое странное, болезненное и пугающее ощущение, что ему доводилось переживать.       И от мысли, что ему придется, скорее всего, пережить его вновь в самое ближайшее время, Юнги невольно начинает мутить. Как бы он ни храбрился перед Чимином, как бы ни отодвигал размышления об этом на задворки своего сознания, оставаясь с Сокджином и его детишками, Юнги мог признаться хотя бы самому себе, что это страшно. Не повторение этого не особо приятного опыта. Страшно, что на этот раз ему действительно может не повезти и он рискует никогда не проснуться. Кто знает, может, Чимин прав? Может, это одноразовая акция? Может, его душа не выдержит второй смерти? У Юнги нет гарантий, лишь слепая вера и непробиваемое упрямство. Не то чтобы у него когда-либо было припасено что-то большее, но все же…       В этот раз ставки гораздо выше, а его смерть причинит боль куда большему количеству дорогих ему существ. У него вроде как теперь есть семья. Юнги не может просто так оставить этих непутевых детишек заливаться слезами, оплакивая его кончину, не может оставить Сокджина, которому не повезло полюбить такого проблемного демона, Юнги не может… действительно не может умереть. Он не может окончательно исчезнуть.       Юнги быстро моргает, когда замечает, что пальцы его начинают мелко подрагивать. Он вновь с трудом сглатывает и поспешно убирает руки в карманы своей куртки. Его собственная магия заботливо окутывает его успокаивающим, родным теплом, что она делает всегда, когда чувствует, что ему необходима поддержка, когда чувствует, что он сам не справляется и начинает терять контроль. Это немного помогает, это позволяет Юнги выровнять дыхание, сделать полноценный выдох и вполне связно, наконец, ответить на вопрос Хару, который, определенно, все это время внимательно наблюдал за ним. Юнги ощущает что-то сродни отстраненной благодарности за то, что старший никак не стал комментировать его, очевидно, яркую реакцию и слишком долгую заминку с ответом.       - Ёнсу не убивал меня, - как-то немного рвано выдавливает из себя Юнги, его руки в карманах куртки сами собой сжимаются в кулаки, ногти до боли впиваются в ладони, однако он совершенно не обращает на это внимания. – Мне нужно было в тот момент умереть, и я сделал это. Я не могу ненавидеть Ёнсу за то, чего он не совершал.       Юнги чуть морщится, потому что его голос даже ему самому кажется каким-то сдавленным и глухим. Юнги не хочет так звучать, не хочет так откровенно демонстрировать, насколько это тяжелая для него тема, но, честно говоря, он сомневается, что найдется хоть кто-то в этой Вселенной, кто способен будет совершенно бесстрастно говорить о собственной гибели и об обстоятельствах, при которых она произошла, поэтому не сильно корит себя за невольную слабость. Хару как-то неопределенно мычит себе под нос и покачивается, перекатываясь с пятки на носок и обратно.       - Он пытался лишить тебя возможности встретить любимого человека и именно из-за его действий и его упрямства ты оказался в подобных обстоятельствах, когда вынужден был умереть. Разве ты не ненавидишь его за это?       Юнги хмурится и поворачивает голову, чтобы посмотреть на демона, который внимательно изучает его, немного хитро прищурившись. Юнги медлит с ответом несколько мгновений, потому что это действительно сложно – ответить как-то однозначно на этот вопрос. Он не знает, существует ли вообще однозначный ответ на этот вопрос.       - Я зол на него. И мне больно, - медленно, тщательно подбирая слова, начинает он. - Для меня, как и для любого демона, это не сложно – проникнуться ненавистью к кому-либо. Но Ёнсу-хен был моим другом. А для меня дружба значит действительно много. Не думаю, что я могу по-настоящему ненавидеть того, кто был настолько близок мне. Даже после всего, что между нами произошло, - поводит здоровым плечом Юнги, медленно отворачиваясь и вновь принимаясь задумчиво рассматривать бутылки перед собой и этикетки на них. Буквы очень плохо знакомого ему языка прыгают у него перед глазами, но он на самом деле даже и не пытается сложить их в слова, погружаясь в свои невеселые и удушливые мысли. Ему приходится еще сильнее сжать кулаки, чтобы сдержать резко прошившее его желание закурить и отогнать дымом собственные горькие и обжигающие болью воспоминания.       - Но ты должен будешь убить его, Юнги. Именно поэтому ты сейчас здесь, - почти что мягко напоминает ему Хару своим спокойным и бархатистым голосом. – Будет сложно сделать это, если ты все еще чувствуешь к нему дружескую привязанность.       - Если бы у меня были хоть какие-то сомнения, если бы я не знал, что смогу сделать это, меня бы здесь сегодня не было, - уверенно кивает Юнги, после чего разворачивается к демону и смотрит прямо ему в глаза, чтобы тот сам мог сделать выводы, насколько искренне было это заявление. – Хару-ним, я знаю, насколько рискованно то, что я собираюсь сделать, знаю, что очень многое может пойти не так и что мне придется заплатить высокую цену, даже если у меня все получится. Я знаю все это. И можете не сомневаться, что я все равно пойду до конца. Пока мне есть ради кого оставаться в этом мире, я сделаю все, чтобы остаться в нем. И я готов сделать все.       Несколько долгих секунд Хару, в чьих черных глазах волнами переливаются алые и бордовые оттенки магии, пристально смотрит на Юнги, явно по его лицу пытаясь прочитать мысли и душу своего гостя. И Юнги спустя несколько мгновений начинает всерьез казаться, что у него получается, у Юнги действительно создается впечатление, что этот демон читает его, как раскрытую книгу. Потому что Хару как-то странно усмехается, губы его красиво изгибаются, приподнимая уголки губ, а глаза заметно темнеют, переставая так интенсивно поблескивать алым, что Юнги решает считать хорошим знаком.       - Рад слышать это. Ал проникся твоей историей, потому что представил на твоем месте меня. И это напугало его, - неожиданно переводя тему, задумчиво проговаривает демон, становясь рядом с Юнги и принимаясь рассматривать темные бутылки перед собой. – Этот страх пробудил в нем желание помочь тебе.       - А что в вас пробудило это желание? – спрашивает Юнги, склоняя голову к плечу и глядя на Хару, который морщится, но все равно улыбается в ответ уголками губ.       - С чего ты решил, что у меня есть такое желание?       - Иначе вы бы меня сюда не позвали. Если бы вы не рассматривали такую возможность, вы не захотели бы поговорить со мной откровенно, без посторонних глаз, чтобы принять окончательное решение, - спокойно заключает Юнги таким тоном, будто это совершенно естественное умозаключение и, по факту, так оно и есть. Хару улыбается шире, правда, улыбка эта выглядит немного сухой и неопределенной.       - Знаешь, почему я все же склоняюсь к тому, чтобы помочь тебе? – откидывая всякое притворство, требовательно спрашивает Хару. Юнги моргает, вновь немного сбитый с толку неожиданной сменой вектора разговора. Кажется, у этого демона это что-то вроде характерной манеры вести диалог.       - Потому что вы также любите мага и можете меня понять? – предполагает он, и невольно удивленно приподнимает брови, когда Хару усмехается и небрежно качает головой.       - Аластор достаточно силен, чтобы защитить и себя и свою магию, никто не смог бы ему по-настоящему навредить. К тому же, он был бы в порядке, даже если бы магия всего этого мира закончилась, что, кстати, невозможно, к твоему сведению. Так что я могу понять твои переживания касательно благосостояния твоего мага, но не могу перенести их на свою ситуацию, уж извини, - пожимает он плечами, но затем взгляд его быстро становится серьезным и задумчивым. – На самом деле, я склоняюсь к тому, чтобы помочь тебе, только потому что ты уже потерял все, что только мог потерять. И потому что ты готов потерять это вновь. Не каждый будет способен зайти так далеко. Не каждый в силах будет расстаться со своей душой. Не каждому хватит смелости расстаться с жизнью. Не у каждого хватит сил вернуться из мертвых. И совсем уж единицы осмелятся пройти через все это еще раз. Я… не могу не уважать твое упрямство. Такое качество… довольно редко можно встретить. По крайней мере, в таком гипертрофированном виде.       Несколько долгих мгновений Юнги не знает, что на это ответить, не знает, как реагировать на эти слова, как ему вообще вести себя в подобной ситуации, поэтому неловко растирает шею до красноты и закусывает губу. Он отстраненно смотрит на темные бутылки, внутри которых темно-кровавым в свете магических светильников переливается вино, и думает о том, что в Сеуле, скорее всего, уже начинает потихоньку всходить солнце. Думает о том, что Сокджин в свете первых, робких солнечных лучей кажется таким ранимым и умиротворенным, таким красивым, что Юнги даже боязно лежать рядом с ним. Кажется, будто даже слишком пристальный взгляд может разбить его как потрясающую, но хрупкую скульптуру. Юнги довелось всего несколько раз наблюдать это зрелище, но он точно знает, что хочет всю свою жизнь смотреть на такого Сокджина. Будет обидно, если из-за всех этих разговоров, он пропустит возможность лицезреть эту завораживающую красоту сегодня.       - Я решил, что именно возьму, - уверенно проговаривает Юнги, разворачиваясь лицом к демону. Хару вскидывает красивую бровь в замешательстве, когда Юнги взмахом руки материализует небольшой пустой пузырек и протягивает ему. – Вы сказали, что я могу взять любую бутылку. Так что я возьму бутылку вашей крови.       Хару несколько секунд просто молча смотрит на него, а затем разражается низким и негромким, но откровенно довольным и немного удивленным смехом.       - Да, это поистине бесценный напиток, ты, определенно, умеешь выбирать, Юнги. Ладно, раз уж я обещал тебе, так и быть, - протягивая руку за пузырьком, проговаривает Хару, все еще посмеиваясь и покачивая головой. – Но ты же понимаешь, что будешь мне должен? Как демон, я не могу отдать ее тебе безвозмездно.       - Конечно, Хару-ним. Это ведь золотое правило всех демонов, - кивает Юнги, ощущая как грудь его медленно наполняет почти удушающее облегчение. – Я нарушаю только те правила, которые мне невыгодно соблюдать.       - Очень надеюсь, что так оно и есть, Юнги. Потому что нарушение не тех правил, может запросто стоить тебе жизни, - предупреждает старший демон, заставляя Юнги напряженно поджать губы.

***

      Эти несколько дней после их с Сокджином объяснения проходят как-то медленно, в странной, хрупкой атмосфере легкой, волнующей неопределенности, которая постепенно сменяется тягучей, словно патока, нежностью и теплой лаской, что наваливается на Юнги тяжелым одеялом, из-под которого не хочется вылезать в зимние, морозные дни. И это так… непривычно, но Юнги все это невероятно нравится. Ему хочется еще сильнее закутаться в это одеяло, согреться в любви своего мага, что уютным и безопасным коконом обволакивает его. Юнги был уверен прежде, что в доме Сокджина чувствует себя уже более чем комфортно, так комфортно, как не чувствовал себя никогда и нигде, но теперь он с удивлением выясняет, что, оказывается, способен ощущать еще больший комфорт и тепло в его стенах. Теперь, когда он уверен, что в один момент действительно может получить полное право называть этот дом своим, хотя бы потому что Сокджин хочет этого, это место становится ему будто бы еще роднее.       Юнги чувствует, как невольно растворяется во всех этих новых ощущениях и, возможно, это не очень для него хорошо, потому что сейчас, когда Ан Хёвон так хорошо поддается внушению Чимина и уже во всю готовится к призыву могущественного демона, не осознавая, что эта идея совсем не принадлежит ему, Юнги должен быть внимателен как никогда. Он должен готовиться к тому, что произойдет, но вместо этого с головой погружается в свои новоприобретенные отношения. Потому что он просто не способен сосредоточиться на чем-то, что не было бы Ким Сокджином и его квартирой, где время, кажется, решило окончательно замереть на месте, позволяя двоим своим обитателям осторожно исследовать то новое и частично неизвестное, что расцветает между ними прямо сейчас. Юнги должен волноваться из-за объективно более важных вещей, от которых напрямую зависит не только его жизнь, но и благосостояние всех, кто близок и дорог ему. Юнги много чего должен делать в этой ситуации иначе, на самом деле. Но не делает, потому что не может и не хочет.       Честно говоря, у Юнги есть очень веское оправдание. Даже несколько, в действительности. Он влюблен и его любят в ответ. И у него не так уж и много времени, чтобы в полной мере насладиться ощущениями, что способна подарить ему взаимная любовь. Судя по отчетам Чимина, у Юнги его просто несправедливо мало. И это, на самом деле, также одна из основных причин, почему Юнги сдерживается и не дает себе утонуть в своих чувствах окончательно.       Он знает, что ему будет еще тяжелее покинуть Сокджина, если он окунется в эту любовь с головой, поэтому останавливается всего лишь на многозначительных прикосновениях, которые теперь уже никак нельзя истолковать, как дружеские, и поддразниваниях. От них Юнги просто не в силах отказаться, потому что реакция Джина каждый раз - просто непередаваемое зрелище. И сам Юнги, конечно же, хочет большего. Невозможно не желать Сокджина целиком и полностью, когда он смотрит такими сияющими и потемневшими глазами на губы Юнги, уже привычно отключаясь, будто это самое невероятное и желанное зрелище для него, или когда щеки и уши мага очаровательно заливаются алым румянцем, от которого, кажется, даже ему самому становится тяжело дышать. Но Юнги приходится сдерживаться. Одних только прикосновений, поцелуев и объятий хватает ему, чтобы мысль о необходимости лишиться их приводила Юнги в состояние близкое к отчаянию. Он не знает, что с ним будет, если он убедится в том, как много теряет на самом деле, но точно ничего очень уж хорошего.       Как-то раз Юнги довелось провести некоторое время в подвале одного мага, которому нравилось пытать и издеваться над демонами как магическими, так и вполне себе человеческими и приземленными способами. Кажется, он называл это исследованиями, посвященными изучению способности демонов к регенерации, у Юнги, честно говоря, не было особо много возможностей уточнить, пока он корчился от боли и истекал собственной кровью на каменном полу своей темницы. И даже когда он выжигал этому магу лицо, у него не получилось спросить о планах и целях, что побудили волшебника начать свои эксперименты, Юнги был немного занят выполнением своей потребности убить ублюдка и попытками не оглохнуть от его истошных криков. Но благодаря этому опыту Юнги сумел еще теснее познакомиться с болью и ее многочисленными разновидностями, оттенками и подтонами, и у него есть подозрение, что, покинув Сокджина, он вполне может испытать все эти непередаваемые ощущения заново.       Только на этот раз боль будет совсем не физической, что немного настораживает. Юнги знает все о телесной боли, поэтому может переносить ее вполне себе спокойно, но вот душевная агония… Сладить с ней всегда было гораздо тяжелее, чем с любой другой. И Юнги знает, что ему придется это сделать, но все равно…       С каждым днем, что Юнги проводит со своим человеком, с каждым днем, наполненным взволнованной, но все равно каким-то образом успокаивающей и согревающей любовью Сокджина, Юнги все меньше и меньше хочет уходить. Он знал, что так будет. В конце концов, у него никогда, возможно, с того самого дня, как Джин призвал его, не возникло желания покинуть это место и этого мага, и он хорошо понимал, что эта необходимость остаться, образовавшаяся у него в груди, будет лишь шириться и нарастать со временем. Он понимал все это, но легче и менее тоскливо от этого совсем не становится.       Порой Юнги ненавидит себя за то, что способен делать с собой и своими близкими. Но в то же время Юнги знает, что, как бы жестоко ни было это решение, он должен принять его, если хочет иметь шанс вернуться к Сокджину и оставаться с ним столько, сколько маг позволит ему. Если Юнги, конечно, сможет вернуться. И если после всего этого Джин все еще будет хотеть быть с ним. Юнги слышал, что далеко не всем нравится, когда их партнер многое не договаривает и за их спиной планирует собственное самоубийство. Подобное может немного… расстроить. Юнги невольно передергивает всякий раз, как он думает о том, насколько опустошен, разбит и зол будет Сокджин, когда узнает все, когда самым безжалостным из возможных способов столкнется с этим. Его душа виновато и возмущенно воет, и ее боль долетает до Юнги неизвестно с насколько огромного расстояния, чтобы заставить его сердце налиться свинцовой тяжестью и сожалением, с которыми он ничего не может поделать.       Юнги знает, отлично знает, насколько это несправедливо. Сам он готов к боли, но вот Сокджин – нет, и это нечестно – просто ставить мага перед уже совершившимся фактом, оставлять в одиночестве с последствиями выбора, который Юнги сделал в одиночку, не посоветовавшись и даже не поставив его в известность о наличии этого самого выбора. Юнги знает, насколько это демонический и злой поступок. Но он также слишком хорошо осознает, что, если бы Сокджин имел хоть какое-то представление о том, что именно Юнги собирается сделать, он никогда и ни за что не позволил бы Юнги рисковать собой. Сокджин упрям, и хоть Юнги и упрямее, демон более чем уверен, что это тот редкий случай, когда Джин не сумел бы уступить ему и не позволил бы делать все, что Юнги, по его мнению, должен сделать.       Потому что Сокджин слишком сильно любит его. К своему изумлению и некоторому смущению, Юнги чувствует это в каждом его взгляде, в каждом прикосновении, в чересчур громком, но откровенно счастливом смехе, в том тоне, каким маг разговаривает с ним, в той взбудораженной нежности, с которой магия Сокджина окутывает его. И Юнги все еще тяжело поверить, что он может вызывать у кого-то такие эмоции, что он действительно может делать кого-то настолько счастливым, но, кажется, Сокджину действительно… хорошо с ним. По крайней мере, пока. Пока Сокджин ничего не знает и не ожидает никакого подвоха, ему хорошо. И Юнги так сильно не хочет разрушать эту хрупкую и уютную атмосферу, которой наполняется их дом, он так сильно хочет продолжать ловить эти все еще немного неверящие, но такие довольные и радостные блики в теплых глазах мага, что у него не возникает даже мысли о том, чтобы рассказать все Сокджину или хотя бы просто подготовить его морально.       Даже если бы у него в голове и возникла подобная мысль, он не смог ничего сказать. Ему нравится видеть Сокджина счастливым, нравится делать его таковым и нравится самому ощущать греющее изнутри счастье. Юнги слишком сильно нравится это ощущение, поэтому он не может заставить себя развеять его тревогой и ожиданием худшего. Юнги жаден, и он хочет вобрать в себя так много счастья, сколько только сможет, получить так много, сколько ему только будет позволено. В конце концов, ему ведь положено одно предсмертное желание, верно?       Так что Юнги решает быть счастливым. Даже несмотря на то, что это довольно непривычное для него состояние. Юнги и прежде чувствовал себя похожим образом на протяжении всего своего совместного проживания с Сокджином, однако то, что он чувствует сейчас сильно отличается от того счастья, к которому он уже успел привыкнуть. Это более уверенное, более устойчивое чувство, спровоцированное больше не волнением и даже не влечением, а мучительно мягкой нежностью и потребностью заботиться. Юнги не предполагал, никогда даже представить не мог, что в нем может быть столько нежности, но ему следовало уже уяснить, что когда дело касается Ким Сокджина, все его представления, в том числе и о самом себе, просто летят в окно.       У Юнги никогда не было того, что можно было бы с уверенностью назвать отношениями, так что он не знает, как именно должен себя вести или чего именно от него может ожидать Сокджин. Юнги не знает, насколько он сам пригоден для чего-то подобного, потому что он привык за всю свою жизнь постоянно быть один и не очень хорошо понимает, каково это быть с кем-то. Последние месяцы, проведенные под одной крышей с магом, дали ему некоторое представление об этом, однако Юнги отлично понимает, что сейчас ситуация совершенно иная и этот новый этап предполагает совершенно иные взаимодействия. Все-таки быть вместе в романтическом смысле – очень отличается от простого совместного проживания. И, возможно, это озадачило бы Юнги, но осознание, что он в этом плане не одинок, и Сокджин так же, как и он, понятия не имеет в какую сторону им теперь двигаться и как себя вести, заметно утешает и одновременно умиляет демона. Сокджин, определенно, даже не представляет, насколько очевиден и насколько очарователен со стороны.       Поначалу Сокджин немного осторожничает и едва ли не на цыпочках ходит вокруг него, что довольно забавно и мило, на самом деле, потому что у Джина буквально на лице написано все, что он чувствует. Юнги давно заметил это. Сокджин может притворяться перед кем угодно, однако рядом с ним просто не в состоянии этого делать. Но эта неловкость и нерешительность быстро сходит на нет, и вскоре он уже чувствует себя достаточно комфортно, чтобы на заигрывания Юнги отвечать обезоруживающей искренностью, которая всегда на мгновение или два сбивает демона с толку. И Юнги это нравится. Ему нравится, что Сокджин ведет себя так, словно сам не до конца верит в то, что его чувства взаимны, словно ему все еще почему-то кажется странным тот факт, что Юнги может тоже любить его. Ему нравится, что Сокджин едва ли не буквально тает в его объятиях, что маг продолжает краснеть, стоит Юнги только к нему прикоснуться, однако теперь он не отводит ярко поблескивающих глаз, не вздрагивает, а наоборот крепче переплетает их руки и ближе придвигается к Юнги. Ему нравится, что Сокджин теперь сам постоянно прикасается к нему, что он делает это так часто, словно долгое время сдерживался, а теперь рад дать себе волю. Словно он просто не может не делать этого.       Поэтому, возможно, Юнги слишком сильно увлекается всем этим. Возможно, он позволяет всем этим новым эмоциям чересчур захватить себя, может быть, он слишком погружается во все то тепло и нежность, что пропитывают каждое мгновение в этом доме, возможно он забывает, что у всего этого есть срок годности. Возможно, он настолько проникается всей этой семейной атмосферой, настолько радуется тому факту, что все дети Сокджина так охотно принимают его, что упускает из виду немного задумчивый взгляд Намджуна и встревоженные огоньки, спрятанные в глубине глаз Тэхена, слишком сосредоточившись на том, как ласково сжимает его руку Сокджин и как широко и весело улыбается ему. Возможно, он так сильно хочет любить Сокджина, так сильно не хочет покидать его, что позволяет себе на мгновение или гораздо дольше забыть, что должен это сделать. Возможно, это его ошибка и именно поэтому он не был готов к внезапному появлению на их кухне Чимина.       Но Юнги убежден на все сто процентов, что все это вина Ан Хёвона. Чимин предупредил его в день отъезда Чонгука, что они с Хёвоном завершили все приготовления к призыву Ёнсу, который должен состояться в самое ближайшее время, но Юнги был уверен, что у него есть в запасе как минимум день или два. Кто же знал, что Ан Хёвон окажется настолько нетерпеливым и призовет к себе Сокджина, едва закончив переговоры с Ёнсу? У Юнги появляется еще одна причина предать Ан Хёвона особенно мучительной смерти в его и без того длинном списке. Нужно быть настоящим мудаком, чтобы взять и прервать первое в жизни Юнги свидание.       Однако Юнги заталкивает подальше свое недовольство и гнев, когда видит расстроенного и бледного Чимина, который нервно теребит рукава своей толстовки и мнется на месте. Ох, точно. Ему ведь пришлось вновь встретиться с Ёнсу. С демоном, которого он опасается и в то же время ненавидит всей душой, просто потому что Чимин не может не ненавидеть каждого, кто когда-либо причинил Юнги боль. А Ёнсу и косвенно и прямо причинил ему много боли, с этим Юнги не может поспорить. И даже несмотря на то, что Чимин не мог показывать себя и наблюдал за встречей демона и Ан Хёвона с безопасного расстояния, Юнги думается, что это все равно оказало на него определенный эффект. Руки Чимина до их пор трясутся, а глаза время от времени поблескивают серебром, выдавая все то цунами эмоций, что он наверняка переживает сейчас. Юнги хмурится, улавливая какой-то несвязный и взволнованный поток междометий в голове Чимина, и посылает ему немного своего спокойствия, пытаясь в то же самое время поддержать и немного приободрить словами и прикосновениями не на шутку встревожившегося Сокджина.       Когда они оказываются в кабинете Ан Хёвона, Сокджин тратит несколько минут на то, чтобы отдышаться после перемещения, и этого времени Юнги хватает, чтобы коротко расспросить Чимина о том, как именно прошел призыв и все ли идет согласно их плану. Чимин старается особенно не смотреть в его сторону, но предоставляет пусть и сжатый, но довольно подробный мысленный отчет. Как Юнги и предположил, основываясь на своем знании личности и характера Ёнсу, старший демон потребовал в качестве оплаты за свои услуги то единственное, что все еще могло интересовать его в этом мире. Душу Юнги.       Вообще с самого начала этот план, как неустанно повторял ему Чимин, действительно слишком сильно базируется на предположениях и вере в то, что все случится именно по тому сценарию, что Юнги расчертил в своей голове. Чимина, определенно, нервирует то, насколько уязвим этот замысел ко всем тем многочисленным случайностям, что могут совершенно неожиданно возникнуть у них на пути, однако сам Юнги не согласен с убеждением младшего, будто каждый их шаг не построен на вполне себе твердой, логической почве. Умозаключения Юнги, может, и не являются железобетонными фактами, но они основаны на вещах, которые он сам считает более чем надежными. Его интуиция и результаты личных наблюдений – более чем надежны и основательны, в них Юнги действительно уверен.       Он демон, и за все время своего демонического существования Юнги твердо усвоил, что чужие слабости – гораздо надежнее большинства убеждений, надежнее сложившего мировоззрения и многих привычек. Слабости – это то, что любое живое существо оберегает особенно рьяно и тщательно, хранит так глубоко в своей душе, насколько только возможно, или же наоборот они то, что многие не в силах разглядеть в упор. Юнги не считает это ненадежным – частично строить весь этот грандиозный план на слабостях и предубежденях своих недоброжелателей, хотя бы потому что он точно знает, как именно сыграть на них, получив максимальную выгоду в процессе. Все, даже самые волевые и могущественные создания в этой Вселенной поддаются своим слабостям и идут у них на поводу, особенно, если искренне не осознают часть из них. Ан Хёвон и Ёнсу, способны они это признать или нет, не являются исключениями из этого правила.       Слабости Ан Хёвона вполне себе просты и понятны. Его слабость, как и у многих, это то, что является для него самым важным и единственно желанным в этом мире. Его амбиции и неуемное стремление к силе и власти. С этим легко работать еще и потому, что Хёвон ошибочно считает это своей силой только из-за того, что прежде они не приводили его к краху. Но опять-таки, Ан Хёвон прежде имел дело лишь с другими магами, которые хоть и те еще змеи подколодные, но все же они плетут свои интриги совершенно не так, как это делают демоны. Маги хитрят и изворачиваются в основном потому, что желают получить больше власти или же в попытках развеять свою скуку, демоны делают это, чтобы выжить, и это на самом деле привносит огромную разницу в их методы.       Так что Чимину не составляет особенного труда внедрить в сознание своего хозяина мысль о необходимости найти новый способ стать еще могущественнее, а затем пару раз небрежно, как бы между делом, обронить пару слов об одном знакомом демоне, владеющим артефактом, что способен вытягивать чужую магию и поглощать ее. Артефактом, который, конечно же, уже не существует, но это все ненужная лирика, о которой Ан Хёвону совершенно не обязательно знать.       Желание обладать этим артефактом очень даже легко приживается в мыслях Хёвона, потому что более чем соответствуют его натуре и стремлениям. В этом и заключается прелесть тонкого, филигранного искусства внушения – не просто заставить свою жертву захотеть чего-либо, но убедить, что мысль, так спонтанно появившаяся в ее голове, принадлежит ее собственному сознанию, заставить сжиться с этой мыслью и полюбить. Так что основная сложность, по рассказам того же Чимина - сформулировать внушаемую мысль таким образом, чтобы она казалась жертве родной и естественной, для чего необходимо понимать мышление того, кто должен подвергнуться ее воздействию. Проблема Ан Хёвона в том, что он не настолько сложное для понимания существо, как сам уверен, поэтому Чимину не составляет труда подобрать нужный ключик к его сознанию. Обойти охранные заслоны его сознания гораздо сложнее, но вот все остальное не представляет сложности для того, кто привык копаться в мозгах демонов гораздо выше уровнем Ан Хёвона.       К тому же, как и любому сильному магу, Ан Хёвону скучно существовать, поэтому он тратит все свое время и все силы на попытки найти способы стать могущественнее и влиятельнее, ведь ничем иным он не в силах заполнить свою пустую душу. Юнги знает таких людей. Они не способны развить в себе реальной эмоциональной привязанности, не способны на доверие и настоящую близость, а потому заполняют свою жизнь тем, что лично сами считают единственным важным и значимым в ней. Для Ан Хёвона это статус и влияние. Именно достижениями в этой области он гордится больше всего, а следовательно, считает это своей силой, своим преимуществом и никогда не сможет предположить, что мысль стать еще сильнее, может вовсе и не принадлежать ему самому. Было ли время, когда он не желал этого? Есть ли у его существования какой-то иной смысл? Юнги так не думает и почти уверен, что и сам Ан Хёвон тоже, поэтому не сомневается, что внедрить подобную мысль в сознание этого волшебника будет совсем не трудно.       Самая сложная и волнительная часть плана касается, конечно же, Ёнсу, ведь на него у них буквально нет никакого влияния. Юнги остается лишь довериться своей интуиции и всем накопленным за годы дружбы знаниям о Ёнсу и его характере и только на этой основе строить предположения о возможных действиях и желаниях демона. И ранее несколько раз это уже спасало Юнги жизнь, так что он не понимает, почему бы ему не довериться им вновь.       Юнги очень хорошо знает, насколько сильно Ёнсу ненавидит волшебников и отлично понимает, что после их окончательной размолвки, он возненавидел их только сильнее, что означает - Ёнсу вряд ли будет очень уж заинтересован в сделке с магом. Скорее всего, один только призыв очень разозлит его. Но вот если колдун пообещает заплатить любую цену… Маловероятно, что Ёнсу сможет отказаться. Это просто нечто изначально живущее в каждом демоне, они не в силах отказываться от настолько заманчивых предложений. А напоминание об утерянном артефакте лишний раз наведет Ёнсу на нужные мысли, заставит вспомнить, каким именно образом он его лишился. Вновь напомнит ему, что Юнги находится где-то в этом мире.       Это может сработать. Юнги почти уверен, что это сработает. С ним самим это сработало бы, а они с Ёнсу очень сильно в этом плане похожи, и это факт. И даже то обстоятельство, что Ёнсу не сможет выполнить свою часть сделки, не сможет вручить волшебнику артефакт, которого у него просто нет, вряд ли сможет поколебать демона. В конце концов, Ёнсу ненавидит магов, он не стал бы соблюдать порядочность при общении с ними, даже если бы у него был этот гребанный артефакт.       Юнги знает, что только перспектива заполучить его душу может заставить Ёнсу переступить через себя и заключить сделку с одним из магов. Если Ёнсу никогда не верил в его гибель, если он никогда не оставлял свои попытки найти Юнги, значит он понимает, что отыскать душу Юнги – один из самых верных способов отыскать и его самого. Или же окончательно от него избавиться. Но какая-то часть Юнги, та, что все еще уверена, будто хорошо знает Ёнсу, не особо верит, что старший демон стал бы так активно искать его только для того, чтобы убить. Если бы Ёнсу двигала ненависть лично к нему, то возможно. Но им движет желание отомстить, чему Юнги мешает. Так что основная цель Ёнсу – не его убийство. Но даже если и оно, это не мешает исполнению их плана. Просто это немного грустно, вот и все.       И Юнги знает, что Ан Хёвон ухватится за это условие. Потому что Ан Хёвону нравится причинять боль очень хитроумными и необычными способами, ему нравится видеть эмоциональные страдания, нравится задевать самые потаенные, глубокие и уязвимые струны чужих душ, заставляя своих жертв самостоятельно причинять себе боль. Ан Хёвону нравится подобное тонкое и изощренное издевательство над другими, потому что отлично осознает, что оно принесет куда больше мучений, чем любые физические увечья. Хёвон отлично понимает, какую боль, какое опустошение принесет Сокджину осознание, что он сам отдал ему душу демона, который явно значит для него больше, чем должен значить демон для мага. Ан Хёвон не мог не подумать, что это сломает Сокджина, а значит, это зрелище вполне себе может стоить затраченного Обещания.       И Юнги не может не беспокоить тот факт, что Хёвон может оказаться прав. Сокджина действительно может это все сломать. Юнги знает, что его маг сильнее, чем кажется, знает, что Джин – боец, знает, что Сокджин упрям, но все равно… Ему будет так сильно больно. И каждый раз, когда Юнги представляет себе насколько, его сердце вроде как разрывается на мелкие части, которые, конечно же, постепенно склеиваются, что происходит с почти любыми его ранами, но отчего-то кажется, что делают они это всегда неправильно и криво, собираясь в какое-то переломанное нечто, из-за чего боль не проходит и даже не становится более терпимой. Как же сильно Юнги ненавидит душевные страдания.       Поэтому он старается особо не думать об этом, а сосредоточиться на более важных сейчас вещах. Чимин быстро пересказывает ему как именно прошел призыв, который Ан Хёвон провел буквально два часа назад, и понимание того, что пока все идет так, как Юнги и предсказывал, немного успокаивает и позволяет с некоторым облегчением выдохнуть. Они заключили сделку, и Ёнсу по своей старой привычке и из природной вредности настоял, чтобы, вопреки обычаям и установленным правилам, маг первым выполнил свою часть. Судя по недовольному лицу Ан Хёвона, подобная вольность и явно пренебрежение, доказывающее, что в данной сделке именно он является наиболее нуждающейся стороной, привела его в более чем раздраженное настроение. Ёнсу может оказывать такой эффект, если хочет, и Юнги не может не испытывать некоторое злорадство, наблюдая за недовольной физиономией мага.       Вообще, приглядевшись внимательнее к Хёвону, Юнги замечает отчетливо видимую печать усталости на его лице, его скупые движения более порывисты, а эмоции читаются гораздо легче и свободнее, чем когда-либо прежде. Наверняка, это последствия появившейся бессонницы, потери аппетита и навязчивых мыслей и идей. Насколько Юнги знает, все эти симптомы являются побочными эффектами того зелья, которым он уже как несколько месяцев снабжает Чимина. Кажется, демоненок действительно превысил допустимую дозу, пытаясь побыстрее сломать ментальные барьеры своего хозяина. Юнги ощущает что-то сродни удовлетворению, когда видит все это. Это хорошо – то, что теперь Ан Хёвон не может спокойно спать. Он и не должен спокойно спать. Он не имеет на это право.       Теперь дело остается за малым – выслушать Ан Хёвона и найти душу Юнги. Демон не уверен, что с последним не возникнет трудностей, но, как справедливо замечает Хёвон, Сокджин был единственным учеником Ким Седжина, если кто и сможет найти его тайник, так только он. К тому же, Юнги не верит, что не в силах разыскать собственную душу. Это ведь его душа, в конце концов. Единственная причина, почему он до сих пор не сумел этого сделать заключается в том, что он намеренно не искал ее.       Какая-то часть Юнги опасалась делать это. Какая-то часть Юнги боялась это делать. Какая-то часть Юнги искренне верила, и верит до сих пор, на самом деле, что его душе будет безопаснее находиться как можно дальше от него. Потому что порой Юнги способен на то, что любой другой назвал бы безумством или самоубийством. Потому что рано или поздно его душа может действительно не выдержать. Как бы он ни хорохорился, как бы ни убеждал того же Чимина, Юнги лучше кого бы то ни было знает, что его душа не бессмертна. Он держал ее в своих руках. Он знает, насколько он хрупка и уязвима. Рано или поздно Юнги сделает нечто, что даже его душа не в силах будет пережить.       Но сможет ли она пережить эту его авантюру Юнги только предстоит выяснить, так что он лишь твердо кивает, когда Чимин в последний раз без слов спрашивает его, уверен ли он. Чимин обеспокоенно кусает губы, тяжко и обреченно вздыхает и оставляет их с Сокджином разговаривать с Ан Хёвоном. У младшего еще много дел. Нужно многое подготовить для их операции. И вместо того, чтобы раздумывать над тем полным боли и страха взглядом, каким наградил его напоследок Чимин, Юнги сосредотачивается на явно напряженном Сокджине, которому очень не по себе в этом кабинете и вообще в присутствии Ан Хёвона. Это он хотя бы может изменить, он хотя бы может успокоить и поддержать своего парня.       Это очень странно. Вот так слушать со стороны как говорят про его душу с таким выражением, будто она не стоит ничего, видеть, как многозначительно и хитро поблескивают глаза Хёвона, когда он искоса смотрит на Юнги, словно пытаясь поймать то мгновение, в которое, по его мнению Юнги должен понять, что речь идет именно про его душу. Юнги не хотел бы доставлять ему подобного удовольствия, но если он вообще не выдаст никакой реакции, то, наверняка, вызовет подозрения, поэтому позволяет своим эмоциям проявиться в достаточной степени, чтобы маг мог их заметить. И ему даже не приходится особенно притворяться, Юнги был уверен, что готов, однако все равно невольно вздрагивает и напрягается, когда дело касается самого главного. Он не хочет этого, его тело само реагирует подобным образом, его магия сама настороженно вскидывается в его груди, его сердце само собой наливается тяжестью. И все из-за того, что его неизвестно где обитающая душа жалобно сжимается, словно понимая, что Юнги в очередной раз решил втянуть ее в неприятности. Что Юнги в очередной раз решил причинить боль и ей, и себе, и всем, кому он дорог.       Скорее всего, она так сильно устала от всего этого. Юнги, на самом деле, тоже.       Он не хочет сосредотачиваться на всех этих мыслях, не хочет предоставлять Ан Хёвону возможность дольше необходимого наслаждаться его задумчивостью и непрошенной минутной уязвимостью, что вызывает острое чувство вины, которое на несколько мгновений слишком резко и неожиданно наваливается на него. Так что он быстро концентрируется на Сокджине, который реагирует… довольно странно на самом деле. Юнги ожидал, что он будет удивлен и растерян, и сам факт того, что его наставник практиковал запрещенную в этом мире магию, явно выбивает Джина из колеи, но Юнги знает своего мага достаточно хорошо, чтобы понимать – есть что-то еще. Сокджин не просто удивлен, не просто в замешательстве, не просто сбит с толку. Он напуган. Юнги чувствует это по тому, как неосознанно крепко стискивает Сокджин его руку, по тому, как подрагивают пальцы мага, по тому, как быстро и встревожено струится магия Джина по его венам.       И когда Юнги узнает причину беспокойство Сокджина, он, честно говоря, теряется. Надо же, Сокджин действительно полон сюрпризов. Ему удается из раза в раз находить все новые и новые способы лишить Юнги дара речи. Вероятно, поэтому Юнги не сразу находится с ответом после того, как Сокджин признается ему, что убил своего наставника.       На самом деле, Юнги не думает, что когда-либо действительно всерьез задавался вопросом, как именно умер Ким Седжин. Дело не в том, что ему не было интересно. Юнги думает, что ему на самом деле не хотелось знать.       Когда он только проснулся в этом мире с новым телом, новым цветом волос, но привычной болью в плече и душе, Юнги было немного не до поисков старых знакомых. В первую очередь ему нужно было убедиться, что за ним нет слежки и найти какое-нибудь безопасное место. А затем он был занят поисками Чимина. Только после того, как все эти первостепенные задачи были выполнены, Юнги смог позволить себе нанести визит волшебнику, благодаря которому сумел выжить даже после смерти. И только тогда Юнги узнал, что Ким Седжина уже как несколько десятков лет нет среди живых, и это… вызвало очень противоречивые эмоции в Юнги. Сожаление, скорбь, но по большей части печаль. Юнги так и не удалось должным образом поблагодарить этого человека за все, что тот сделал для него. Он так и не смог сказать Седжину, насколько для него было важно встретить хотя бы одного волшебника, который отнесся к нему по-человечески, и как Седжин помог ему поверить, что и среди магов есть хорошие люди. Это знание помогло Юнги выжить почти также эффективно, как и ритуал отделения души.       Юнги даже приходил к его могиле, несмотря на то, что всегда считал и до сих пор считает это бессмысленным действием. Душа Седжина уже давно слилась с магией этого мира и растворилась в ней, его сознание потухло, а тело, наверняка, разложилось. Нет ничего, что могло бы услышать слова Юнги, произнесенные у холодного и безмолвного могильного камня, а если бы даже и было, это что-то находилось бы явно не у места захоронения. Каким бы живописным оно ни было, а это было очень приятное место на вершине небольшой горы с умиротворяющим видом на плодородные зеленые долины и леса, вряд ли магия Седжина или остатки его души находились бы именно здесь, а не в том месте, которое сам Седжин считал своим домом.       Однако, что бы там Юнги ни думал, один раз, ровно один раз он все же пришел. Было бы невежливо не прийти. Юнги никогда не считал нужным придерживаться каких-то неписанных правил этого мира, но это та вещь, которую он просто не мог не сделать. И хоть Юнги не смог заставить себя сказать что-либо из того, что действительно хотел сказать, он все равно просидел у могилы, уже порядком заросшей, почти полчаса без движений и перед уходом очистил магией надгробие и положил у его подножия небольшой скромный букетик фиалок.       - Ты был бы рад узнать, что действительно очень сильно помог мне. Я хотел бы выпить с тобой, Седжин-ши. Прости, что пришел так поздно, - это единственное, что смог тогда сказать Юнги, засунув продрогшие руки глубоко в карманы своей куртки.       Юнги казалось, что он должен сказать хоть что-то, пусть даже никто кроме равнодушного камня и холодного ветра не услышит его. Пусть даже человек, которому предназначаются эти слова никаким образом не смог бы их услышать, и Юнги отлично это знает.       Но этот короткий визит помогает Юнги немного лучше понять, почему люди вообще делают это. Ставят могилы и приходят на них. Это нужно не мертвым, это нужно живым. Иллюзия связи с кем-то, кого уже нет в этом мире, эфемерная возможность сказать последнее «прощай» для тех, кто не успел этого сделать или кому никогда не будет достаточно попрощаться всего один раз. Юнги может сказать, что посещение могилы Седжина помогло ему это понять и принесло ему нечто похожее на призрачное утешение, на какое-то… завершение.       Юнги так часто сталкивался со смертью, так часто приносил ее в свой родной мир и даже ощутил ее на себе, однако он уверен, что за свою долгую жизнь так и не научился мириться с потерями. С реальными потерями. У него было мало существ, которые представляли бы для него настоящую ценность, которые значили бы для него достаточно много, чтобы их смерть могла считаться для него потерей, поэтому он так и не научился справляться с чем-то подобным. Он намеренно не учился этому. Так что, сидя у могильного камня Ким Седжина, он может думать лишь о том, насколько же все это несправедливо. Несправедливо, когда действительно хорошие люди, которых и без того мало, перестают существовать. Это несправедливо, но это происходит, рано или поздно это всегда происходит.       И по этой причине Юнги никогда не стремился узнать подробности смерти Ким Седжина. Иногда знание причиняет только больше боли, приносит больше печали и лишь мешает справиться со скорбью. К тому же Юнги не был уверен в том, имеет ли право знать все эти подробности. Это Седжин дважды спас его жизнь, сам же Юнги был лишь случайным и мимолетным явлением в жизни мага. Более того, Юнги заставил его обратиться к запретному искусству, к которому маг ни за что не прибегнул бы по своей воле, так что можно уверенно сказать, что Юнги принес мужчине больше неприятностей, чем пользы. У обычного человека не осталось бы хороших воспоминаний о Юнги после такого, но Седжин, скорее всего, встретил бы его с распростертыми объятиями, если бы был все еще жив.       Однозначно, это был странный человек, и теперь Юнги точно знает, что эту свою странность он успешно передал единственному ученику. Юнги не врет Сокджину, когда говорит, что учитель гордился бы, если бы увидел, каким человеком он стал. Седжин действительно гордился бы, потому что Сокджин – самый добрый и заботливый человек, из всех, что встречались Юнги прежде. И Седжин никогда не стал бы ни в чем его винить, ему никогда бы и в голову не пришло винить Сокджина в своей смерти. Скорее всего, Седжин винил бы самого себя. Винил бы за то, что в минуту болезненного бреда и слабости попросил убить его. В здравом уме Седжин никогда не попросил бы ни о чем подобном, но боль делает ужасные вещи с теми, кто попадается в ее безжалостные лапы, Юнги не понаслышке знает об этом, поэтому винит волшебника в эмоциональных травмах Джина не так сильно, как винил бы в других обстоятельствах. Он злится лишь самую малость.       Сейчас же, когда Юнги видит тускло блестящие от боли и вины глаза Сокджина, когда замечает, как мага начинает бить крупная дрожь, когда прикасается к его мокрым от слез щекам и ощущает, как надрывно воет его собственное сердце от острого сочувствия, он думает, что некоторые знания действительно приносят с собой только боль. И дело вовсе не в Юнги, не в его боли и печали. Конкретно это признание приносит боль в первую очередь самому Сокджину, и уже это понимание заставляет болезненно и неприятно ныть душу Юнги. Понимание, что Сокджин не просто чувствует себя виноватым, он до сих пор корит себя, смерть наставника до сих пор гноящейся и незаживающей раной пересекает его сердце, до сих пор грызет и гложет его изнутри. Что так неправильно, но так в духе Сокджина.       И Юнги делает то единственное, что он, пожалуй, может сделать в этой ситуации. Он знает, что никакие слова и заверения не убедят Сокджина, что он ни в чем не виноват, не убедят, что он не убийца и не отвратительный человек, что-то подобное не сможет убедить его, если сам Джин в глубине своей магической души совсем в это не верит. Так что Юнги показывает ему это своим отношением. Он наглядно показывает, что лично для него этот новый факт биографии Сокджина ничего не меняет. Он продолжает успокаивающе прикасаться к Сокджину, продолжает держать его подрагивающие руки в своих ладонях, стараясь согреть их и унять их дрожь, продолжает целовать чужие костяшки и спокойно смотреть в удивленно и недоверчиво расширенные глаза волшебника.       Юнги дает ему выговориться, проглатывая свои печаль и желание обнять Сокджина и спрятать его в своих объятиях от темных воспоминаний, непрожитого горя и горькой вины, что заставляют его болезненно морщиться и нервно кусать губы. Юнги проглатывает свои чувства и желания, потому что понимает – Джину нужно проговорить все это, а Юнги нужно выслушать. И лишь когда Сокджина, кажется, ломает, когда ему становится настолько больно, что он не в силах больше продолжать говорить, Юнги крепко обнимает его, стараясь этим объятием заверить, что он рядом. Что он останется рядом до тех пор, пока способен будет это делать. Пока он может быть рядом.       Вскоре он покинет своего мага, но точно не из-за чего-то подобного. Не из-за того, что Сокджину приходилось принимать тяжелые и суровые решения раньше. На самом деле, все совсем наоборот. В этот момент, когда он прижимает к себе вздрагивающего от сдавленных рыданий Сокджина, Юнги ничего так сильно не хочет, как остаться с этим человеком и никогда, никогда не покидать его. Юнги хочет иметь шанс каждый день показывать этому человеку, как сильно он его любит, хочет быть с ним в самые счастливые и самые темные времена, хочет видеть его улыбку и бережно стирать слезы с его щек, засыпать и просыпаться рядом с ним. Юнги действительно так сильно, так сильно не хочет оставлять его. Особенно теперь, когда он осознает, как сильно Сокджин боится расставаний, как тяжело он справляется с потерями, насколько невыносима для него мысль вновь потерять кого-то важного.       Юнги так сильно хочет остаться. И его душа трещит по швам, а сердце скручивается и наливается тянущей, отчаянной болью, когда он со всей отчетливостью понимает, что это невозможно. Уже никак нельзя остановить ту цепочку событий, что он запустил. Уже никак нельзя этого избежать.       Ему придется уйти. И ему остается только верить, очень сильно верить, что не навсегда.

***

      Сокджину тяжело дается посещение дома его наставника. Это видно, хотя он и старается не показывать, настолько ему на самом деле трудно. Но Юнги видит, видит это в грустно опущенных уголках губ, видит в болезненно поблескивающих глазах, по тому, как Сокджин вздрагивает каждый раз, натыкаясь взглядом на что-то знакомое и, видимо, значимое в этом доме, который, честно говоря, мало напоминает то место, что запомнилось самому демону. Он знал, что все будет плохо, но не думал, что Сокджину было настолько больно, что он настолько был раздавлен горем, ужасом и виной, что буквально сбежал, запечатав и закрыв на магические замки этот дом и заодно все, что в нем произошло.       Юнги не одобряет, потому что сейчас именно Джину от этого больнее всего, но он понимает. Он понимает, что это, наверняка, было невыносимо. Если даже Юнги становится немного не по себе, когда он перемещается из одной неубранной комнаты в другую и вдыхает застоявшийся в воздухе острый запах каких-то трав, то магу, скорее всего, гораздо, гораздо хуже. Видеть вновь те же стены, ту же обстановку, наверняка, что-то сродни путешествию в прошлое, в которое Сокджин никогда не хотел возвращаться, которого боялся, которое ненавидел и от которого сбежал в свое время, пообещав себе, если и не забыть о произошедшем, то хотя бы сделать все, чтобы не думать о нем, не переставая.       Юнги невольно чувствует себя виноватым. Если бы он не затеял все это, если бы не решил заманить Ёнсу в этот мир своей душой, Сокджину не пришлось бы проходить через что-то подобное, ему не пришлось бы делать то, к чему он, возможно, совсем не был готов. Юнги знал, что причинит боль своему любимому человеку, но не думал, что это произойдет так быстро.       Видеть Сокджина таким опечаленным больно. Это больно, потому что Юнги мало что может сделать, чтобы его магу стало легче. Юнги не может забрать себе его печаль, снять с его широких плеч и сердца этот тяжелый груз вины, и это понимание заставляет чувствовать себя беспомощным, а Юнги ненавидит чувствовать себя подобным образом. Беспомощность приносит с собой страх, беспомощность лишает надежды и воли к жизни. Не отчаяние, а именно беспомощность, которая парализует мысли и чувства. Юнги не может чувствовать себя подобным образом, особенно сейчас.       Поэтому он делает то немногое, что может сделать для Сокджина. Он остается рядом. Он заверяет своими действиями, своей магией, словами, жестами, прикосновениями и всем, чем только может, что будет рядом. Пока он может быть рядом, он не оставит своего мага. Он будет согревать этого человека своим огнем и всей той нежностью, которой наливается его сердце всякий раз, когда он видит улыбку Сокджина или замечает особенный, любящий блеск в его глазах. Пока у него есть такая возможность, он должен это делать. Он обязан это делать, потому что Юнги не может покинуть этот мир, не дав Сокджину понять, как сильно он его любит. Так нельзя. Может, Сокджину будет еще больнее терять его, обладая этим знанием, но он имеет право знать, как много он значит для Юнги и всегда будет значить. Возможно, Юнги в силу своей демонической натуры не может быть откровенен с ним во всем, однако есть вещи, о которых умалчивать просто непростительно.       Юнги не знает, насколько успешно у него получается передать все это, но после того, как они убираются в доме Седжина и Сокджин снимает свои, замораживающие время поля, Джину явно становится немного легче. Ему даже удается выдавить из себя вполне искреннюю и даже совсем не ломанную улыбку, а его магия, золотыми искрами обвивающая запястья Юнги, переливается облегчением и благодарностью. Он чаще касается Юнги, чаще сжимает его ладони, чаще утыкается лбом в его плечо и вообще ведет себя так, словно… словно он не просто ищет поддержки в объятиях Юнги, словно он пытается выразить всю ту благодарность, что чувствует, но не находит нужных слов. Он ведет себя так, будто какая-то его часть опасалась, что Юнги уйдет или станет любить его меньше, после такого его признания, и теперь, когда он понимает, что этого не произойдет, он не знает, как выразить свою радость.       Что странно. Убийство из милосердия не самое ужасное, на что способно живое существо, и точно даже вполовину не так ужасно, как некоторые поступки, что Юнги сам совершил за всю свою жизнь. К тому же, Юнги знает, что не способен будет когда-либо любить этого человека меньше. Юнги очень постоянен в своих привязанностях и предпочтениях, он не смог бы любить Сокджина меньше, даже если бы тот действительно совершил бы что-то, что Юнги тяжело было бы понять. Так что Юнги искренне не понимает, за что маг так ему благодарен. Учитывая, что должно вскоре произойти, Сокджину совсем не стоит чувствовать по отношению к нему что-то подобное.       На самом деле, Юнги действительно удивлен тем, что Ким Седжин всерьез сдержал свое обещание и сделал все, что мог, чтобы скрыть местонахождение его души. Человек, которого Седжин воспитывал почти как родного сына даже не курсе, что его учитель имел хоть какое-то отношение к запретным магическим практикам, а все его ежедневники тщательно запечатаны. Обычно маги любят оставлять после себя записи и другие физические подтверждения, проводимых ими исследований. И Юнги очень сомневается, что извлечение души демона из его тела – достаточно распространенная процедура, чтобы никак ее не задокументировать. Однако Седжин не сделал этого, и, надо признать, это наполняет Юнги еще большим уважением к почившему магу и еще большей благодарностью. Потому что Юнги знает – Седжин опасался вовсе не возмущения и гнева магической общины, которая не оставила бы его в покое, узнав об их договоренности, он боялся, что огласка навредит именно Юнги. Он боялся, что если кто-то из магов узнает о совершенном ритуале, кому-то из демонов это также рано или поздно станет известно.       Юнги отчетливо понимает это, когда Сокджин с головой погружается в изучение изъятых ими книг и немногочисленных записей его наставника и почерпывает из них так мало, что это почти вводит мага в отчаяние. Юнги, конечно, глубоко тронут такой осмотрительностью Седжина, но ему приходится признать, что для всех них было бы куда проще будь Седжин чуть более самодовольным и менее заботливым. Не то чтобы Юнги торопится найти свою душу и покинуть этот мир, вовсе нет, однако Ан Хёвон, судя по тому, как часто болезненно морщится Сокджин, неосознанно растирая кожу под клеймом Обещания, совсем не отличается терпением. И Юнги, глядя на это, приходится проглатывать собственное раздражение и утешаться сознанием, что вскоре Ан Хёвон будет разорван на куски, и Сокджину не долго придется терпеть всю эту боль.       У Юнги даже мелькает пару раз мысль переместиться на то место, где Седжин извлекал его душу, Юнги хорошо запомнил его местоположение по очевидным причинам, но он быстро отбрасывает эту идею. Очевидно, что Седжин в первую очередь тщательно очистил бы от возможных улик само место преступления и спрятал бы его душу как можно дальше от него. Так что Юнги доверяет поиски магических тайников тем, кто разбирается в мировоззрении волшебников куда лучше, чем он, а именно Сокджину и Намджуну. Юнги более чем уверен, что вдвоем они быстро разберутся с этой задачей, к тому же, у самого Юнги есть как минимум одно очень важное дело, которое он должен сделать и которое и без того откладывал до последнего. На самом деле, у Юнги гораздо больше дел, которые требуют его непосредственного участия, но конкретно с этим ему не хочется разбираться больше всего.       Именно поэтому поздно вечером, когда темные, тяжелые сумерки медленно опускаются на отдаленный от людей уголок реки Хан, Юнги вместо того, чтобы подойти поближе к воде зябко ежится, недовольно кривится, когда ледяной и неприятный ветер забирается ему за шиворот, и торопливо достает из внутреннего кармана дутой куртки пачку сигарет. Палочка сама собой зажигается, едва касаясь его губ, и Юнги глубоко затягивается, наполняя легкие никотиновым дымом, надеясь спрятать в нем свое беспокойство и тревоги.       Он не торопится, хотя, по идее, должен это делать, потому что у него есть теплый и родной дом, в котором его ждет любимый человек, горячий кофе и вкусный ужин, который он материализует им с Сокджином из ближайшего ресторана китайской еды. Сокджин опять поворчит для приличия, что им не стоит воровать таким образом еду и создавать неприятности работникам ресторана, но, конечно же, успокоится через несколько минут, когда первым сядет есть. Юнги невольно улыбается, живо представив это себе. Становится немного легче, и напряжение, стягивающее его легкие, немного отпускает. Это проверенный метод, стоит ему только подумать о Сокджине и ему всегда становится легче, но это не решение проблемы, а лишь временное избавление от ее последствий. Юнги знает это, поэтому затягивается еще несколько раз, отстраненно наблюдая за тем, как стремительно сгорает сигарета и пеплом осыпается на его потертые кроссовки.       Юнги не торопится и намеренно тянет время. Потому что это то редкое мгновение, когда он действительно может побыть один и ему просто нужно… пару минут наедине с собой. Всего минута или две. Здесь никто не видит его, никто не смотрит на него, не пытается прочитать его эмоции, его реакцию, и ему не нужно… притворяться, что он уверен. Эти пару минут ему не нужно убеждать самого себя, что его не мучает неизвестность, что точно знает – он вернется. Он не может допустить мысль из разряда «а что, если», когда он с Чимином, который и без того весь на иголках и постоянно смотрит на него этим своим взглядом ни за что побитого щеночка. Не может думать о чем-то подобном рядом с Сокджином, потому что у него слишком мало времени и он не хочет тратить его на такие размышления, когда он со своим парнем.       Но это не значит, что всех этих мыслей нет, что нет сомнений и страха. Теперь, когда у Юнги есть что терять, когда риск действительно, по-настоящему высок, когда он может потерять не просто жизнь, а возможность обрести дом и быть с тем, кого он любит, в Юнги больше страха, чем было когда-либо прежде. Любовь делает нас такими уязвимыми. Юнги до сих пор не в силах привыкнуть к этому состоянию. Быть уязвимым, сомневаться – все это так непривычно и странно, что Юнги не совсем знает, как справляться с этим.       Юнги твердо знает – чтобы вернуться после смерти необходимо в первую очередь желать этого всей душой, всем естеством. Желать так сильно, что это желание намертво отпечаталось бы не столько в сознании, сколько в самой твоей сущности. Потому что после смерти нет ничего, и тебя после смерти тоже больше не существует: ни твоего тела, ни разума в привычном самому тебе понимании, ни мыслей, ни боли, ни эмоций, ни чувств. Единственное, что может вернуть тебя обратно к твоей душе – чистое, яростное, ничем незамутненное, упрямое и неистовое желание вернуться. Настолько сильное, что оно вполне может стать той путеводной нитью, схватившись за которую возможно вытянуть себя из беспросветной тьмы, из состояния небытия, из того, что, как подозревает Юнги, и является местообитанием пресловутой непостижимой и непознаваемой Вселенной, или той ее частью, куда попадает сознание, пока окончательно бесследно не растворится во времени и пространстве.       И это должно быть действительно сильное желание. Юнги отлично знает, что, попав в это странное, безымянное место, просто невозможно вспомнить, зачем тебе нужно вернуться. У тебя нет сознания и чувств, чтобы помнить что-то настолько сложное, настолько… земное. В этом месте у тебя не остается ничего, но это не внушает беспокойства и страха, потому что их также не существует. В этом состоянии небытия буквально ничего не существует. И это настолько блаженное и внушающее апатию и спокойствие ощущение – просто не чувствовать ничего, не иметь необходимости постоянно сражаться, бороться и бояться, что у тебя не возникает мыслей о возвращении. У тебя вообще не возникает никаких мыслей.       В прошлый раз Юнги так и не сумел ничего вспомнить, он не помнил, зачем ему возвращаться, не помнил о том, каково это – жить, не помнил, почему ему так необходимо было вернуться к этой жизни. Если бы не его желание вернуться, отпечатавшееся так глубоко в сознании, что это можно было бы смело назвать частью личности Юнги, он так и остался бы в этой бесчувственной невесомости, в которой нет ни страданий, ни радостей, ничего, что способно причинить боль. По крайней мере, так кажется Юнги, но не может знать наверняка, потому что даже сейчас не может как следует проанализировать этот странный опыт, который помнит, на самом деле, даже слишком хорошо.       Юнги не сомневается, что и в этот раз его желание будет также сильно, однако кое в чем Чимин все же прав. Юнги не знает, есть ли какой-то установленный лимит, какое-то допустимое количество смертей на одну конкретную душу, не знает, сможет ли его и без того расколотая и поломанная душа выдержать еще одну смерть. Как и не знает, будут ли события развиваться так же, как и в прошлое его загробное путешествие. Юнги не может этого знать. Он умирал лишь однажды и не знает никого, кто прошел бы через что-то подобное дважды или хотя бы единожды. Чимин прав – у него нет гарантий, у него нет ничего помимо его собственной веры, помимо его собственного упрямого и эгоистичного желания жить. В прошлый раз у него из-за пророчества хотя бы было убеждение, что встреча с его человеком – является обязательным условием его гибели, однако теперь, когда это условие фактически выполнено, у Юнги нет ничего.       Не то чтобы это пугает, но данное обстоятельство не может не тревожить. Хотя бы самому себе на эти несколько минут, всего на несколько коротких минут одиночества Юнги может признаться самому себе, что он встревожен. В те времена, когда у него все еще не было семьи, справляться с подобными вещами было куда проще. Юнги ясно понимает, что это правда – чем больше имеешь, тем сильнее страшишься это потерять. Привязанности – это больно, он даже и не представлял ранее, насколько.       - Полагаю, тебе о многом нужно подумать, Шуга-ши. И я не стала бы мешать, но, кажется, ты сейчас обожжешь себе пальцы, а это, скорее всего, будет неприятно, - Юнги вздрагивает от неожиданности и резко поднимает голову, чтобы встретиться взглядом со спокойными, отливающими бирюзой глазами Джису.       Юнги стоит на порядочном расстоянии от освещенной голубоватой магией природного духа темной воды реки, однако все равно отчетливо слышит ее спокойный и ровный голос. Магия, определенно, это магия. Из-за того, что они с Сокджином используют свои способности не так часто, как все остальные маги и демоны, Юнги иногда забывает, сколько обыденных вещей спокойно можно делать с ее помощью. Например, увеличить громкость своего голоса или сделать так, чтобы тебя отчетливо услышал только тот, кто должен тебя услышать.       Джису спокойно, но все равно выжидающе смотрит на него, так что Юнги быстро моргает, опускает глаза на свою сигарету, которая и правда уже почти догорела до фильтра, и небрежным взмахом руки растворяет бычок в воздухе. Он выдыхает остатки дыма и холодного воздуха из легких, что сизыми клубами срываются с его губ, и засовывает замершие руки в карманы. Он чуть улыбается духу самыми уголками губ и вежливо склоняет голову в приветственном и вежливом жесте, который дух встречает лукавой полуулыбкой. Они оба отлично знают, что Юнги не особо отличается учтивостью. Однако сегодня Юнги пришел один, и некому за него взять на себя все эти формальности. Может быть, сам демон и считает их глупостями и не думает, что обязан придерживаться их, если не является уроженцем этого мира, но даже он понимает, что это довольно неуважительно – демонстративно не соблюдать неписанные законы этого измерения, так что он отдает должное местным культурным традициям. Все же у его визита есть веская причина, а такие разговоры не стоит начинать с невежливости.       Подходить к ледяной воде совсем не хочется, даже с такого расстояния от нее тянет смертельным холодом, но он все же заставляет себя, потому что это было бы, как минимум, странно – вести диалог с природным духом на повышенных тонах, стоя от нее в нескольких метрах. Юнги очень сомневается в продуктивности такого вида коммуникации.       Джису выглядит гораздо лучше. Призрачные черты ее лица не кажутся больше такими бледными и блеклыми, а силуэт расплывчатым, как рябь на воде. Ее взгляд теперь гораздо ярче, пытливее и живее, и хотя она все также степенно и элегантно сидит в том же ханбоке в изящной и выдержанной позе, Юнги видит, как сильно поменялось выражение ее лица. В нем теперь отражается неподдельный интерес и расположение, которых Юнги не видел тогда, при их первой встрече, в то же время она выглядит гораздо расслабленнее без этой раздражающей скорбной печати смирения на лице. Но как бы там ни было, Юнги спокойно признается самому себе, что рад видеть ее такой, он рад, что Джису вновь получает удовольствие от жизни и вновь проявляет к ней такой яркий интерес.       - Не переживайте за меня. Я огненный демон, я обжигался чаще, чем кто-либо может себе представить, - пожимает плечами Юнги, останавливаясь в шаге от кромки темной воды, в глубине которой завораживающе танцуют лазурные блики. Ветер беспощадно всколыхивает высокую речную траву, бурьяном разросшуюся по всему берегу, и заодно белые волосы демона, заставляя его поглубже запихнуть руки в карманы и поежиться от холода. И почему в последние дни он постоянно оказывается в местах с таким пронзительным ветром?       - Разве от этого становится не так больно? От того, что обжигаешься чаще многих? – с интересом спрашивает Джису, и Юнги действительно верит, что это искренний интерес, ведь духи природы не имеют физического обличия, а значит и не могут ощутить телесной боли. Джису действительно не имеет никакого опыта в этом плане.       - Нет, больно также. Просто эта боль становится привычной, - спокойно отвечает Юнги, не отводя глаз, даже тогда, когда взгляд Джису окрашивается чем-то похожим на понимание и частично жалость.       - Кажется, я могу это понять, - задумчиво произносит девушка, отводя глаза и глядя куда-то поверх плеча Юнги. – Большую часть своей жизни я была прикована к этому месту, и со временем такое существование не стало менее невыносимым, но можно сказать, что я к нему привыкла и теперь оно… терпимо, - она вновь смотрит Юнги в глаза и мягко, успокаивающе улыбается. Возможно, на лице Юнги отразилась та же легкая жалость, что была у нее самой мгновения назад? Юнги не уверен. – Но ты, конечно же, пришел сюда не для того, чтобы просто поговорить, не так ли, Шуга-ши?       Юнги криво усмехается и медленно кивает головой.       - Да, я здесь для того, чтобы потребовать с вас оплату за услугу, которую мы с Сокджином вам оказали.       - Оплату? – Джису удивленно поднимает красивую бровь, а лазурные блики непонимающе волнами расходятся от ее силуэта по воде. Выглядит красиво, словно какое-то водное шоу, которое устраивают люди с помощью специальной подсветки и фонарей. – Я уже выполнила просьбу Сокджин-ши, разрешив вам рыбачить здесь, - медленно произносит она, щурясь и внимательнее приглядываясь к Юнги. Ее глаза окрашиваются светло-синим любопытством.       - Да, ему вы отплатили. Но не мне, - невозмутимо тянет Юнги.       Джису приподнимает уже вторую бровь, но все еще не выглядит разозленной, просто заинтересованной и даже отчасти позабавленной, так что Юнги не думает, что переступает черту. А даже если и переступает, то какая разница? В конце концов, он прав - она должна им, и если Сокджин слишком благороден, чтобы воспользоваться ее благодарностью, то у Юнги нет роскошной возможности отказываться от подобных щедрых подарков Вселенной. Он наоборот как раз в том положении, когда ему необходимо хвататься за каждую соломинку, а без ее помощи его план может очень сильно пострадать.       - Хмм… Что ж, ты прав, Шуга-ши. Ты действительно также имеешь право требовать вознаграждение, ведь ты принял очень активное участие в моем спасении. Часть твоей магии живет в моей Сфере, - она прикладывает полупрозрачную руку к груди, губы ее изгибаются в мягкой полуулыбке, после чего она вновь сосредотачивает внимательный и серьезный взгляд на Юнги. - Я приношу извинения за то, что сама не учла этот момент и предположила, что Сокджин-ши высказывался в свое время за вас обоих. Я буду рада выполнить твою просьбу, Шуга-ши, - Джису склоняет голову в виноватом жесте, но почти тут же выпрямляется, еще до того, как Юнги успевает как-то отреагировать на эти слова. - И что же ты хочешь у меня попросить? – глаза духа загораются голубоватым светом, и она сама придвигается чуть ближе, что явно выдает ее заинтересованность.       Юнги крепче стискивает руки в кулаки, все еще не вынимая их из карманов, и медленно выдыхает. В горле все еще горчит после недавно выкуренной сигареты, из-за чего ему с трудом удается не поморщиться.       - Я хочу, чтобы вы создали копию моей души, которая максимально была бы похожа на настоящую, - его голос остается ровным и почти отстраненным, словно он говорит о чем-то, что не сильно его волнует, словно в этом предложении нет ничего необычного, хотя расширившиеся глаза Джису свидетельствуют совсем об обратном. Юнги уверен – это довольно нетривиальная просьба даже по меркам существа, которое живет на этом свете уже века.       Дух осторожно склоняет голову набок и рассматривает Юнги пристальным, очень внимательным и задумчивым взором, который демон встречает так спокойно, как только может. Юнги ожидал примерно такой реакции, поэтому даже не вздрагивает, когда девушка медленно сканирует его своими проницательными глазами. Возможно, Юнги мог обратиться с этой просьбой к тому же Аластору, но ему объективно нечем за нее заплатить. Попросить пузырек крови у высшего демона – это одно, это пустяковая просьба, на самом деле, но вот имитация живой души – очень ресурсозатратное и непростое предприятие, на которое у любого мага уйдет много сил и времени. Но природные духи могут делать то, что не под силу даже самым могущественным магам, это общепризнанный факт.       Джису, конечно же, очень быстро берет себя в руки, смаргивает свое недоумение и спустя несколько мгновений лицо ее разглаживается и вновь становится спокойным и невозмутимо собранным. Она лишь чуть поджимает аккуратные губы и продолжает буравить демона испытывающим взглядом, в глубине которого Юнги замечает настороженность и некоторое опасение. И он понимает, чем оно вызвано, все-таки это очень… странная просьба, любой, услышав ее, удивился и обеспокоился бы.       - Копию твоей души? Шуга-ши… эта просьба… как-то связана с Сокджин-ши? – осторожно спрашивает она, так словно опасаясь, что этот вопрос может показаться неудобным, хотя Юнги не видит в нем ничего неудобного.       Порыв ветра вновь взъерошивает волосы на его затылке, заставляя поежиться и в очередной раз подумать о том, как же тепло у них с Джином дома. Юнги хмурится, настолько ярко ему представляется, наверняка, обложившийся в это самое время книгами Сокджин, погруженный в чтение и попытки распутать чары, запечатывающие записные книжки его наставника. Он отчетливо рисуется в воображении Юнги в этих своих смешных круглых очках, немного растянутом на локтях розовом свитере и с надутыми в недовольстве губами, которые он всегда неосознанно дует, когда не может что-то понять.       Юнги уверен, стоит ему только оказаться в их гостиной, как Сокджин первым делом начнет громко и эмоционально жаловаться ему на чересчур запутанные заклинания, слишком болтливых клиентов в магазине, а затем как бы между прочим намеренно драматично, обернув свои слова в шутку, скажет, что ему было одиноко, скажет, что Юнги бросил его совсем одного в холодном и темном доме и, будучи его демоном, он не имеет права так делать. Сокджин делает так иногда – заворачивает свое беспокойство и нежность в шуточную обертку, потому что ему бывает слишком неловко быть честным в этом плане. Что просто смешно, учитывая, как часто ему удается застать Юнги врасплох своей спонтанной откровенностью, которая чаще всего словно против его собственной воли вырывается из него.       Юнги тяжело вздыхает. Он хочет домой. Здесь действительно слишком холодно.       - Да. Я хочу, чтобы наш с Сокджином роман не стал трагедией. Я хочу остаться, - немного криво усмехается Юнги, специально делая отсылку к словам самой Джису, которые она произнесла несколько месяцев назад на этом самом берегу, предупреждая Сокджина. Даже если бы у Юнги не было довольно хорошего слуха, на километры вокруг них тем вечером не было ничего, что могло бы заглушить ее слова, как бы Юнги мог их не услышать?       Джису на мгновение замирает, а затем улыбается, даже выдыхает несколько смешков и прикрывает губы кончиками пальцев. Ее глаза на секунду загораются весельем, но вскоре вновь становятся серьезными и немного обеспокоенными. У Юнги явно талант заставлять волноваться за себя, что он сам считает странным, на самом деле. Он до сих пор не может привыкнуть к подобному вниманию к своей персоне.       - Ты думаешь, что сможешь сделать это, Шуга-ши? Что сможешь пойти против законов Вселенной и остаться в этом мире? – с нажимом спрашивает она, словно считает, что Юнги не до конца понимает всей серьезности того, что собирается провернуть.       Но Юнги отлично все это осознает, потому что понимает, чем рискует и чем должен пожертвовать. Честно говоря, он сомневается, что хоть кто-нибудь в этой Вселенной понимает это также отчетливо, что сама Джису когда-либо будет в силах хотя бы примерно представить все то, через что Юнги придется пройти.       - Почему нет? Почему я не могу этого сделать? – Юнги непонимающе склоняет голову к плечу. – Почему именно Вселенная со своими законами должна решать, как мне жить и что я могу или не могу делать? Почему я вообще обязан жить по законам, согласно которым я не имею право ни на счастье, ни на любовь, ни на дом?       - Потому что Вселенная сломает тебя, Юнги-ши, если ты не будешь следовать ее законам, - хмурится Джису, немного неодобрительно поджимая губы. Вода вокруг нее взволнованно переливается синим и бирюзовым.       - Я уже множество раз нарушал ее законы, но все еще жив. И я понимаю, что в этот раз мне может так и не повезти, но не могу не попытаться, - вкладывая в эти слова всю свою уверенность, произносит Юнги, упрямо сжимая руки в кулаки. Он медлит мгновение, но все же добавляет совсем негромко, но спокойно и убежденно: - Счастье стоит того, чтобы рисковать ради него всем. Это единственное, что я знаю об этом чувстве.       Джису молчит довольно продолжительное время, но затем отводит взгляд и как-то тяжело и обреченно вздыхает. Юнги давно заметил, что такая реакция рано или поздно настигает каждого, кто когда-либо пытался отговорить его делать что-то. Рано или поздно у каждого появляется это немного усталое выражение на лице, отображающее полное поражение и капитуляцию. Просто Джису быстрее многих понимает, насколько упрям и непробиваем может быть Юнги и настолько это бесполезно – пытаться отговорить его от суицидальных миссий.       - В демонах, наверное, всегда есть и будет это навязчивая черта – желание противостоять естественному ходу вещей. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь и чем рискуешь, Шуга-ши, - как-то печально проговаривает Джису, глядя, как в опустившейся на берег темноте ветер раскачивает высокие стебли речной травы.       - Я знаю, Джису-ши. Поверьте, я знаю это, как никто другой, - уверенно заверяет он.       Джису как-то очень задумчиво мычит, из-за чего становится непонятно, верит она ему или нет. Но, честно говоря, Юнги и не нужно, чтобы она верила ему или в него. Юнги нужно самому верить в себя. Без этого у него ничего не получится.       - Знаешь, Шуга-ши, обычно живые существа после того, как обжигаются несколько раз, понимают, что им не следует пытаться поймать языки пламени голыми руками. Обычно, они начинают избегать огня, а не учатся терпеть боль от его ожогов, - медленно проговаривает Джису, как-то странно поблескивая своими печальными глазами, губы ее кривит ломкая, сочувствующая улыбка, а тонкие, призрачные пальчики нервно комкают невесомую ткань бирюзового ханбока.       - Ну, у меня все очень плохо с инстинктом самосохранения. Так изначально было, - усмехается Юнги и поводит здоровым плечом, привычно игнорируя надоедливую боль в левом. – И я ведь уже говорил - я огненный демон, было бы очень странно, если бы я боялся огня, только потому что он может причинить боль. Боль – не самое страшное, что можно испытать на себе.       Джису вновь тяжко вздыхает и неохотно поворачивается к нему, в глазах ее недоверчивая тоска и немного жалости.       - Когда демон влюбляется, это всегда приводит к страшным и непредсказуемым последствиям, как раз из-за подобного мышления, - тихо произносит она, но затем моргает и выпрямляется, словно мысленно одергивая себя. Она сосредотачивает взгляд на Юнги и отбрасывает свое беспокойство, заставляя свое лицо разгладиться и превратиться в невозмутимую и бесстрастную маску. Им обоим очевидно, что Юнги останется при своем мнении, так что Джису явно решает не тратить время на бесполезные и ничего не меняющие речи. – Хорошо, Шуга-ши, будь по-твоему. Но мне нужна будет твоя настоящая душа, я не могу сделать копию того, чего не вижу. И я, надеюсь, что ты понимаешь – это будет всего лишь копия, она не будет живой и не будет никак связана с тобой. Ничто не в силах заменить настоящую душу и то, что я создам, не сможет выполнять ее функции.       - Я понимаю. Мне и не нужно, чтобы она функционировала как настоящая. И да, скоро я принесу вам оригинал. Когда найду свою душу, я сразу принесу ее вам, - кивает Юнги, холодный порыв ветра вновь забирается ему за шиворот, вызывая раздражающий табун мурашек по телу, которые тут же прогоняет тепло его родной магии, ей явно не меньше, чем ему надоело стоять на этом холоде. Джису выразительно поднимает брови, но никак не комментирует его слова, подразумевающие, что его души при нем сейчас нет. Юнги рад, что она этого не делает, в противном случае ему пришлось бы все это объяснять, а Сокджин и без того уже заждался его дома. Юнги небрежно потирает наливающуюся вопросительным теплом метку на своем запястье и спешно посылает обнадеживающий ответ своему нетерпеливому магу. – Спасибо, что согласились, - добавляет он немного неловко, но все равно твердо глядя в переливающиеся лазурным глаза девушки. Джису усмехается.       - Разве это не ты утверждал, что я должна тебе услугу?       - Да, но природные духи всегда имеют право отказаться выполнять чьи-либо просьбы или требования. У вас достаточно сил, чтобы не платить по счетам, - поясняет Юнги невозмутимо.       Метка контракта под его пальцами опаляет мягкое тепло чужой магии. Это ощущается почти как «возвращайся скорее» тепло. По крайней мере, Юнги воспринимает это именно так, даже если у этого импульса было совершенно другое значение.       Джису молчит несколько долгих секунд, явно что-то обдумывая, а затем качает головой и смотрит Юнги в глаза своими теперь уже пронзительно голубыми глазами, губы ее трогает мягкая и почти даже не омраченная печалью за него улыбка.       - Возможно, мне захотелось убедиться, что не все романы с демонами заканчиваются трагедией? Возможно, мне захотелось, чтобы ты сумел показать мне это, Шуга-ши?       Увидев ее полную добродушия улыбку, Юнги невольно думается, что он тоже очень сильно хочет в этом убедиться.

***

      Когда Тэхен настойчиво вызывает его на серьезный разговор и утягивает в кладовую Сокджина, Юнги невозмутимо протягивает ему сложенное втрое письмо еще до того, как провидец успевает что-либо ему сказать. Тэхен замирает на несколько мгновений с приоткрытым ртом и решительно нахмуренными бровями, явно выпадая в осадок. Он моргает несколько раз и недоуменно опускает глаза на лист бумаги, который Юнги держит в руках, на его красивом, но искривленным беспокойством и тревогой лице отражается любопытство и озадаченность.       - Тэхен-а, здесь описано все то, что ты должен будешь сделать, когда я покину этот мир. Я хочу, чтобы ты точно следовал инструкциям в этом письме, - бесстрастно произносит Юнги. Он чуть наклоняет голову, чтобы поймать взгляд Тэхена, который становится немного расфокусированным после его слов. - Ты можешь сделать это для меня, Тэхен-а? – настойчиво спрашивает он, неуверенный, что прорицатель сейчас в полном объеме воспринимает всю ту информацию, что Юнги пытается до него донести. Что не очень хорошо, потому что она довольно важна.       - Хен, ты же… ты же обещал, - немного растерянно и отчасти даже обиженно шепчет парень, часто моргая и хмурясь еще сильнее, глаза его подозрительно влажно начинают поблескивать, а вокруг него начинают истерично виться фиолетовые блестки. До того, как его посетило дурное видение о гибели Юнги, демон прежде никогда не видел, чтобы магия Тэхена так ярко проявлялась. Возможно, так отображается его страх за других?       - И я не отказываюсь от своего обещания, Тэхен-а. Я выживу, - вздыхая, уверенно произносит Юнги намеренно используя такой тон, словно парнишка сейчас выпрашивает у него обещанное мороженное.       Ни к чему показывать парню, насколько все на самом деле серьезно. Тэхен и без того встревожен, он забеспокоится еще больше, если увидит хотя бы тень сомнений в словах или действиях Юнги. Так же как и Чимин, Тэхен хочет ему верить, он хочет в этой пугающей своей неопределенностью ситуации положиться на кого-то, хочет, чтобы кто-то убедил его, что все будет хорошо. И Юнги, может, и не самый лучший хен, раз заставляет своих тонсэнов переживать подобное, но он и не настолько плох, чтобы быть не в состоянии успокоить их. Даже если он сам не знает, врет в этот момент или нет.       Тэхен хмурится сильнее, но теперь этот болезненный и встревоженный блеск хотя бы пропадает из его взгляда. Он неуверенно поглядывает на Юнги, а затем на листок в его руках, все еще не предпринимая никаких попыток взять его и даже как-то настороженно глядя на него, словно демон протягивает ему не простую бумажку, а собственное свидетельство о смерти.        – Но мне придется ненадолго покинуть этот мир и мне нужно, чтобы кто-то позаботился обо всем том бардаке, что я оставлю после себя. Мне нужно чтобы кто-то присмотрел за Сокджином и всеми остальными, - добавляет Юнги, выразительно поднимая брови и пытаясь заглянуть парню в глаза, которые закрывает длинная, темная челка.       - Что именно значит «покинуть этот мир»? – с подозрением спрашивает провидец.       Юнги поджимает губы, а его пальцы сами собой сильнее стискивают лист бумаги. Они хотя бы не дрожат и это уже хорошо. Очень хорошо, на самом деле. Тэхен действительно умеет задавать правильные и важные вопросы.       - Это значит, что какое-то время меня здесь не будет. Сокджину будет тяжело справляться со всеми вами в одиночку, так что тебе нужно будет ему помочь, - демон поводит здоровым плечом, его рука, протягивающая злополучную бумажку, уже начинает уставать. Его голос звучит глухо и как-то отрывисто, и вот это уже не так хорошо. Совсем не хорошо. Как и тянущая боль в груди, что накатывает на Юнги после этих слов, которые оставляют горькое послевкусие на его губах.       - Это как-то связано с тем, что вы с хеном сейчас ищете твою душу? – требовательно спрашивает Тэхен, кусая губы.       Сейчас его лицо как никогда серьезно, а челюсти решительно и упрямо сжаты. Юнги вновь вздыхает. Он понял, что это будет непростой разговор еще в тот момент, когда Тэхен несколько минут назад поднял глаза от книги с описанными в ней практиками древней магии.       - Да. Конечно, это все взаимосвязано, Тэхен, - кивает Юнги, было бы странно начни он отрицать совершенно очевидное.       Провидец нервно встряхивает руками, раскидывая вокруг себя фиолетовые блестки своей магии, когда понимает, что ничего более информативного он не сможет сейчас вытянуть из демона.       - Но ты вернешься, хен? Ты уверен, что точно вернешься? – настаивает парень, глядя Юнги прямо в глаза, словно пытаясь проникнуть таким образом в его голову. Но Юнги знает, что волшебник не смог бы этого сделать, даже если бы был хорош в чем-то подобном. Юнги слишком привык к обществу Чимина, поэтому у него всегда стоят очень хорошие ментальные щиты.       - Я дал тебе обещание на мизинчиках, помнишь? – поднимая бровь, усмехается Юнги, на что Тэхен просто отмахивается.       - Ты демон, хен. Ты мог и не принять это обещание всерьез.       - Я все свои обещания принимаю всерьез, Тэхен, - немного холодно проговаривает Юнги и вновь склоняет голову, чтобы поймать взгляд провидца. – Тэхен, я не даю обещаний, которые не могу сдержать, и ты это знаешь.       Брови Тэхена болезненно изгибаются, после чего он тяжело выдыхает и опускает голову, признавая поражение. Он выглядит… усталым и… напуганным. Он выглядит так же, как выглядит в последние дни Чимин. Вслед за этой мыслью сердце Юнги вновь наливается виной, что сковывает и стягивает его свинцом. Юнги вздыхает еще раз и медленно опускает руку с письмом и подходит ближе к парню, чтобы свободной ладонью мягко взлохматить его густую шевелюру. Быть его тонсэном – действительно тяжкий труд.       - Я знаю, что это страшно, Тэхен-а. Я знаю, что это сложно. И мне жаль, что я заставляю вас всех проходить через это. Но я сделаю все, чтобы вернуться к вам. Честно. Так что, пожалуйста, помоги мне немного. Помоги всем остальным справиться с этим, - тихо, успокаивающе проговаривает он, и сам не замечает, как в его голос проскальзывают теплые, мягкие нотки, а его магия само собой устремляется к парнишке, выражая бессознательное желание Юнги защитить и утешить этого ребенка.       Тэхен осторожно поднимает голову, ровно настолько, чтобы Юнги мог видеть его глаза, но недостаточно, чтобы ему необходимо было убирать руку. Юнги приподнимает уголки губ в обнадеживающей улыбке и смотрит в темные и слишком многое понимающие глаза парня. Он не думает, что Тэхен в полной мере осознает, что именно должно произойти, скорее всего, он просто чувствует это. Чувствует, что произойдет что-то плохое, и это предчувствие пугает его. Вероятно, интуиция, развитая его способностями, говорит ему, что его видение сбудется. Может и не в полном объеме, но большая его часть. И это, конечно же, не может не пугать. Даже Чимина, который уже переживал что-то подобное, пугает осознание того, что должно произойти. Хоть он и старается не показывать виду, старается храбриться и прятать свои эмоции от Юнги, старший видит, что ему страшно, что ему жутко страшно. Интересно, Сокджину было также страшно, когда он узнал о необратимом проклятии своего учителя?       - Я… я не подведу тебя, хен, - медленно вытягивая письмо из его руки, произносит Тэхен. Его голос немного дрожит, но только самую малость, что Юнги считает хорошим знаком. Тэхен ментально сильный парень, Юнги не сомневается, что он действительно может на него положиться, поэтому выдыхает с некоторым облегчением.       Когда все это произойдет, Сокджин не должен быть один. Одна только боль от разорванной связи сама по себе будет ошеломляющей, но вот понимание того, что именно произошло, а Джин поймет, конечно же, поймет… В этот момент он не должен быть один. Юнги необходимо знать, что кто-то точно будет с его магом в этот момент, что кто-то сможет не дать ему натворить глупостей, сможет влить немного обезболивающих чар или насильно напоить успокоительным зельем. Юнги нужно знать, что кто-то будет держать Сокджина за руку, будет говорить с ним, приведет его в чувство и не оставит наедине со страшными и жестокими мыслями и предположениями. Только зная, что кто-то сумеет сделать все это, Юнги сможет оставить его, иначе у него просто не хватит на это сил.       - И еще кое-что, - Юнги оставляет взъерошенные его стараниями волосы парня в покое и сжимает его плечо, заставляя посмотреть на себя, что Тэхен и делает, очень бережно сложив его письмо во внутренний карман своей рубашки. Глаза провидца тускло сверкают, а губы крепко сжимаются, что добавляет его и без того грустному виду еще больше печальных оттенков. – Проверяй время от времени состояние Чимина, хорошо? Призывай его, даже если он будет ворчать и говорить, что не хочет общаться или видеть тебя. Просто… говори с ним, потому что он не будет в порядке. Как бы нормально он ни выглядел, как бы спокойно ни говорил, он не будет в порядке и ему нужен будет кто-то, кто заставлял бы его хоть ненадолго забыть, насколько он не в порядке, - Юнги чуть сильнее сжимает плечо провидца и позволяет своему голосу надломиться. Совсем немного, но достаточно, чтобы дать понять – это очень серьезная и важная просьба. – Прости, Тэхен-а, что прошу так много, - растягивая губы в кривой недоулыбке, тихо проговаривает Юнги. Глаза Тэхена на мгновение расширяются, а затем наливаются такой пронзительной грустью, что Юнги почти жалеет о своей просьбе. Почти.       - Нет, хен. Все хорошо. Я сделаю это. Конечно, я сделаю это, только… - Тэхен неловко закусывает нижнюю губу, опускает глаза и как-то отрывисто выдыхает через нос. Юнги заинтересованно склоняет голову набок, но не торопит парня, давая ему время собраться с духом. – Я… пригласил Чимин-и на свидание и… Он сказал, что это плохая идея, - Тэхен морщится так, словно эти слова доставляют ему физическую боль, но все равно продолжает. – Он может… не особо обрадоваться перспективе беседовать со мной.       Юнги удивленно поднимает брови и несколько мгновений тупо хлопает глазами, глядя на провидца. То есть, Чимин отказал ему? Юнги едва подавляет желание закатить глаза или закрыть лицо рукой. Ну, вот и что ему делать с этим упрямым и неуверенным в себе ребенком? Юнги неодобрительно качает головой и мысленно делает пометку в голове поговорить потом с самим Чимином и вставить этому чертенку мозги на место. Эти двое подходят друг другу и, что самое важное, они искренне нравятся друг другу, Юнги не может позволить опасениям Чимина и его страхам лишить младшего возможности на счастье.       - И что, Тэхен-а? Хочешь сказать, что сдаешься и мне нужно кого-то другого попросить поддержать его? – невозмутимо, но с нескрываемыми холодными нотками в голосе спрашивает Юнги, вскидывая брови. Тэхен вздрагивает и смотрит на него такими откровенно ошарашенными глазами, что Юнги чуть расслабляется. Это хорошо, что одна только мысль о том, чтобы сдаться относительно Чимина приводит Тэхена в такой ужас, будь все хоть немного иначе, Юнги хорошенько подумал бы стоит ли ему отговаривать Чимина.       - Что? Нет, конечно нет, хен! Я и не собирался… - поспешно машет руками парень, глаза его взволнованно блестят. Он быстро облизывает губы, после чего смотрит прямо Юнги в глаза. – Он нравится мне, хен. Действительно нравится. Как можно просто взять и сдаться, когда тебе кто-то по-настоящему нравится? Разве тебе самому когда-либо приходило в голову сдаться насчет Джин-хена?       - Разумеется, нет, - усмехается Юнги, на что Тэхен важно кивает, будто нисколько не сомневался в его ответе.       - Вот и мне тоже. К тому же я понимаю, что… время, в которое спросил его, было не самое подходящее. Сейчас… много всего происходит, - немного неопределенно проводит плечами парень, осторожно посматривая на демона краем глаза. Очевидно, что именно он имеет в виду, но Юнги все равно благодарен ему за то, что парень не говорит этого прямо. Не говорит, что все его романтические планы катятся коту под хвост только из-за того, что Юнги приспичило немного самоубиться ради собственного счастья. Было бы неловко выслушивать такое от своего тонсэна. – Я спрошу его еще раз, когда… когда будет более… спокойно. Просто я не хочу доставлять ему еще больше беспокойства, не хочу, чтобы он чувствовал себя со мной… неловко, - Тэхен опускает глаза и нервно растирает заднюю часть шеи.       Юнги тяжко вздыхает. Высшая сила, и как эти детишки вообще справятся без него, если они не в состоянии разобраться даже с такими простыми вещами?       - Если ты действительно будешь заботиться о нем, и он почувствует это, Чимин не станет возражать. Если ты любишь его, Тэхен-а, покажи ему это. Будь рядом, когда ему это необходимо, заботься о нем, особенно когда он делает вид, что не нуждается ни в чем подобном. Просто делай то, в чем ты хорош, Тэхен. Будь собой, будь искренним, это поможет тебе доказать ему, что попробовать - не плохая идея, что это стоит того, чтобы дать этому шанс.       Юнги мягко улыбается и вновь взъерошивает кучерявые волосы парня, который погружается в задумчивость, выслушав его.       - Спасибо, хен, - с чувством произносит провидец, улыбаясь ему. И пусть это все еще очень грустная улыбка, не имеющая ничего общего с той широкой, квадратной улыбкой, за которую невозможно не любить Ким Тэхена, она все же лучше той невыносимой грусти, что была в его глазах прежде. – Я присмотрю за Джин-хеном. Мы все присмотрим за ним, пока тебя не будет, хен. Он не будет один, - заверяет парень, серьезно и настойчиво глядя Юнги в глаза.       Юнги судорожно сглатывает эмоции, комом встающие у него посреди горла и с благодарностью кивает. Это обещание должно его утешать, но, конечно же, оно этого не делает. Однако от него действительно становится чуть легче. Малую малость. Сокджин хотя бы будет не один. Ему будет невыносимо больно, но он хотя бы будет переживать это не в одиночку. Он переживал смерть наставника один, и это привело к плохим последствиям. Юнги не хочет, чтобы Джин повторял этот опыт. Может, он и не в силах свернуть назад, не в силах не совершать того, что принесет Сокджину боль, однако он может сделать хотя бы это – может сделать все возможно, чтобы Джин пережил это.       Переживет ли это сам Юнги уже другой вопрос, над решением которого он поработает позже.

***

      Есть что-то невероятно трогательное в том, как бережно, как осторожно Сокджин держит в руках его душу, в том, с каким сочувствием и одновременно восхищением рассматривает ее, даже в том, как он произносит тихим, завороженным шепотом:       - Юнги-я, я не хочу ее отдавать. Это неправильно. Отдавать ее так неправильно.       Это так… похоже на Сокджина. Он даже не знает, чья это душа, жив ли ее владелец и достоин ли он жизни вообще, но для него это и не важно. Сокджин не убийца, он не в состоянии хладнокровно лишить кого-либо жизни, взять и оборвать чье-то существование просто потому что это спасет жизнь ему самому. То есть, он, конечно же, может это сделать, и он сделает это в данном конкретном случае, уж Юнги позаботится об этом, но подобные вещи даются Сокджину нелегко и не проходят для него бесследно. И это наблюдение только лишний раз доказывает Юнги, насколько же они с Сокджином разные. И дело не в том, что они буквально живут в разных мирах, не в том, насколько разным было их воспитание и среды обитания, не в том, что один из них маг, а второй - демон. Они по-разному относятся к жизни и к смерти, и имеют совершенно отличные представления о них, и это, пожалуй, самое серьезное различие между ними.       И Юнги думает, что это хорошо. Это действительно хорошо. Потому что Сокджин заставляет его гораздо больше ценить жизнь, как окружающих, так и свою собственную. Когда кто-то так трепетно относится к любой жизни, очень сложно не проникнуться подобным отношением. И, возможно, Юнги и не начинает беречь собственную жизнь больше, в противном случае, он не делал бы того, что собирается сделать, однако он обнаруживает, что в самом деле начинает… вроде как любить ее. По большей части, потому что в ней есть Сокджин, а вместе с ним появляется на несколько десятков больше причин ее любить, конечно же. Однако, когда Сокджин с таким вниманием и откровенным восхищением рассматривает его душу, которая кажется еще более жалкой и поломанной, чем была в тот первый и последний раз, когда Юнги видел ее, Юнги не может не подумать, что в ней все же может быть какая-то ценность. Не материальная, но какая-то иная. По крайней мере, для Сокджина в этом небольшом мутном шарике, испещренном многочисленными трещинами и сколами, она, определенно, есть. А Юнги сложно, очень сложно пренебрегать чем-то, что Сокджин считает важным.       На самом деле, это странное ощущение – вновь держать собственную душу в руках, ощущать ее тепло в своей ладони, ее трепет и едва ощутимую, мелкую вибрацию, которая мгновенно находит живой отклик где-то в самой глубине существа Юнги. Это так странно – чувствовать, как все естество тянется к этому маленькому шарику, ощущать в нем свою родную магию, чувствовать, как энергия, переполняющая его физическое тело, стекается к нему и обвивает, словно сгорая от желания воссоединиться с ним, снова сделать его частью себя, спрятать от всей остальной Вселенной, согреть своим теплом. Это так странно – что все в Юнги так отчетливо говорит, как сильно скучало по этой маленькой, изломанной, искалеченной и избитой душе. Это так странно, что Юнги не хочется выпускать ее из своих ладоней, так не хочется вновь расставаться с ней. Это так странно, что впервые за очень, очень долгое время, держа эту маленькую душу в своих руках, он чувствует себя… цельным. Что все в нем мгновенно успокаивается и приходит в равновесие, словно успокоенное этой долгожданной встречей. Юнги и понятия не имел, насколько все его существо хотело этой встречи, он и понятия не имел, как сильно ему была нужна его душа. Только сейчас, когда он видит ее, впервые за долгие годы, он понимает, что все это время она была ему необходима больше, чем он пытался себя убедить.       И это так странно, что Юнги чувствует себя виноватым, рассматривая каждую трещину на ее поверхности, что его насквозь пронзает горькая и опостылевшая жалость, которую он так сильно ненавидит в других, а теперь испытывает по отношению к собственной душе. В конце концов, все это с ней сделал он сам, так что, скорее всего, он и должен чувствовать себя виноватым. Его душа, не подписывалась на это, она не выбирала себе такого эгоистичного и равнодушного хозяина, который не в силах остановиться, даже отлично осознавая, как сильно искалечит себя собственным упрямством. Эта душа не заслужила подобного обращения, не заслужила всего, что Юнги сделал с ней. И уж точно она не заслужила того, что он собирается сделать с ней в скором времени.       Так что, возможно, Юнги не имеет права ощущать вину и сожаление, которые ничего не исправят и не изменят, не сведут шрамы с его души и не остановят то, что он собирается сделать всего через какие-то пару часов. Возможно, это бессмысленно и откровенно лицемерно – жалеть свою душу, планируя вновь навредить ей в самое ближайшее время, но Юнги действительно жаль. Так же, как ему было бы жаль раненного щеночка, найденного где-нибудь на дороге, ему жаль собственную душу.       Однако Юнги демон, и он всегда будет ставить свои интересы и приоритеты выше чувств и эмоций. Для Юнги всегда будут существовать вещи важнее сочувствия и страха. И вероятно это еще одно важное отличие между ним и Сокджином. Юнги может переступать через других, когда видит в этом необходимость, и что ужаснее, Юнги может переступать через себя.       - Этот демон сам отделил свою душу. Он должен был быть готов к подобному исходу. И если мне придется выбирать между сочувствием к нему или твоей жизнью, Джин-а, думаю, мой ответ будет более чем очевиден, - спокойно произносит Юнги в ответ на робкое и неуверенное заявление Сокджина. И это действительно правда. Если Юнги необходимо выбирать между Сокджином и своей жалостью, между Сокджином и собой, то ответ более чем очевиден.       Юнги жаль свою душу, по-настоящему жаль, однако если она может спасти Сокджина от Обещания, если от ее стойкости и выносливости зависит жизнь Юнги и его счастье, он вновь подвергнет ее опасности, вновь искалечит и переломает ее, рискуя разбить в процессе в крошево. Потому что Юнги эгоистичен и жесток. В первую очередь по отношению к самому себе. Так было и всегда будет, и это то, с чем Юнги ничего не может поделать.       На самом деле, видя, как именно Сокджин относится к его душе, Юнги только сильнее убеждается, что принял правильное решение – не рассказывать магу ничего. Если бы Сокджин знал, чью душу держит сейчас в руках, он ни за что ее не отдал бы. Обещание бы пыталось заставить его это сделать, но Сокджин точно начал бы искать какие-то лазейки, какие-то безопасные обходные пути, которые позволили бы им обоим без рисков выпутаться из всей этой передряги. Сокджин начал бы сопротивляться Обещанию, и он понес бы за это наказание. Юнги слишком хорошо понимает, что это не тот случай, когда можно выиграть без серьезных потерь, когда можно не рисковать. Юнги не может не рисковать. Но самое важное - Юнги не может и не станет рисковать тем, кого любит.       Так что не говорить Сокджину – правильное решение. Правильное решение, которое принесет Сокджину боль и которое маг может ему не простить. Юнги уверен – Сокджин может простить ему многое, очень и очень многое, но смерть… Можно ли простить кому-либо фактическое самоубийство и замалчивание очень ценной информации?       Вероятно, если Юнги все же не сумеет вернуться, если он действительно умрет окончательно, Сокджин не найдет в себе сил простить его. И часть Юнги хочет этого. Если он, в самом деле, умрет, ему не хочется, чтобы Сокджин прощал его. Потому что того, кого не можешь простить, также невозможно забыть, а Юнги слишком демон, чтобы быть в силах спокойно смириться с мыслью, что однажды Сокджин сможет его забыть и жить счастливо без него. На самом деле, Юнги почти физически плохо от этой мысли. Ему не хочется, чтобы Сокджин страдал всю жизнь, но и чтобы Джин не любил его ему тоже совсем не хочется.       Отчасти, чтобы не думать об этом, отчасти, чтобы не дать Сокджину возможность передумать и окончательно проникнуться сочувствием к его растерзанной душе, Юнги как можно быстрее тащит мага в кабинет Ан Хёвона. Это заметно приближает их к расставанию, но Юнги не думает, что оттягивать что-то подобное правильно. Долгие проводы приносят только больше боли, потому что объятий, поцелуев и прощаний никогда не будет достаточно. Юнги не с кем никогда в действительности не прощался, но он чувствует, уже сейчас чувствует, что это правда. Что если он начнет прощаться с Сокджином, то никогда не сможет уйти. Так всегда происходит, когда всем своим существом не хочешь уходить.       Он отдает свою душу в руки Чимина, который смотрит на него так, словно этот маленький шарик обжигает ему ладони, словно Юнги насильно всунул ему свою жизнь и теперь младший не знает, что с ней делать. Он осторожно и очень бережно прячет его душу в своих ладошках, так словно она сделана из стекла и может разбиться от любого косого взгляда.       - Все будет хорошо, Чимин-а. Она выдержит. Она боец, - мысленно заверяет его Юнги.       Чимин поднимает на него свои переливающиеся печалью и болью глаза, пухлые губы его дрожат, и это заставляет Юнги устало поморщиться. Черт. Чимину страшно и больно. Прежде он не видел душу Юнги.       - Хен, она… она дрожит. Твоя душа дрожит, - Чимин не размыкает губ, но Юнги слышит у себя в голове его надламывающийся, срывающийся шепот и видит влажно поблескивающие глаза. И… Юнги не находит слов, которые могли бы его успокоить, он вообще не находит никаких слов, потому что… что на это скажешь? Что на это вообще можно ответить?       - Дай мне несколько часов. Я хочу попрощаться.       Чимин до крови закусывает губу, сильнее обхватывает мутный шарик души ладошками и молча растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь легкий, едва слышный свист.       И прощаться, как Юнги и предполагал, тяжело. Это буквально самое сложное, что Юнги когда-либо приходилось делать – заставить себя оставить человека, которого он любит.       Все эти дни с тех самых пор, как Ан Хёвон изъявил свое желание получить его душу, Юнги старался подарить Сокджину столько любви, сколько только может, закутать его во всю ту нежность, что переполняет его грудь, всякий раз когда он смотрит на этого мага. Юнги действительно старался, но сейчас, лежа глубокой ночью в своей постели и глядя на спящего рядом Джина, он понимает, что этого недостаточно. Сколько бы он ни старался, этого не будет достаточно, потому что в нем все еще слишком много тепла, слишком много ласки, слишком много того, что он хотел бы подарить Сокджину, но просто не успевает сделать это.       И это невыносимо – думать, что у него может и не быть больше возможности сделать это. Что может произойти такое, что он никогда больше не сможет увидеть это лицо, не сможет прикоснуться к этому человеку, услышать его голос, погреться в тепле его магии. Это пугает и делает больно. И от этой боли Юнги хочется кричать, ему хочется сжечь всю эту Вселенную, ему хочется уничтожить все вокруг себя, ему хочется… плакать, ему хочется выть от боли и несправедливости всей этой ситуации. Вот настолько это больно, настолько это невыносимо.       Но Юнги проглатывает весь этот цунами эмоций, все невысказанные проклятья, невыплаканные слезы и безмолвные крики, он проглатывает все это и засовывает так глубоко в свою бездушную грудь, как только может. Потому что сейчас не время для всего этого. У него остаются последние минуты, буквально считанные минуты с Сокджином и он не может тратить их на свою истерику и панику. Прощания не должны быть такими. Юнги не знает, какими они должны быть, это первое его прощание, но он уверен, что не хочет прощаться так.       Возможно, это было не очень честно – оставлять Сокджина буквально после их первой ночи, но… Юнги демон и он ничего не мог поделать со своим желанием обладать этим человеком во всех смыслах. Он не мог противиться эгоистичной потребности отпечататься в воспоминаниях Сокджина как можно ярче и глубже. Любым образом. Возможно, это был не самый правильный путь, ведь теперь, когда он познал большее, чем просто поцелуи и объятия, ему еще невыносимее уходить.       Юнги не знает, что делать. Он всегда знал, когда необходимо уйти и точно знает, что сейчас самое время, знает, что должен это сделать, но еще никогда в его жизни ему не было настолько сложно. Юнги рад, что сейчас не видит свою душу, потому что он уверен, что она сейчас, наверняка, дрожит и воет, а на ее поверхности появляется еще одна глубокая и кривая трещина. Юнги чувствует, как это происходит, чувствует, как выворачивает от боли его сердце, как оно наливается невидимой кровью, чувствует, как что-то рвется у него в груди. И, наверное, это то, что прощание делает с тобой. Юнги не уверен, насколько это нормально - чувствовать все это.       Сокджин во сне кажется таким безмятежным, и Юнги обожает это выражение его лица, обожает, как чуть приоткрываются его губы, как разглаживаются все черты. Юнги так сильно любит его. Так сильно, что это просто пытка какая-то. Очень извращенная пытка. И Юнги пытает себя еще сильнее, растравливает свои раны, продлевает агонию, продолжая прикасаться кончиками пальцев к лицу Сокджина. Это мучительно, но ему нужно запомнить этого человека до мельчайших деталей. Чтобы вернуться, он должен четко знать, ради чего он это делает.       Он осторожно обводит густые брови, разглаживает хмурую складку между ними, касается уголков глаз, чуть задевая ресницы и пытаясь четко представить себе цвет глаз Сокджина, медленно скользит по прямому носу и мягким щекам, невольно вспоминая, какими красными они могут становиться, когда волшебник смущается особенно сильно. Юнги почти невесомо касается ушной раковины, спускается по челюсти к губам и замирает, не касаясь их, на несколько мгновений. Они до сих пор алые и распухшие, настолько часто и отчаянно Юнги целовал их не так давно. И Юнги уже почти склоняется, чтобы вновь сделать это, как Сокджин что-то неразборчиво мычит в полусне. Юнги застывает, словно вор пойманный на месте преступления. Сокджину не стоит просыпаться. Юнги не сможет уйти, если он проснется. Юнги не настолько силен.       Юнги с облегчением выдыхает, когда дыхание Сокджина вновь выравнивается, спустя несколько долгих секунд. Он продолжает мягко, почти успокаивающе поглаживать мага по голове и прикасаться время от времени к его лицу, но мысленно запрещает себе целовать его. Юнги знает, что не сможет остановиться, так же как и знает, что не сможет сдержаться, поэтому не сильно удивляется, когда все же не выдерживает и осторожно прикасается губами ко лбу своего волшебника, а затем к его щекам и носу.       Каждый этот поцелуй будто оставляет глубокие и длинные порезы в сердце Юнги, потому что каждый из них он мысленно называет последним, заверяя самого себя, что вот сейчас, вот именно после этого поцелуя встанет и уйдет.       Но он не встает. Он не может. Он не хочет. Он так сильно не хочет этого делать.       - Юнги-я… что… - сонно бормочет Сокджин, очаровательно хмуря брови и с трудом пытаясь проморгаться и проснуться. Юнги до боли закусывает губу и мысленно смачно выругивается. Ему действительно нужно было уйти еще давным-давно.       Он вливает немного сонных чар в Сокджина и пытается успокоить его и уложить обратно в постель. Юнги не хочет, чтобы Джин видел, как он уходит. Магу будет только больнее, если этот образ отпечатается в его сознании.       - Почему… почему ты грустишь? – растерянно спрашивает Сокджин, его речь кажется немного заторможенной, а моргает он уже гораздо медленнее, ему явно очень сложно оставаться в сознании.       Юнги решает ответить честно, потому что Сокджин, скорее всего, даже не запомнит этих слов и потому что… хотя бы перед уходом ему хочется быть полностью откровенным с Джином. Теперь, когда Сокджин уже ничего не сможет изменить, когда сам Юнги не может ничего изменить, он может сказать, что думает и чувствует.       - Потому что я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, Джин-а. Ты не можешь даже представить насколько. Все, что я делал в своей жизни, я делал только ради того, чтобы любить тебя. Я жив только благодаря тебе. И я ни разу в жизни не пожалел о своей любви к тебе. Ни разу. Никогда в этом не сомневайся, Джин-а.       Юнги обхватывает его щеки руками и склоняется, чтобы в последний, действительно, в последний раз поцеловать эти губы. Он будет скучать. Он уже скучает. Он пытается вложить в этот поцелуй всю свою тоску, все свое сожаление, всю свою любовь и надежду, передать через него столько своей силы, сколько только может, чтобы Сокджин смог пережить все, что грядет, все, что последует после того, как Юнги не станет. Юнги пытается, но знает, что это бесплодные и напрасные попытки. Нельзя запастись любовью впрок, припрятать немного нежности в глубине своего сердца, чтобы доставать ее в самые темные дни. Это так не работает.       К тому же… демоны ничего не оставляют после себя. Ни тел, ни магии – ничего. И, скорее всего, тепло его поцелуя также растворится через пару мгновений, его прикосновения сотрутся из памяти Сокджина, рано или поздно все следы существования Юнги в этом мире исчезнут. Юнги не в силах, просто не в силах оставить что-либо после себя, ни один демон не в силах. И это мучительно.       Все это просто невыносимо, настолько, что у Юнги горят глаза, горят легкие, горит сердце, горит в венах его возмущенная и умирающая от непонимания и тоски магия, которая сходит с ума из-за того, что не может ему помочь, не может облегчить его страдания, вопреки обыкновению не может утешить. Все естество Юнги горит, и он знает, что ничего, абсолютно ничего не может с этим сделать. Он лишь стискивает зубы крепче, сдерживая этот бушующий огонь, и заставляет себя отстраниться и встать на ноги. Его колени дрожат, когда он все же заставляет себя сделать несколько шагов от кровати.       Он должен уйти. Он должен уйти, чтобы вернуться. Юнги знает это, но ему требуется еще несколько минут, прежде чем он все же заставляет себя отвернуться и сделать это.       Не удивительно, что когда он все же оказывается посреди зарослей речной травы в нескольких шагах от берега реки Хан, Чимин, уже поджидающий его, согласно договоренности, испуганно вздрагивает и, развернувшись к нему, как-то странно кривится и тут же закрывает рот, явно передумав говорить то, что хотел сказать. Видимо, у Юнги настолько отвратительный и убитый вид, что Чимин просто проглатывает все свои жалобы относительно опоздания старшего. Юнги должен был прибыть как минимум минут сорок назад.       Вместо отповеди Чимин обеспокоенно хмурится, сильнее кутается в свою длинную куртку и быстро подходит поближе к нему, пока Юнги нервным взмахом руки материализует себе сигарету и зажигает ее в воздухе. Руки его трясутся, но они оба, не сговариваясь, делают вид, что не замечают это.       - Хен, ты… ты как? – осторожно спрашивает Чимин, глаза его встревожено серебрятся в свете одинокой, нездорово бледной луны, что криво отражается в темных водах реки Хан. Юнги понятия не имеет, почему во владениях Джису вода всегда такая темная и почему здесь так невыносимо холодно.       - Душа, ты взял ее? – вместо ответа интересуется Юнги. Он не хочет отвечать, и не видит смысла это делать. Это сейчас не важно. То, как он чувствует себя, вообще не имеет никакого значения. Чимин озабоченно сводит бровки вместе, но утвердительно кивает. – А кровь? – продолжает Юнги.       - Я уже все приготовил в кабинете у Ан Хёвона, хен. Осталось только получить копию твоей души и вывести нужные символы в пентаграмме кровью Хару-нима и можно приступать к ритуалу призыва, - отчитывается Чимин, но затем тяжело вздыхает и настойчиво сжимает плечо Юнги, заставляя посмотреть на себя. – Хен, Сокджин выдержит это. Ему будет больно, но он выдержит, к тому же, он будет не один. И ты вернешься. Ты вернешься так же, как возвращался прежде, - голос демоненка ломается несколько раз на протяжении этой вдохновенной речи, но он звучит вполне себе уверенно, что заставляет Юнги ломано усмехнуться краем губ.       - Мне казалось, что не так давно ты в это не верил.       Чимин хмурится и поспешно отрицательно качает головой, из-за чего его почти выцветшие розовые волосы разметались в разные стороны. Когда Юнги приглядывается к нему повнимательнее, он замечает темные круги у парня под глазами и искусанные губы. Некоторые ранки так и не зажили, значит, образовались они всего секунды назад.       - Мне страшно, хен. Я в ужасе. Поэтому я раз за разом спрашиваю одно и то же. Но я всегда верил тебе и всегда буду верить. Если ты сказал, что вернешься, ты точно сделаешь это. Ты мой хен, ты Мин Юнги, конечно, ты вернешься, - горячо заявляет Чимин. Его ладошка, сжимающая ткань куртки Юнги на его плече, дрожит, а глаза сияют взбудораженными серебряными бликами, но Юнги все равно благодарно улыбается ему, на этот раз более чем искренне.       - Спасибо, Чимин-а. Спасибо, что настолько доверяешь мне, - он мягко похлопывает парня по тыльной стороне ладони и позволяет своей признательности просочиться через его ментальный барьер, чтобы младший имел представление о том, как сильно Юнги в действительности ему благодарен. – Можешь кое-что пообещать мне напоследок, Чимин-а?       Чуть расслабившийся было Чимин удивленно и немного настороженно моргает, но все равно согласно кивает, что немного забавляет Юнги. Он ведь даже еще не сказал, что ему нужно, а Чимин все равно готов сделать это для него. Все-таки порой Чимин бывает невероятно хорошим тонсэном и другом.       - Дай вам с Тэхеном шанс.       Брови Чимина поднимаются, рот приоткрывается и, кажется, несколько мгновений он просто не знает, что сказать. Спустя какое-то время он неловко откашливается и отводит взгляд, но Юнги не отпускает его руку и продолжает внимательно рассматривать его лицо, отлично зная, что младший чувствует на себе его пристальный взор.       - Хен, сейчас совсем не время… - начинает он, но Юнги небрежно перебивает.       - У меня больше нет времени, Чимин. Это буквально последний наш с тобой разговор на неизвестно какой период времени, - твердо отрезает Юнги, встряхивая головой. Холодный ветер уже привычно забирается ему за шиворот. Чимин ощутимо вздрагивает, так, словно его ударило несильным разрядом тока, он закусывает многострадальную нижнюю губу, но все равно не смотрит на Юнги. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, и Тэхен может сделать тебя счастливым, ты и сам знаешь это, Чимин-а.       Чимин тяжело вздыхает и облизывает губы, стирая выступившие капельки крови на одной из них.       - Да, он… он очень хороший, хен. И… и в этом-то все и дело, - сдается, наконец, Чимин, встречаясь с Юнги глазами, в которых пляшут болезненные серые огни. – Он хороший человек, а я… я демон, хен. И ты знаешь, каким демоном я был. Как я могу сделать его счастливым? Как? Я не умею любить, не умею доверять, я… сделаю ему больно, - глаза Чимина блестят уже совсем истерично, когда он выпаливает все это, а затем резким движением откидывает отросшую челку со лба. Юнги тяжело вздыхает.       - С чего ты взял, что не умеешь любить или доверять? Ты доверяешь мне и защищаешь меня, ты заботишься обо всех, кто дорог тебе. Если бы ты не умел этого делать, Чимин-а, мы не были бы друзьями, - спокойно произносит Юнги. Чимин хмурится и несогласно качает головой.       - Это не одно и то же…       - Нет, как раз одно и то же. Ты думаешь, что не можешь сделать его счастливым, но откуда тебе это знать? Судя по тому, что я видел, ты уже делаешь его счастливым, Чимин-а, - Чимин поджимает губы, но Юнги продолжает: - Знаешь, что он мне сказал? Что ты действительно нравишься ему и поэтому у него никогда даже мысли не возникало отказаться от идеи быть с тобой.       Глаза Чимина расширяются, а затем начинают влажно блестеть, по мере того, как все чаще и чаще начинает подниматься и опускаться его грудь. Он принимается взволнованно покручивать кольца на своих пальцах и чуть притоптывать ногой.       - Он такой идиот. Высшая сила, - бормочет себе под нос демоненок как-то отрывисто и смущенно. – Я… я ведь постоянно вру, хен. Я ведь не умею иначе. Зачем ему быть с кем-то таким, когда он может найти себе нормального парня?       - И сколько раз ты врал ему? – с любопытством спрашивает Юнги. Когда Чимин, замерший на мгновение, одаривает его взглядом удивленно расширившихся глаз, Юнги невозмутимо усмехается. – Вот именно. Ты никогда не врешь тем, кто тебе действительно дорог, Чимин-а. Ты не можешь врать тем, кто тебе важен. И если ты до сих пор не врал, значит, он многое значит для тебя.       Чимин как-то полураздраженно-полузадумчиво цыкает и отворачивается, но ничего не отвечает и не спорит. Ему нечем крыть, и у него больше нет оправданий. Юнги дает ему немного времени, чтобы обдумать эти слова, затягиваясь несколько раз сигаретой, а затем, когда от нее остается меньше половины, медленно выдыхает весь воздух и дым из легких.       - Пообещай мне, Чимин-а. В этой жизни это моя последняя просьба к тебе. Ты не можешь отказать своему хену в последней просьбе.       - Даже не шути так, хен. Это… это нечестно и жестоко, - почти рычит Чимин, резко поворачиваясь к Юнги лицом. Однако глаза его болезненно блестят, и Юнги знает, что это верный признак того, что младший близок к тому, чтобы заплакать.       - Да, я знаю. Поэтому я говорю тебе все это. Потому что после такой формулировки, ты не сможешь отказаться, - бесстрастно кивает Юнги, растворяя недокуренную сигарету в воздухе.       Чимин несколько мгновений смотрит на него, возмущенно сведя брови вместе и надувшись, но почти тут же сдувается и Юнги видит, как медленно начинают течь слезы по его щекам.       - Черт, мне будет так не хватать тебя, хен. Ты… пожалуйста, возвращайся скорее, - выдавливает он, и Юнги тяжко вздыхает и быстро заключает его в объятия, позволяя Чимину беззвучно плакать себе в плечо, вздрагивая всем телом время от времени.       Это больно, все это какой-то нескончаемый парад боли, и хоть Юнги привык к ней, привык терпеть боль, это все равно выбивает его из колеи. Слишком много прощаний на квадратный метр, это просто немного слишком.       - Это «да»? – настаивает Юнги, не потому что ему в действительности нужен ответ, просто ему хочется немного отвлечь Чимина, что явно получается, раз парень несильно ударяет его своим кулачком, куда-то в грудь и как-то полузадушенно фыркает. Юнги поглаживает его по мягким волосам и успокаивающе похлопывает по лопаткам. Кажется, это входит в привычку. Успокаивать всех вокруг таким образом. – Чимин-а, прости меня, - глухо произносит он, слова застревают где-то посреди горла, поэтому вырываются из него будто бы неохотно. Чимин вопросительно мычит и наверняка непонимающе хмурится в это мгновение. – За то, что умру второй раз на твоих глазах. Я обещал, что больше не сделаю этого. Прости за то, что не могу сдержать это обещание.       - Я прощу тебя, только когда ты вернешься, хен. А до тех пор, я буду злиться на тебя и совсем возненавижу, если ты не вернешься, - бормочет Чимин, отстраняясь и поспешно вытирая мокрые щеки и покрасневшие, заплаканные глаза. В это мгновение он выглядит очень несчастным, но никак не злым, и это заставляет сердце Юнги болезненно сжаться от острого чувства вины.       - Хорошо. Тогда ненавидь меня до тех пор, пока я не вернусь, Чимин-а. Ненавидь меня так сильно, как только можешь.       Они молчат несколько очень долгих мгновений, которые Юнги не хочет прерывать даже несмотря на то, что у них совсем нет времени. Он хочет дать Чимину пару минут, чтобы прийти в себя, ему это нужно. Да и самому Юнги, честно говоря, тоже. Он точно убеждается, что ненавидит прощаться. Все это явно совсем не для него.       - Хен, - неожиданно подает голос демоненок. – Но даже когда ты вернешься… ты ведь не сможешь остаться в этом мире, если… если Сокджин не захочет этого. То есть… что если… если Сокджин не захочет делать то, о чем нам рассказали Хару-ним и Аластор-ним? Что если он откажется? Что ты тогда будешь делать?       Юнги замирает на время равное трем или четырем ударам сердца, а затем осторожно выдыхает, опасаясь, что его сердце, напряженное, словно надутый до предела воздушный шар, взорвется от слишком резкого движения. Это… нечестный вопрос, на который у него нет ответа, на который ему страшно узнавать ответ. Юнги поджимает губы и до побелевших костяшек стискивает руки в кулаки.       - Тогда… я не знаю. Я не знаю, что буду делать в таком случае.       И это правда. Юнги не знает. Но это то, о чем он может подумать потом, ведь прежде чем задаваться этим нелегким вопросом, ему нужно вернуться к жизни. А это будет очень, очень нелегко.

Конец 5 части