stay magic

Душа одна из самых малоизученных и загадочных материй в нашей Вселенной. Нам известны механизмы функционирования магии и законы, согласно которым она работает, однако о душе мы почти ничего не знаем. Мы не знаем, каково ее влияние на нашу жизнь или насколько сильно она связана с нашим телом и магией, мы лишь знаем, что она есть у каждого живого существа и что она – необходимое условие существования любого организма. Даже демоны, чья душа не так сильно привязана к физическому телу, не способны жить без нее. Но можно ли, основываясь лишь на этих знаниях, делать вывод, что именно в душе заключено то, что мы называем «жизнью»? Размышления о Вселенной. Трактат авторства Ким Намджуна.

      Юнги очень много раз оказывался на волосок от смерти. Так много, что, казалось бы, уже и не должен запоминать подобные вещи, должен быть привычен к ним, но это не так. Вопреки всему, что сам Юнги привык говорить себе и другим, к такому невозможно действительно привыкнуть. К смерти, что проходит совсем рядом с ним – да, но не к ее леденящим и равнодушным прикосновениям к собственной душе. К этому нельзя привыкнуть, они всегда выбивают из колеи, сколько бы раз ни приходилось их ощущать. И, несмотря на то, что Юнги всегда каким-то образом переносил стычки со смертью легче, чем многие встреченные им существа, это не значит, что они совсем не оставляли на нем своих отметин. Смерть всегда оставляет после себя следы, даже если взглядом их невозможно увидеть. Смерть всегда что-то меняет, различается лишь степень ее влияния на ту или иную жизнь. Даже на душе Юнги она оставила множество уродливых шрамов, в чем ему позже представится случай убедиться самостоятельно.       Со временем Юнги научился относиться к этому спокойнее, научился успокаивать дрожь в собственных руках после очередного слишком близкого контакта со смертью, заглушать сиреной бьющую в мозгу тревогу крепким алкоголем, тяжелыми нагрузками и силой мысли. Юнги научился справляться с мандражом и остаточным адреналином, что всегда клокочет внутри его существа еще долгое время после прямого столкновения с тем, что, как ему известно, неумолимо настигает рано или поздно любое, даже самое могущественное существо. С тем, что должно и его самого в нужное время принять в свои объятия, согласно равнодушным заверениям Вселенной, говорящей устами оракула. Юнги сжился с этими ощущениями, но полностью предотвратить их появление невозможно. Даже после долгих лет практики, Юнги так и не овладел наукой полной бесстрастности, и, честно говоря, никогда не думал, что это действительно необходимо делать, так что просто решил, что этот навык не поддается изучению. По крайней мере, он не способен был его постичь.       Какая-то часть Юнги была уверена, что, привыкнув к смерти, перестав воспринимать ее, как нечто противоположное жизни, он когда-нибудь дойдет до той точки, когда границы между существованием и небытием размоются в его сознании, а это очень и очень опасно. Тому, кто постоянно балансирует на грани жизни и смерти необходимо очень четко осознавать, где именно она проходит и что необходимо сделать, чтобы не пересекать ее. В положении Юнги нельзя привыкать к близости собственной смерти. Это может привести к нежелательным, фатальным последствиям, причем тогда, когда Юнги этого совершенно не ожидает.       Почти все, что Юнги делал в своей жизни, было результатом его собственного выбора и его собственных решений. Неважно, насколько поспешно и в каком состоянии они были приняты, это были его, пусть и не всегда правильные, решения, и Юнги совершенно не хотелось бы, чтобы его смерть была какой-то трагической, но нелепой случайностью, чем-то непродуманным, неожиданным, чем-то, к чему он был бы совершенно не готов. Насколько это безумно? Желать контролировать даже собственную смерть. Юнги никогда не задавался этим вопросом, так же, как и не раздумывал над многими другими вещами, которые, по всем законам логики, должны были его волновать и тревожить.       Однако близость смерти все-таки приучает к определенным, очень немаловажным вещам. Например, оставаться начеку в долгих и выматывающих странствиях, чувствовать, когда за тобой тайком наблюдают, и никогда не доверять никому, кто неожиданно попадается посреди бесплодных земель демонического мира, потому что никогда не знаешь, что может взбрести в голову демону. Юнги привык настороженно относиться к любым знакомствам, привык рефлекторно реагировать на проявление как вербальной, так и невербальной агрессии в свою сторону, привык бить первым, на опережение, твердо усвоив в свое время, что порой второго шанса нанести удар и защититься у него может просто не возникнуть, особенно если это схватка с его собратьями. Бытие демоном и извечная близость смерти, постоянное напоминание о ее леденящем присутствии в воздухе родного, полумертвого и усталого мира многому его научило и ко многому подготовило.       Ему казалось прежде, что он подготовлен ко всему. Но это было очень наивное заблуждение. Есть вещи, к которым просто нельзя быть готовым, они просто… сваливаются тебе на голову, и ты не имеешь ни малейшего представления, что с ними делать и как их пережить. Некоторые вещи просто происходят, и у тебя оказывается недостаточно времени, чтобы опомниться, перегруппироваться или хотя бы осознать происходящее в полной мере. Кое-что - очень многое на самом деле - невозможно предугадать или проконтролировать.       Все его демоническое существование не могло подготовить Юнги к тому, как скрываться, когда большая часть родного мира желает учинить расправу над ним. Юнги спокойно может скрыться от небольшой банды демонов, все же их мир – более чем просторен и способен спрятать его так надежно и тщательно, что искать его можно было бы столетия. Но вот что делать, когда твоими поисками озаботились сотни и тысячи демонов не последней величины, большинству из которых плевать на высокие идеалы и планы Ёнсу, и их главная цель - обещанная им награда или же просто развеивающее скуку участие в настолько полномасштабной облаве? Юнги не самый общительный и даже не самый проблемный и антисоциальный представитель своего вида, но факт остается фактом – у него всегда были более чем прохладные отношения с сородичами, поэтому большей части этого измерения плевать на то, будет он жить или нет и как сильно будет страдать перед кончиной. Юнги знает, что погоня за ним станет очень увлекательным аттракционом для его собратьев, которым, как известно, собственное существование кажется очень пустым и бессмысленным занятием, поэтому такая возможность разнообразить свои серые будни покажется многим очень будоражащей.       Юнги понимает это. Он ведь и сам демон, он не может не понимать. Пусть и очень хотел бы быть не состоянии этого сделать. Но это понимание не делает ситуацию, в которой он оказался, менее безумной и безвыходной.       Мало кто из демонов верит в нечто абстрактное и эфемерное, наподобие будущего или бредовой идеи, что их мертвый и равнодушный мир способен преобразиться и стать хотя бы отдаленно похожим на место, которое можно было бы назвать домом. Многие демоны достаточно умны, чтобы не мечтать о том, что никогда не смогут получить. Это Юнги и Ёнсу желают вещей, которые не имеют права желать, верят в то, во что у них нет никаких оснований верить, подвергая опасности своим упрямством не только самих себя, но и всех, кому не повезло за ними следовать. Это они стремятся к иллюзорной лучшей жизни, которой может и не существовать для таких, как они, но большинство демонов не такие. Большая часть их мира опирается на факты и старается из всего извлекать выгоду для себя, что в действительности и позволяет демонам выживать и существовать в тех условиях, в которых они вынуждены существовать.       И это более чем рациональный и здравый подход. Порой для того, чтобы продолжать жить необходимо отвергнуть надежду, стремления и мечтания. Сам Юнги никогда не мог этого сделать, особенно после того, как услышал роковое пророчество, а Ёнсу изначально не способен был существовать без надежды, не способен был смириться с тем положением, в котором оказался с самого начала своей жизни. И, вероятно, поэтому они всегда так хорошо друг друга понимали, несмотря на расхожесть взглядов в некоторых основополагающих вопросах. Потому что им обоим всегда необходимо было нечто, что их мир не мог им предложить. В отличие от большей части их собратьев им обоим жизненно необходимы были эти абстрактные вещи, что, подобно растительности, просто не приживались в почве их мира, задыхались в тяжелом и безучастном воздухе сурового и пустого измерения.       Но все же между ними всегда существовало очень важное различие. В то время, как Юнги спокойно принял тот факт, что родной мир никогда не даст ему того, что так страстно ищет его душа, Ёнсу никогда не мог честно признаться, как сильно ненавидит свой родной мир, к которому оказался насильно привязан и от которого не мог отстраниться всю свою жизнь, как бы сильно ни желал этого. И Юнги, честно говоря, всегда было немного жаль его из-за этого. Они оба нигде не могли найти себе места, но в отличие от Юнги, Ёнсу не готов был примириться с мыслью, что, возможно, этого места и не существует вовсе.       Ёнсу всегда был слишком демоном, чтобы отпустить прошлое, смириться со своей потерей и принять этот простой, но болезненный факт – Вселенная не любит их. Она и не обязана их любить. Она вообще ничего им не должна. Она не обязана преподносить им счастье на блюдечке, давать дом и безопасное убежище, она не обязана беречь их любимых - все это они должны делать сами, если желают иметь что-то подобное. Это то, что сумел усвоить Юнги за все время своего существования. Ёнсу же, кажется, так и не сумел осознать это и продолжал в своей скорби и горе винить Вселенную, родной и чужой мир, потому что больше винить было некого. Винить было некого, но нужно было, ведь боль от потери не становилась терпимее.       И хотя у Юнги со Вселенной всегда были очень непростые отношения, хотя он порой задавался вопросом, не проверяет ли она его на прочность просто ради забавы, он понимает, что она ничего ему не должна. Так же, как и Юнги, она просто существует, она просто есть и неизвестно, насколько сильно она в действительности может влиять на чьи-либо судьбы. Неизвестно способна ли она вообще на это или же в ее силах – всего лишь причудливым образом переплетать чужие жизни, сталкивать их и наблюдать за тем, что из этого выйдет. Может, Вселенная не обладает всем тем могуществом, что ей приписывают родившиеся внутри нее живые существа? Может, у нее нет никакого сакрального и невероятно великого плана и ответов на все вопросы? Может, не она в ответе за все, что случается в вверенных ей на хранение мирах? Никто не знает этого наверняка и не способен узнать.       Юнги часто ворчит на Вселенную и ее странное чувство юмора, но было бы странно с его стороны обвинять ее в том, как именно складывается его жизнь. Это было бы крайне глупо и инфантильно. Все равно что скидывать большую часть ответственности за собственные решения и последствия на Вселенную с ее мистическими или не очень планами. Думай Юнги всерьез, что Вселенная имеет огромное влияние на его жизнь, ему бы пришлось признать, что он почти не имеет контроля над своей судьбой, а его решения и выборы ни на что не влияют, а это не то с чем он в силах смириться. Это внушает ощущение беспомощности и незначительности. Если бы Юнги действительно верил, что от его действий ничего не зависит, и Вселенная давным-давно все распланировала за него, он не посмел бы пойти против ее законов. Но Юнги не может верить в это, поэтому, в отличие от того же Ёнсу, способен на действительно отчаянные и безрассудные поступки, из-за которых он и приобрел репутацию сумасшедшего суицидника в своем мире.       Так что да, Юнги не знает, как скрываться от половины демонического мира, что начинает выслеживать его после наводки Ёнсу, его никто не готовил к чему-то подобному, но, как и любая загнанная в угол мышь, которой совершенно нечего терять, Юнги готов на непредсказуемые и неистовые действия. И, по сути, ничего иного ему и не остается. Никак иначе он не может выжить в такой ситуации. И пусть пророчество оракула уже давно развязало ему руки, ему все еще нужно сделать все, чтобы выжить. Он верит, что не умрет, пока не встретит своего мага, но он не знает этого наверняка. Никто не прояснял конкретно этот момент. Но… Юнги должен хотя бы встретить его, иначе… какой тогда смысл во всем происходящем? Какой смысл давать ему услышать это пророчество? Какой смысл Вселенной настраивать их с Ёнсу против друг друга, если она даже не собирается дать Юнги возможность увидеться с тем, кого он полюбит всем своим демоническим существом?       Это было бы подло. И да, Вселенная ничего ему не обязана, поэтому Юнги и не требует с нее выполнения их негласного договора, условия которого он, наконец-то, знает. Он должен остановить Ёнсу, не дать другу нарушить установленное во Вселенной магическое равновесие, буквально предав этим весь свой и без того не существующий, а просто выживающий вид, а взамен Юнги получит возможность полюбить. Теперь, когда Юнги, наконец, знает свою конечную цель, ему, честно говоря, становится легче. Гораздо легче знать, чем ты должен пожертвовать и через что пройти ради своего вероятного счастья, чем опираться на отчасти расплывчатые формулировки предсказания. И да, Вселенная, пусть и обещала, что этот человек сделает его счастливым, что возможно только в том случае, если они встретятся, однако, если она все же не выполнит свою часть сделки, если все это было просто уловкой… Ну, это было бы странно и подло даже с точки зрения демона.       Юнги не думает, что уста оракула способны врать и предсказывать события, которые никогда не произойдут, но все же он понимает, что должен будет приложить очень много сил, чтобы создать условия необходимые для исполнения пророчества в жизнь.       Юнги не привык прятаться и скрываться, и он отлично понимает, что, насколько бы силен ни был, как бы ни поднаторел в искусстве выживания, он не сможет противостоять сотням и тысячам жаждущим его смерти демонам, а также не сможет вечно избегать западни и отрываться от преследователей. Это просто физически невозможно. Особенно учитывая, как хорошо демоны способны чувствовать друг друга. Он просто не сможет убегать вечно. Даже просто долгое время будет проблематично делать это. Так что Юнги и не планирует начинать эту выматывающую гонку и предоставлять своим сородичам возможность поразвлечься за его счет, загоняя его как зайца по всему миру, он хочет покончить со всем этим как можно скорее и залечь так глубоко на дно, насколько только возможно в его положении.       Но прежде, чем он озаботится этим вопросом, ему нужно разобраться с одним очень важным делом, которое не терпит никаких отлагательств. Поэтому, вопреки логике, после их с Ёнсу последнего разговора в статусе друзей, Юнги не бросается разрабатывать план своего выживания, как можно было бы от него ожидать, а приходит именно в то место, где его стали бы искать в самую первую очередь. Он приходит к Чимину, потому что не может не прийти к нему. Даже зная, насколько это теперь опасно, он все равно делает это. Но не потому, что ему очень нужна помощь младшего, хотя она и нужна, а в первую очередь потому, что Чимин заслуживает нормального объяснения. К тому же демоненок точно кинется самостоятельно разыскивать его, если Юнги доходчиво не объяснит ему, почему этого делать категорически нельзя.       Чимин должен в полной мере осознавать, насколько это опасно – быть сейчас на стороне Юнги, он должен понять, что ему сейчас нужно находиться как можно дальше от своего хена. Сам он не сможет понять этого. Чимин сам не поймет, что Юнги действительно, буквально готов идти до конца, он даже представить себе не может масштабов проблемы и всей серьезности ситуации. Даже если Юнги объяснит ему все, чего ему очень не хочется делать, Чимин, скорее всего, не согласится сделать то, о чем Юнги попросит его. Он не согласится бросить его. Юнги уже предчувствует, насколько выматывающим и тяжелым будет этот разговор, но он должен разобраться с этим. Он должен убедить Чимина отречься от него.       Юнги может сбежать от своих преследователей, может отбиться от них в случае чего, но вот Чимин нет. Чимин слабее и физические атаки никогда не были его сильной стороной, он не привык сражаться и он не сможет отбиться, если его загонят в угол, он не выдержит долгих, изматывающих погонь, да и Юнги просто не может подвергать его такой опасности и заставлять скитаться и скрываться вместе с собой. Чимин умрет, если пойдет с ним, но он также умрет, если останется в демонической столице.       Очевидно, что, как только приказ Ёнсу распространится сарафанным радио от одного демона к другому, Чимин будет первым, к кому все эти демоны нагрянут, потому что всем в этом мире известно, как яростно и непреклонно Юнги всегда опекал младшего. Высшие силы, Юнги спалил пол квартала новенького города только для того, чтобы наглядно показать, что никому не следует трогать его тонсэна, очевидно, насколько Чимин ему дорог. Все они точно устремятся к Чимину, чтобы либо просто запытать до смерти, либо взять в заложники и попытаться выманить таким образом Юнги. Следовательно, Юнги обязан сделать все, чтобы защитить парня от всего того бардака, что самолично развел, эгоистично преследуя свое желание быть счастливым.       Простой человек, скорее всего, наивно назвал бы это мечтой, но для Юнги обещанное ему счастье – не мечта и даже не стремление. Это его одержимость. Его роковое искушение, которое развалит и уже отчасти разбило его жизнь на мелкие осколки. Не то чтобы там было что особо разбивать, но все равно это больно и страшно – наблюдать за тем, как стремительно рушится все то немногое, что считалось им в его жизни устойчивым и стабильным. Юнги не в силах остановить этот процесс, не в силах уже что-либо исправить, да и не захотел бы этого делать, даже если бы мог, так что просто отчаянно надеется, что эти осколки не заденут тех немногих, кто важен ему.       Это его желание, поэтому только сам Юнги и должен из-за него страдать. Хотя он и знает, что все в этой Вселенной работает не так. Твои желания и амбиции всегда влияют на чужие жизни, всегда мешают чьим-то интересам, всегда задевают кого-то еще. Потому что все наши действия всегда имеют последствия, которые касаются не только нас самих, но и всех, с кем мы связаны. Юнги знает это, но данное знание никак не уменьшает эту жгущую изнутри потребность защитить своего младшего. Чимин его единственный тонсэн, в конце концов, он давным-давно решил заботиться об этом демоненке, и будет делать это до последнего вздоха. Как бы скоро он ни наступил.       И самая лучшая и надежная для Чимина защита в этой откровенно патовой ситуации – держаться от Юнги как можно дальше, руками и ногами отпираться и отрицать свою связь с ним и, непременно, обратиться за защитой к самому Ёнсу. Потому что только Ёнсу сейчас обладает достаточной властью, чтобы защитить Чимина, никто больше в этом мире не будет на это способен. Если Чимин будет находиться под личной защитой Ёнсу, если он убедит Ёнсу, что порвал с Юнги все отношения, что не хочет иметь ничего общего с Юнги и считает его предателем всего демонического рода, никто не посмеет его тронуть. Чимин должен сделать это, если хочет выжить.       Только вот проблема в том, что Чимин не станет этого делать, он не станет отрекаться от своего хена, потому что он такой до абсурда преданный и упрямый, когда в этом нет совершенно никакой для него пользы. Юнги знает, что будь на его месте кто-то другой, Чимин бросил бы этого демона или человека, не задумываясь, но он всегда становится чересчур мягким, когда дело касается Юнги. Чимин слишком привязан к нему. Чимин никогда не сказал бы ничего подобного вслух, даже у смертного одра не признался бы в подобной сентиментальности, но Юнги знает, что Чимин считает его самым близким к семье, что только может быть у демона.       И это просто невероятно сильно все усложняет. Ведь это означает, что убедить его будет очень… нелегко. А у Юнги не то чтобы много времени.       Чимин действительно самый верный и неэгоистичный из всех демонов известных Юнги. Во что никто из тех, кто когда-либо общался с ним, ни за что не поверил бы, ведь этот демоненок, строя глупое и капризное личико, способен отлично врать и манипулировать другими, иногда чтобы достигнуть своих целей, иногда просто забавы ради. Со всеми, кому Чимин не доверяет, а это почти все, с кем он имеет дело, он искусно притворяется ветреным, легкомысленным и падким на материальные изыски повесой. У него даже дом обставлен всякими цветастыми и дорогими вещичками из человеческого мира, разноцветными фонарями, роскошными кадильницами и скульптурами, все комнаты застелены коврами с причудливыми узорами и заставлены мягкими креслами, кушетками и диванчиками, а вся остановка выглядит так, словно в этом месте ежедневно проводятся оргии и разнузданные вечеринки для пресыщенных пороком созданий. И Чимин ведет себя под стать этому дому и тому образу, что намертво закрепился за ним в демоническом обществе.       Чимина все воспринимают как избалованную куртизанку, неожиданно получившую много свободы за счет покровительства Юнги, и это возможно и не самая лестная слава, однако она всегда служила демону хорошую службу. Из-за этого имиджа от Чимина никогда не ожидали ничего серьезного, в нем не видели реальной угрозы, поэтому демоны, приходящие в его дом за увеселениями и бесплатной выпивкой часто спокойно разбалтывали при нем свои сокровенные тайны и небрежно показывали свои слабости, использование которых в дальнейшем заметно облегчало парнишке жизнь.       Поэтому Юнги всегда считал, что по части выживания Чимин ничуть не уступает в изворотливости ему самому. Просто их тактики в этом плане всегда были разными и своих целей они добивались отличными, но от этого не менее эффективными путями. Там, где Юнги всегда предпочитал идти напролом, Чимин использовал обходные пути и интриги, в то время, как Юнги решал многие свои проблемы с помощью магии и меча, Чимин применял всю силу своего убеждения и плел такую витиеватую паутину лжи, что грань между ложью и правдой в его руках окончательно размывалась и становилась невидимой и иллюзорной.       И именно из-за того, что в глазах окружающих Чимин всегда был не более чем паразитирующей на других змеей, которая в любой момент способна вонзить клыки в своего покровителя, мало кто мог допустить мысль, что он на самом деле невероятно верен и отличается постоянством и склонностью к чрезмерной опеке и защите по отношению к тем немногим, кто по-настоящему ему важен. По тому образу жизни, который Чимин ведет в демоническом мире, невозможно заподозрить его в наличие подобных, губительных для демона, черт характера, однако Юнги хорошо знает настоящего Чимина, что прячется за всеми его многочисленными искусственными масками, закрывающими и прячущими лицо и душу парня от чужих, слишком алчных и похотливых взглядов. Никто не оберегает свое сердце так рьяно, как Чимин, поэтому его преданность и доверие – дар, который способны увидеть только единицы. И Юнги понятия не имеет, почему из всех существ, живущих в этой огромной Вселенной, Чимин решил, что это разумно – привязаться к кому-то настолько безрассудному и эгоистичному, как он.       Сколько бы Юнги ни уверял его в обратном, Чимин все равно убежден, что обязан именно ему своим «спасением». Чимин искренне верит, что, не встреть он Юнги, то точно опустился бы на самое дно, откуда уже просто невозможно было бы выбраться, и позволял бы всем вокруг вытирать об себя ноги до тех пор, пока его рано или поздно не убили бы, каким-нибудь особенно отвратительным и жалким образом. И какая-то часть Юнги согласна с ним в этом, потому что с теми, кто вел такой же образ жизни, что вел прежде Чимин, такое случалось и случается постоянно. Однако это не означает, что Чимин теперь что-то должен ему, в конце концов, не приложи он сам огромное количество усилий, даже заступничество Юнги никак ему не помогло бы. Но, конечно же, самого Чимина все эти разумные аргументы никак не трогали.       Так что для всего остального демонического мира не станет сюрпризом, если Чимин возьмет и в такой, критический момент переметнется на сторону Ёнсу, учитывая, что у Юнги нет объективно никаких шансов выиграть в этой битве. Это просто невозможно, и абсолютно все, кто способен хотя бы немного проанализировать ситуацию, это понимают. Никто не удивился бы такой поспешной смене стороны, ведь с точки зрения любого демона, это более чем логичный поступок, за который никто в этом мире Чимина не осудит. Наоборот, похвалят за расторопность и рациональность. Вот только… Сам Чимин и является во всей этой схеме основной проблемой.       Поэтому, оказавшись посреди цветастой гостиной Чимина, почти сразу же после визита к Ёнсу Юнги тяжко вздыхает и быстро сжимает и разжимает руки в кулаки, пытаясь подготовиться к тому, что может его ожидать в самое ближайшее время. Он все еще не отошел от тяжелого разговора с бывшим теперь уже другом, поэтому не уверен, что в силах выдержать еще одно, не менее тяжелое объяснение, но ему придется, у него на самом деле нет выбора. Он должен защитить своего тонсэна, даже если тот, как баран будет упираться и отказываться, себе во вред, от подобной защиты. Если он не поймет, насколько все серьезно, Юнги остается лишь найти аргумент, который Чимин никак не сможет опровергнуть. И желательно сделать это побыстрее, у Юнги совсем нет времени на долгие споры и пререкания.       - Хен! Как все прошло? Что тебе сказал Ёнсу-хен? – мягким колокольчиком звенит мелодичный голос Чимина, который поспешно впархивает в собственную гостиную, явно почувствовав в ней присутствие Юнги.       Сегодня его гостиная переливается теплым оранжевым и горчично-желтым светом, который распространяют многочисленные лампы с разноцветными стеклами, расставленные повсюду - на столах, кофейных столиках, подлокотниках кресел и даже на полу. Из-за этого странного освещения лицо Чимина приобретает какой-то неестественный желтоватый оттенок, но каким-то образом этот свет еще отчетливее высвечивает выражения тревоги на нем, темные брови младшего хмурятся, пухлые, алые губы поджимаются, а глаза обеспокоенно поблескивают серебряными бликами. Юнги невольно думается, что они с Чимином давненько не виделись, и ему мгновенно становится жаль, что их встреча происходит при подобных обстоятельствах. Он должен был больше времени уделять своему тонсэну, но он так сильно ненавидел этот город, так сильно держался за это свое гордо брошенное Ёнсу обещание не переступать его ворот, что их встречи с Чимином стали очень редким явлением. Теперь он понимает, что это было не самое лучшее решение. И более чем эгоистичное, как и все решения, что Юнги принимает в одиночку.       - У тебя там сейчас вечеринка? Прости, что отвлек, - быстро осмотрев младшего с ног до головы, кидает Юнги, возвращаясь к тому занятию, от которого его оторвал Чимин – разглядыванию выставленной на его полках коллекции магических камней, причудливо переливающихся самыми невероятными оттенками, какие только существуют в этом Вселенной. Один из них - необычной формы, насыщенного сапфирового цвета, привлекает внимание Юнги особенно сильно.       Ему становится интересно, откуда у Чимина так много этих штуковин, и не являются ли они платой, которую парень обычно берет с призывающих его магов, но не задает никаких вопросов. Он переместился сюда не для праздных бесед. Однако и приступить сразу к делу Юнги не может, он все еще оглушен крушением одной своей дружбы, и, честно говоря, он и не представлял, что это может быть настолько… опустошающе. Что терять близкого друга это так тяжело и так… печально. Что это оставляет маленькую, но ощутимую дыру в душе, которая не дает нормально дышать и ясно мыслить, постоянно напоминая о себе тянущей, надоедливой болью и горьким ощущением потери, которое становится только противнее и горше, если начинаешь думать о нем чаще.       Чимин опускает глаза, смотрит в глубокий вырез своей свободной блузы и морщится, явно только сейчас поняв, что именно Юнги имеет в виду. Он в своем парадном образе, в который облачается только на людях, когда хочет произвести определенное впечатление. Обычно Чимин надевает объемную, максимально скрывающую его тело одежду, нарочно натягивает на костяшки пальцев длинные рукава и закутывается в удобные и скромные туники, потому что не любит показывать свое тело. Он действительно ненавидит это делать, потому что за свою жизнь ему слишком часто приходилось это делать. Откровенные и слишком обтягивающие наряды – верный признак того, что он вновь в роли легкомысленного и избалованного чертенка, который принимает у себя отъявленных кутил демонического мира, будь Чимин один, он ни за что не напялил бы на себя что-то подобное той прозрачной блузе, что сейчас на нем.       Юнги не радует мысль, что сейчас в этом доме находится еще с десяток других демонов, но он не может ждать, пока Чимин прогонит всю эту кодлу. Другого шанса нормально поговорить у Юнги просто не будет.       - Это… неважно, хен, они могут кутить и без меня. Что тебе сказал Ёнсу-хен? Это правда? Про артефакт и прочее? – поспешно спрашивает младший, подходя к Юнги ближе и нервно принимаясь покручивать свои многочисленные кольца на коротких пальчиках. Все они как на подбор широкие и ярко блестят, улавливая и отражая свет странных ламп, из-за чего по потолку и темным углам, куда не дотягивается освещение, прыгают нервные, золотые пятнышки света.       Юнги поджимает губы и медленно выдыхает, стараясь вместе с воздухом вытолкнуть из себя и боль, что все еще клубиться в нем после разговора с Ёнсу, но у него, конечно же, не получается сделать это. Он отлично осознает, что у него и не могло получиться, потому что эта боль теперь с ним навсегда. Не каждый день теряешь друга. У Юнги прежде не было настолько близкого друга, что его потеря ощущалась бы им так оглушительно и остро, но теперь, когда ему все же пришлось с этим столкнуться, он понимает, что такие раны превращаются со временем в глубокие шрамы на душе. Эта дыра, что сейчас протяжно ноет и свербит где-то под сердцем, зарубцуется со временем, но, скорее всего, не заживет окончательно. Она останется напоминанием о том, на кого прежде мог без сомнений положиться, а теперь не в силах понять, кто он, и предсказать, чего от него ожидать. Ощущение не самое приятное и просто так от него не оправиться, но, к счастью, у Юнги есть дела важнее его душевного самочувствия, поэтому он засовывает свою боль и тоску так далеко на задворки сознания, как только может, и сосредотачивается на первостепенных сейчас вещах.       - Да, Чимин-а, все, что ты слышал - правда. Ёнсу действительно нашел какой-то особенный артефакт, который может помочь демонам выкачивать магию из другого мира, - произносит он, и Юнги сам невольно удивляется тому, насколько спокойно и невозмутимо звучит, будто и не говорит о чем-то, что коренным образом меняет их судьбы в этот самый момент.       Он искоса наблюдает за младшим и видит, как комично широко распахиваются его глаза и удивленно приоткрывается рот. Юнги, возможно, даже улыбнулся бы, только вот ему вообще не до смеха. В этот момент ему больше всего хочется выть от безысходности и той пустоты, что разливается на месте той части его души, где еще не так давно покоились их общие с Ёнсу воспоминания и уютные разговоры, которые помогали Юнги больше, чем он когда-либо готов будет признать. Интересно, сам Ёнсу сейчас испытывает то же самое?       - Погоди, хен… Разве это… возможно? – растерянно хмурится Чимин, все его милое личико озадаченно морщится, он сейчас очень похож на щеночка, который искреннее не понимает, что не так, но чувствует, что происходит что-то совсем неправильное. Юнги думается, что, возможно, младший просто улавливает обрывки его эмоций, которые он сейчас не в силах в полной мере контролировать, и именно поэтому сразу же начинает нервничать. – И… какой прок от магии того мира в нашем? Что именно Ёнсу-хен собирается сделать? Я не совсем понимаю… - спешно мотает головой Чимин, словно пытаясь поскорее уложить в голове эту мысль и как-то обработать ее, но терпя неудачу в этом плане. Юнги не винит его, первые мгновения у него была примерно такая же реакция. И, несмотря на то, что именно Чимин сообщил ему последние новости пару часов назад, кажется, демоненок был уверен, что все это просто дурацкие слухи или какая-то ошибка.       - Что бы Ёнсу там ни планировал, ему не удастся это провернуть, - все тем же ровным и лишенным эмоциональной окраски голосом проговаривает Юнги, отводя, наконец, взгляд от камней, и концентрируясь на демоненке, который вздрагивает под его взором и нервно откидывает со лба черную челку. – Потому что я не дам ему это сделать и уничтожу этот артефакт.       - Уничтожишь? Но, хен… - начинает Чимин, явно только еще больше сбитый с толку этими словами, но Юнги тяжело выдыхает и перебивает его.       - Чимин-а, у меня очень мало времени, поэтому слушай меня внимательно, - разворачиваясь лицом к младшему, твердо произносит он. Ему приходится откинуть все свои переживания и волнения в этот момент на задворки сознания, ради этого тона. Чимин замирает на мгновение и быстро моргает, глаза его наполняются уже откровенной тревогой, но он не задает ненужных вопросов и послушно ждет продолжения. – Помнишь, когда-то давно я сказал тебе, что у меня уже есть любимый человек? – Юнги дожидается утвердительного кивка и продолжает: - Этот человек – маг.       Чимин выдыхает что-то среднее между удивленным ойканьем и недоверчивым аханьем, он часто моргает, на его лице отчетливо отображается активный мыслительный процесс, и Юнги даже может точно сказать, в какое именно мгновение парень соединяет все точки вместе. Глаза Чимина широко распахиваются и стремительно наливаются расплавленным серебром, которое в свете желтого освещения переливается странными, изломанными бликами. Юнги очень в общих чертах рассказывает ему о своей встрече с оракулом и о пророчестве, которое изменило ему всю жизнь, из-за которого он не в силах сейчас сидеть сложа руки, из-за которого он не может просто взять и позволить Ёнсу ставить под угрозу своими планами мести, обидой, злостью и ненавистью существование всех магов другого измерения. Юнги в действительности мало дела до всех магов, ему важен только один конкретный, его маг, но так как он не знает, кого именно он ищет, ему придется заниматься спасением всех и вся.       Неудивительно, что Чимина его благородство совсем не впечатляет. Он слушает его молча и сосредоточенно, встревожено кусая до крови нижнюю губу, стискивая руки в кулаки, но ближе к концу, когда Юнги небрежно, мимоходом упоминает ту часть, в которой он должен будет умереть, глаза парнишки наполняются слезами, которые он отчаянно пытается сдержать, а его самого начинает заметно потряхивать. Это нехороший, очень нехороший знак. Чимин в панике, и это понимание заставляет сердце Юнги взвыть от жалости и печали. Юнги поджимает губы и чисто рефлекторно обхватывает парня за плечи, ощущая горький привкус сожаления и разочарования в самом себе. Ну, вот довел ребенка до слез. Да, у него нет времени доносить всю эту информацию как-то более мягко, но все равно… Чимин, конечно, сильный малый, но он всегда слишком сильно проникается болью Юнги, и это следовало учитывать.       Демоненок поспешно обхватывает его запястья, словно он тонет и из последних сил, отчаянно хватается за спасательный круг, и делает глубокий, судорожный вдох через нос, стараясь подавить панику и слезы. Он смотрит Юнги в глаза и отчаянно качает головой.       - Нет, хен, это же… просто безумие какое-то. Ты даже не знаешь этого человека… Ты ведь не можешь… Ёнсу-хен убьет тебя. Он ведь убьет тебя, хен, - Чимин смотрит на него с нескрываемым ужасом в глазах и до боли стискивает его запястья, хватка его довольно болезненна, но Юнги не подает вида, что испытывает какой-то дискомфорт, вместо этого он лишь спокойно кивает на эти слова.       - Да, он, определенно, попробует это сделать. Но я успею остановить его раньше, чем у него получится, - уверенно заявляет Юнги, не потому что действительно знает это или так сильно верит в свои силы. Вовсе нет. Он говорит все это, потому что Чимину, которого все сильнее начинает колотить от ужаса, необходимо это услышать. Он говорит все это, потому что ему самому нужно это услышать, ведь ему в любом случае придется остановить Ёнсу. Юнги пока понятия не имеет, как это сделать, но он знает, что должен наизнанку вывернуться, но сделать это. У него просто нет выбора. – Совсем скоро он объявит меня врагом всего демонического вида, а ты отлично знаешь, Чимин-а, что это означает.       Чимин буквально застывает на месте, пораженный этой новостью, а глаза его темнеют от страха и болезненного осознания. За этим пафосным титулом скрывается очень простое значение – каждый в этом мире имеет право убить его и обязательно получит вознаграждение, если сделает это. Не то чтобы прежде каждый желающий не мог попробовать этого сделать, но теперь его убийство становится чем-то вроде соревнования с гарантированным призом для победителя. В демоническом мире не часто выпадает возможность принять участие в столь массовом увеселении.       - Он ведь твой хен… Как он может так с тобой поступать? – растерянно, явно в полном шоке проговаривает Чимин каким-то чужим, механическим голосом. А затем резко встряхивается, моргает и смотрит на Юнги уже более осознанно, но в то же время глаза его горят ярче, почти лихорадочно, что немного настораживает. – Тебе надо спрятаться, хен. Нужно найти место, где никто тебя не…       - Я найду такое место, но сейчас важно не это, Чимин, - резко обрывает его Юнги, сильнее сжимая плечи парня и заставляя сосредоточиться на себе, потому что сейчас он переходит к самой важной и тяжелой части и ему нужно все внимание Чимина. – Когда это все произойдет, первым делом они придут за тобой, потому что ты дорог мне и все об этом знают. Так что сейчас ты должен пойти к Ёнсу и убедить его всеми правдами и неправдами, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего и не одобряешь ничего из того, что я собираюсь сделать. Ты должен убедить его предоставить тебе защиту. Только так ты сможешь выжить, Чимин-а, - Юнги внимательно смотрит ему в глаза, стараясь донести свою мысль как можно понятнее.       - Хен, это не… я не стану… - хмурится Чимин, но Юнги вновь не дает ему договорить.       - Нет, ты станешь, Чимин. И ты сделаешь это, если не ради себя, так ради меня. Если ты не хочешь делать это ради своей безопасности, тогда считай, что я даю тебе задание. Считай, что тебе нужно поработать моим шпионом. Ты ведь можешь это сделать? Ты можешь втереться в доверие к Ёнсу и узнать, где он хранит артефакт и как его достать, пока я отвлекаю внимание всего мира на себя? - требовательно спрашивает он, заставляя Чимина непонимающе и рассеянно заморгать. И Юнги знает, что это нечестно – просить Чимина о чем-то подобном, знает, что ему не стоит втягивать демоненка во все это, но… Чимин слишком упрям, чтобы оставить его по собственной воле, он все равно втянется в этот беспорядок и лучшее, что Юнги может сделать для его безопасности – проконтролировать его неуемные попытки помочь и направить их в нужное русло. Чимин имеет дурную привычку в панике принимать не самые разумные решения, а сейчас совершенно неподходящее время для чего-то подобного.       - Я не… я не знаю, смогу ли… - бормочет младший, явно растерянный и ошеломленный всей скопом вываленной на него информацией, но Юнги успокаивающе улыбается ему, потому что знает, что это выражение утешает Чимина эффективнее всего.       - Ты сможешь, Чимин-а. Я уверен, что ты единственный у кого это может получиться.       Чимин пристально смотрит на него несколько мгновений, его серебряные глаза так лихорадочно и встревожено блестят, что Юнги больно смотреть в них. Все равно что глядеть в темное, взбаламученное штормом море, потускневшее, вылинявшее и потемневшее от ярости, беспокойства и страха. Юнги никогда не был особым любителем воды и морских пейзажей, но не только потому, что по натуре принадлежит огню всеми и сердцем и душой, а также из-за подавляющей и непримиримой мощи водной стихии, которая может быть обманчиво спокойной и ласковой, но безжалостной в своем равнодушии или ярости. Огонь изначально честен. Он не скрывает своей жестокости и опасности, обжигая каждым прикосновением, но вода… вода кажется милосердной и утешающей, пока ветра не всколыхивают ее, а темные, свинцовые тучи не заставляют ее волны вздыматься, круша все на своем пути. Юнги не нравится мысль, что внутри Чимина сейчас именно такие штормовые ветра, которые заставляют его выглядеть таким испуганным и уязвимым, но он осознает, что это нормальная и вполне закономерная реакция. Чимин еще очень мужественно держится, что-то вроде гордости теплом разливается в груди Юнги. Еще пару лет назад Чимин не смог бы справиться со всеми этими эмоциями.       В конце концов, то, что Юнги считает небольшой вечностью, обрывается, и Чимин, сдаваясь, выдыхает и качает головой в пораженном, полном смирения жесте. Его губы дрожат, как и все остальное тело, но он резко, прерывисто втягивает воздух в себя и медленно, с явным трудом выдыхает. Обычно он так делает, когда принимает решение, которое не хочет принимать. Обычно это решения Юнги, с которыми ему приходится мириться.       - Если тебе это поможет, хен, я сделаю это. Но ты должен быть осторожен. Пообещай, что будешь осторожен, - сжимая его запястья, запальчиво просит Чимин, глядя на него такими умоляющими глазами, что Юнги просто не в силах сказать им «нет», даже если осознает, что из-за этого придется солгать.       Он чуть приподнимает уголки губ в улыбке и кивает, хотя и знает, что не может обещать ничего подобного, он вообще не в том положении, чтобы что-либо обещать, но Чимину нужно это, ему нужна эта ложь. Возможно, этот тот единственный случай, когда Чимин хочет, чтобы Юнги солгал ему. По крайней мере, это обещание утешит и обнадежит Чимина, а это не то, в чем Юнги может ему отказать.       - Хорошо, я буду осторожен, - соглашается Юнги, передавая немного своей магии младшему и надеясь, что она сумеет немного согреть его изнутри. Его магия может это делать, он верит, что она способна успокаивать и утешать куда лучше ее непутевого хозяина. – И я сделаю все, чтобы выжить, - добавляет он немного правды, и Чимин, определенно, это чувствует. По тому, как он вздрагивает, очевидно, что чувствует уверенность своего хена в этих словах.       - Хен, ты же понимаешь, что я всегда буду на твоей стороне? Ты же это понимаешь? – неожиданно очень серьезно спрашивает демоненок, настойчиво заглядывая Юнги в лицо. Его глаза странно поблескивают, а сам выглядит так, словно считает эту информацию очень важной. Будто ему плохо от мысли, что у Юнги может сложиться иное впечатление.       Юнги хмурится, хотя его демоническое сердце в этот момент наливается растроганным и благодарным теплом, а эти простые слова невольно греют изнутри его немного растрескавшуюся душу. Возможно, Чимин прав, и ему нужно было услышать что-то подобное, услышать, что кто-то в этом безумном и эгоистичном мире может на полном серьезе заявить о своей готовности поддерживать его посреди всего того хаоса, в который он добровольно превратил свою жизнь. Юнги меньше всего на свете желает впутывать кого-либо в учиненный им бардак, но это приятно – осознавать, что кто-то готов пройти этот путь вместе с ним, что кто-то хочет помочь ему, даже понимая, какими неблагоприятными последствиями может обернуться эта помощь. Это эгоистично, но Юнги действительно рад, что Чимин готов рискнуть всем ради него, что вопреки своей демонической сути его тонсэн совершенно не думает о себе в этой ситуации.       Что-то настолько странное и невероятное для этого пустого и равнодушного измерения заставляет Юнги думать, что все человеческие определения таких понятий как «дружба» и «привязанность», возможно, не такие уж и наивные и неприменимые к демонической реальности, какими он всегда их считал. Может быть, пусть и не все, но часть демонов все же способна жертвовать своими интересами и совершать невыгодные и во всех отношениях опасные для себя поступки ради дорогих им созданий? Юнги не знает, действительно не знает, чем он заслужил подобную преданность.       - Только потому, что я часто помогал тебе, Чимин-а? – приподнимая бровь, для того, чтобы показать насколько нелогичным считает подобное умозаключение, предполагает Юнги. Хоть все это и греет ему душу, это не отменяет того факта, что преданность Чимина подвергает демоненка слишком серьезной опасности. В этом плане Юнги было бы гораздо легче, будь Чимин таким же, как и остальные их собратья-демоны – циничным и думающим в первую очередь о собственном благосостоянии и сохранности и лишь потом о других.       - Нет, хен, не поэтому, - качает головой младший и в легкой задумчивости надувает губы, раздумывая над ответом с мгновение. – Просто… если мне и необходимо выбирать конкретную сторону, я хотел бы быть именно на твоей, хен. Потому что ты не умеешь сдаваться, а значит, ты победишь, даже если и кажется, что это невозможно, - Чимин уверенно кивает собственным словам и, кажется, они его самого, в первую очередь, успокаивают и наполняют решительностью, с которой он и поднимает на Юнги в глаза секунду спустя.       Юнги замирает ненадолго, искреннее не зная, как реагировать на подобные слова, а затем неожиданно ощущает, как что-то странное схлопывается в его груди и вырывается из него нервным и изломанным смешком, что против его воли сам собой срывается с губ. А затем Юнги начинает смеяться своим тихим и почти неслышным смехом, в котором изливается пусть и не все, но хотя бы малая часть того напряжения, что стягивало его грудь до сих пор. И Юнги не знает, сколько он смеется, но, скорее всего, довольно долго, потому что его легкие горят от недостатка воздуха, а глаза слезятся, когда ему, наконец, удается взять себя в руки.       Чимин обеспокоенно стискивает его запястья и озабоченно хмурит брови, глядя на него со странной смесью тревоги, страха и сочувствия в глазах. Все это просто нелепо. Все это просто сюр какой-то. Это не может происходить с ним на самом деле. Но оно происходит, и душа Юнги болезненно ноет и трещит от осознания, что он уже ничего не может изменить и дальше будет только хуже. Он никогда не считал свою жизнь примечательной или хотя бы отдаленно счастливой, она всегда была тяжелой, по большей части монотонной, с редкими всполохами ярких ощущений и пейзажей того странного и непонятного чужого мира, но относительно простой и понятной. Однако он никогда не и мысли не допускал, что даже эта, не особо наполненная чем-либо жизнь может разрушиться у него на глазах. Он не думал, что там есть чему разрушаться, но это, конечно же, было очень наивное заблуждение. Всегда есть чему разрушаться. Всегда есть способ сделать больно, потому что неуязвимых существ просто не бывает. Все нам всегда есть что терять. Даже у Юнги в его нынешней ситуации есть очень много того, что он может потерять.       Поэтому Юнги не особо понимает, откуда в Чимине столько веры в него. Но раз уж она есть и, очевидно, помогает ему в это мгновение, Юнги не станет развеивать ее. Кто Юнги такой, чтобы поступать подобным образом? Если он скажет, что также растерян и сбит с толку, что магия в его венах вибрирует и рычит от напряжения, готовясь к атаке, бегству, к чему угодно, на самом деле, а у самого Юнги нет никакого четкого плана, что это даст? Если Юнги скажет, что не знает, что ему делать, к чему это приведет? Так что Юнги резко выдыхает остатки воздуха, отсмеиваясь, и встряхивает головой, пытаясь избавиться от той горечи, что обжигает ему горло, и успокоиться. Обычно Юнги хорошо контролирует свои эмоции, однако за последние пару часов на него свалилось слишком много всего, поэтому он не сильно винит себя в том, что у него уходит в два раза больше времени на то, чтобы собраться.       - Очень дальновидно с твоей стороны, Чимин-а. Быть на стороне того, кто способен невозможное сделать возможным, - усмехается Юнги, и это, наверное, первое выражение за все время их разговора, которое ему не приходиться насильно натягивать на себя.       Возможно, это действительно правда. Возможно, он в состоянии сделать невозможное. А даже если и нет, ему придется найти в себе силы, потому что, только совершив невозможное, он сможет остаться в живых и защитить всех тех, кто ему дорог. Ему, в самом деле, придется очень сильно постараться.

***

      Следующие утомительные и несправедливо длинные луны проходят так хаотично, что Юнги невольно начинает скучать по всем тем однообразным и бесконечным ночам, которые прежде наполняли его путешествия по родному миру. Теперь же его луны сливаются в изматывающие, непрекращающиеся погони и прятки в серых песках от его многочисленных преследователей, которые, как он и подозревал, очень рьяно бросаются на его поиски, стоит ему только оставить столицу позади. И, несмотря на то, что в кличе Ёнсу не было ни слова о том, что Юнги необходимо обязательно убить, мало кого из демонов это на самом деле волнует. Объявление его мишенью для всего остального мира сама по себе подразумевает это, независимо от того, что по этому поводу думает тот же Ёнсу.       И кроме того, у Юнги есть определенная репутация в этом мире, так что все отлично понимают, что живым он не дастся в лапы особо предприимчивых своих собратьев, поэтому никто и не прельщается надеждой взять его живьем и не заботится о таких мелочах, как его сохранность. Убийство во всех отношениях проще и надежнее, Юнги отлично осознает это, потому что на месте этих ублюдков рассуждал бы также. Правда, ему так и не выпала возможность побыть на их месте, он никогда прежде не принимал участие в подобных охотничьих мероприятиях и не предполагал, что однажды попадает на них в качестве непосредственной добычи. Его никогда не прельщала идея гоняться за кем-то, кого он не знает, по всему миру ради награды, которую ему даже некуда было бы потратить. Будь это приказ мага, с которым он был бы связан контрактом в другом мире, Юнги бы еще понял, зачем ему тратить на это свои силы, но вот ради чего ему заниматься чем-то подобном в родном измерении, он не мог представить.       Юнги приходилось раньше в своих странствиях не раз бывать как на месте жертвы, так и охотника, однако в этот раз масштаб и размах охоты совершенно иной, и это не может не менять все. Так что Юнги приходится очень быстро признать, что это нелегко. Выживать в таких условиях очень нелегко. Он быстро понимает, что не протянет долго в таком режиме, неравномерно чередуя ожесточенные схватки с несколькими противниками за раз с перебежками от одного временного убежища до другого.       Самое меньшее, что ждет Юнги, если его все же поймают – Кара, которая мало чем отличается от публичной смертной казни, однако ее все же возможно пережить. Есть, пусть и малый, но шанс остаться в живых после того, как твою душу с особой жестокостью раскромсали и раздробили на части. Юнги как-то разговаривал с одним стариком, что прошел через эту унизительную и мучительную пытку, но единственное внятное, что путающийся в своих полубредовых мыслях демон смог ему поведать - это то, что мечтает о смерти. Говаривали, что после пережитого мужчина повредился рассудком, но что-то в этих безумных, наполненных болью, глазах подсказывало Юнги, что даже, будь старик в здравом уме, его ответ не изменился бы.       Юнги не знает, насколько мучительна и болезненна может быть Кара, и не имеет ни малейшего желания проверять это на себе, но если все же его схватят, если ему придется выбирать между смертью и изощренной пыткой, он все же выберет тот вариант, в котором у него есть хоть какие-то шансы на выживание. Может, раньше его выбор был бы иным, но на данный момент гордость не имеет для него первостепенного значения.       Юнги в глубине души надеялся, что слухи о его безрассудном и бескомпромиссном нраве хотя бы отчасти сократят число желающих поохотиться на него, и так и происходит, однако очень уж жадных до обещанной Ёнсу награды и просто безбашенных представителей этого измерения они, конечно же, не останавливают, и их количества более чем хватает, чтобы доставить Юнги очень много проблем. Он думал, что понимает, насколько все будет плохо, но когда действительно сталкивается с реальностью и ему приходится за раз отбиваться от трех десятков не самых слабых демонов, Юнги осознает, насколько его представления оказываются далеки от правды. Юнги имеет обширный опыт в искусстве боя, особенно против собратьев-демонов, он умеет принимать быстрые и неожиданные решения, помогающие ему выживать в различных ситуациях, однако даже для него все это слишком. Как бы его навыки качественно ни превосходили умения его противников, в них нет никакого смысла, если его легко могут задавить количеством.       Поэтому Юнги делает то единственное, что в этой ситуации может сделать. Он прячется в самом безопасном для него в данной ситуации месте. Там, куда никто в здравом уме не сунется по собственной воле. Хотя сам Юнги не считал это место таким уж опасным, но он признает, что это, скорее всего, связано с тем, что именно здесь он впервые открыл свои глаза и осознал себя как живое существо. Здесь проснулась его магия и появилось его тело и лишь поэтому он чувствует особенную связь с этим местом. Когда-то давно он пробудился посреди одной из самых непроходимых и больших пустошей демонического мира, и в свое время ему пришлось исходить ее вдоль и поперек, прежде чем он сумел из нее выбраться, так что искать убежища в родных, серых песках становится более чем логичным и закономерным решением. Никто не знает эту пустыню так, как он, Юнги знает ее вспыльчивый и нетерпимый нрав, знает, как читать ее невидимые тропы и различать между собой одинаковые серые барханы, как не заблудиться в ней и как не сойти с ума от ее однообразных и равнодушных пейзажей. И это знание недоступно никому из тех идиотов, что пытаются убить его забавы ради.       В этом есть даже нечто ностальгическое – возвращаться в это бесплодное место, вид в котором всегда один и тот же, в какой бы его точке ты ни находился, а ночи такие темные, что без магии огня, немного разгоняющей тьму, легко можно ослепнуть. Здешние ночи имеют тенденцию с непривычки очень пагубно влиять на рассудок. Есть что-то до боли знакомое в этом тяжелом, удушливом воздухе, наполненном острыми песчинками, что забивают нос, горло, оседают противным осадком в легких и режут глаза.       Юнги как-то сразу становится спокойнее, когда он оказывается в этом во всех отношениях гиблом месте после очередной довольно непростой и выматывающей погони. Его гнали, как подстреленного зайца, добрую половину мира, заставив израсходовать почти всю магию, что у него была. Это было… напряженно. Но, добравшись до родной пустыни, ему удалось оторваться, загнав своих преследователей в самое сердце песчаного лабиринта, из которого, как он отлично знает, не выбраться, не зная пути. У него самого ушло несколько месяцев в свое время на то, чтобы его отыскать. Юнги не думает, что у этих демонов получится найти дорогу. Это место не прощает тех, в ком нет терпения и железного упорства.       Даже в том, как под его ногами буреет песок от капель его крови, льющейся из разорванного бока, есть что-то знакомое и успокаивающее. Когда-то давно Юнги отдал в качестве дани за свою жизнь очень много крови этой жадной и жестокой пустыне, так что сейчас это кажется правильным – приходить к ней в таком виде. Он знает, что, учитывая их противоречивые отношения, это лучший способ поздороваться с этим местом и отблагодарить его за молчаливый, но вполне себе радушный приют.       Юнги тратит остатки магии на исцеление тех многочисленных серьезных и не очень ран, что остались у него после интенсивного бегства, и устало ложится спиной на холодный и неприветливый песок, который мгновенно забивается во все складки на его одежде и мягко проскальзывает сквозь пальцы, когда он рассеянно пригоршнями зачерпывает его ладонями. Если начнется песчаная буря, его заметет песком, но Юнги знает, что этого не случится, не тогда, когда он только пришел сюда, поэтому позволяет себе закрыть глаза и медленно выдохнуть весь воздух из легких. Прошло несколько лун с тех пор, как все это началось, но он уже почти на грани. За последние сутки он убил столько же демонов, сколько, возможно, успел умертвить за весь период своего существования до этого и все равно… всему этому нет конца и края. Он выбился из сил и начал совершать все больше и больше непростительных ошибок, каждая из которых лишь чудом до сих пор не стоила ему жизни. Так не может продолжаться.       Юнги никогда не испытывал ничего и близкого к любви или привязанности по отношению к этому месту, однако он приспособился к нему, он знает, что необходимо сделать, чтобы выжить здесь, знает безопасные тропы, скрытые гроты, в которых можно переждать песчаные бури, и барханы, которые лучше обходить стороной. Это его территория, и здесь его будет невероятно сложно поймать. Так что какое-то время Юнги скитается по этой огромной, необитаемой пустыне, время от времени развлекая себя заманиванием особенно ретивых своих преследователей глубоко в недра пустыни, там он оставляет их бродить среди бездушных пейзажей в бесплодных поисках выхода. Большинство сдаются спустя десяток лун, когда понимают, что это место настолько огромно, что даже с помощью магических перемещений из него не выбраться, а бесконечные ночи совсем расшатывают их слабые нервишки, но с чересчур упрямыми Юнги приходится милостиво расправляться самостоятельно. Таких пустыня все равно рано или поздно убивает или безвозвратно ломает, так что Юнги оказывает им что-то вроде услуги, значительно сокращая мучения этих глупцов, которые не в силах отступить или верно соизмерить свои силы.       Все это очень быстро превращается в рутину, а Юнги теряет счет лунам и месяцам. Время в этом сером и неизменном месте течет иначе, так что нет ничего удивительного, что ему с трудом удается следить за сменой сизых дней на беспросветные, черные ночи. Но ему приходится прилагать усилия и делать это, потому что как бы сильно Юнги ни нравилось проводить время подобным очень увлекательным образом, ему все же необходимо иногда выбираться поближе к более-менее населенным местам, хотя бы для того, чтобы связаться с Чимином и узнать об успехах парня в его шпионской деятельности. У их ментальной связи, как и у любой магии, есть ограничения, на больших расстояниях она работает со сбоями и помехами, а Юнги необходимо быть в курсе всего, что происходит в резиденции Ёнсу. И не только потому, что это принципиально важно для его будущего, но также и из-за того, что Чимин подвергает себя постоянной опасности, втираясь в доверие к свите Ёнсу и тайком обыскивая его хоромы.       Во время одной из таких вылазок, Юнги выбирается в небольшое, но хорошо знакомое ему поселение. Когда-то давно именно оно стало первым местом в этом мире, в котором он встретил других демонов и понял, что не является одним единственным разумным существом в этом измерении. Именно здесь его впервые попытались обворовать и убить, и здесь же он впервые убил сородича. Примечательно, что все это произошло в один день. Еще одно место, полное для Юнги воспоминаний.       Учитывая его положение, Юнги старается не подходить близко к тому, что можно хотя бы с натяжкой назвать населенным пунктом, это довольно опасно, так как кто-нибудь из демонов может его почувствовать, но это захолустье является исключением. На постоянной основе в поселении проживает не больше пяти-шести демонов, и каждому из них настолько плевать на Юнги, собственные жизни и весь этот мир, что они просто не обращают внимания на Юнги, когда он проходит мимо их разваливающихся на глазах лачуг.       Однако в этот раз Юнги покидает пустыню не для того, чтобы связаться с Чимином или пропустить пару стопок в местном салуне, а потому что отчетливо ощущает в поселении знакомую ауру Суран, и, честно говоря, Юнги просто не может проигнорировать ее. Он очень сомневается, что это все какое-то невероятное совпадение и демоница оказалась здесь совершенно случайно, учитывая, что ее торговые маршруты никогда прежде не распространялись на эту гиблую, даже по меркам их бесплодного мира, часть измерения. Так что у Юнги есть лишь одно логичное объяснения присутствия Суран здесь. Она хочет поговорить с ним, а значит, сильно разозлится, если он не явится на этот разговор.       Какая-то параноидальная часть Юнги настойчиво шепчет ему, что все это может быть всего лишь ловушкой, и он с ней соглашается, потому что вероятность подобного действительно существует. Но это опасение все равно не перебивает того любопытства, что вспыхивает в нем. К тому же, он знает Суран достаточно хорошо, чтобы утверждать, что за подобное предательство она точно затребовала бы такую огромную цену, что даже сам Ёнсу вряд ли смог бы ее потянуть. Суран могла бы его предать в определенных обстоятельствах, но она не сделала бы это так - скрытным и подлым образом, заманив в банальную засаду, из которой, они оба знают это, Юнги с легкостью сможет выбраться. Если бы Суран захотела предать его, она сделала бы это открыто и, определенно, постаралась бы сделать все, чтобы Юнги не смог выбраться и отомстить ей потом. Да и для того, чтобы добраться до этих, спрятанных в песках неказистых и полуразрушенных песчаным ветром домиков необходимо проделать огромный, очень энергозатратный путь. Суран не стала бы так напрягаться только для того, чтобы предать его.       И именно поэтому Юнги знает, что она здесь по другой, более важной для нее причине. Что бы его нуна ни говорила и ни делала, в ней слишком много сочувствия и совестливости, что просто ужасные качества для торговца, если так подумать. Но это неплохие качества для друга. Не самые лучшие для демона, но вот для того, кому можно довериться… К тому же…       Юнги уже так давно не общался с кем-то знакомым лицом к лицу. Прежде он не испытывал в этом какой-то острой необходимости, но серые, однотонные пески очень удручающе влияют на сознание, да и постоянное, неотступное ощущение слежки и напряжение также оказывают не самое лучшее воздействие. Так что, возможно, Юнги действительно необходимо сейчас увидеться с кем-то, кто не был бы настроен убить его. Хотя бы просто для восстановления какого-то подобия душевного равновесия. Если оно у Юнги вообще когда-то было, в чем он лично немного сомневается.       Он проникает в поселение под покровом непроглядной угольно-черной и беззвездной, как и всегда в этом мире, ночи и тенью скользит от одной непримечательной, явно возведенной магией на скорую руку халупы к другой. Как и любое относительно населенное и отдаленное от центра демонического мира и жизни поселение, это место служит всего лишь перевалочным пунктом для редких путешественников, которых с чего-то могли бы заинтересовать пустыни, окружающие его со всех сторон. Обычно демоны отправляются в пустыни лишь за редкими и древними минералами или душами умерших в песках товарищей по виду, так что это место всегда было почти вымершим. Однако Юнги сумел сделать своим присутствием местные пустынные достопримечательности очень даже популярными, поэтому здесь частенько стали замечать разных посетителей и энтузиастов по его душу, что не радует местных, не очень дружелюбно настроенных жителей. Чтобы предпочесть этот кусок песка любому другому месту в этом мире, необходимо быть законченным мизантропом, так что здешние обитатели стараются спровадить туристов как можно скорее.       Однако сегодня Юнги везет, и, по его ощущениям, в поселении оказывается очень мало демонов и большая часть из них имеет более чем знакомые ауры, поэтому он довольно быстро расслабляется. Быстро осмотревшись, он бесшумно перепрыгивает через высокий забор, неровно окружающий поселение по периметру, и настороженно прислушивается к звукам вокруг, пытаясь различить, приглушенные песком шаги. Логичнее было бы опираться на демоническое восприятие, но Юнги знает, что иногда и его можно обмануть, поэтому по привычке вслушивается в завывания усталого ветра, просачивающегося в пустые, покосившиеся окна лачуг и скучающе подбрасывающего пыль на протоптанных дорожках того, что образно можно назвать главной улицей поселка. Если у местечка, состоящего из шести-семи зданий, вообще может быть улица.       Интуиция спокойно шепчет, что опасности нет, но мало ли, Юнги не в том положении, чтобы рисковать, пусть даже он и по опыту знает, что его интуиция улавливает опасность куда лучше, чем он. У него еще будет более чем достаточно возможностей порисковать своей жизнью в самое ближайшее время, а сейчас он просто хочет встретиться с подругой и, возможно, выпить стаканчик другой чего-нибудь очень крепкого. Это было бы совсем не лишним. В прошлое его посещение Кихён обещал достать какое-нибудь сносное виски, что было бы просто невероятно. Юнги уже давно не пил нормальный алкоголь.       Юнги крепче стискивает рукоять верного меча и медленно выдыхает через рот. Прикосновение к вещи, с которой он уже практически сросся воедино за годы совместный странствий, сильно успокаивает, гораздо сильнее, чем можно было бы предположить. На самом деле, это основная причина, почему Юнги вообще до сих пор не расстается со своим оружием, хотя за десятки лет уже достаточно поднаторел в искусстве магической атаки и не нуждается в ее физическом стабилизаторе. В этом, его родном мире меч придает ему уверенности и заземляет, позволяя собраться и не поддаваться эмоциям в моменты, когда от его способности рационально мыслить зависит буквально все. Юнги чувствует себя более защищенным и собранным, когда ощущает привычный вес оружия в своей руке во время боя. И это отчасти забавно – как сильно Юнги привязан к некоторым вещам, в которых, по сути, нет ничего особенного.       И как бы странно это ни звучало, атаки, нанесенные его мечом, судя по реакции на них демонов, которым довелось пережить встречу с ним, ощущаются гораздо болезненнее и оставляют более глубокие и смертоносные раны, чем просто магия Юнги. Сам Юнги не совсем уверен, с чем именно это связано, но он подозревает, что это как раз тот случай, когда оружие оставляет не только физические раны, но и душевные. Возможно, порой Юнги делает это неосознанно, особенно когда очень сильно зол. В конце концов, та же Кара совершается с использованием холодного оружия и концентрированного намерения причинить невыносимую боль, так, может, его атаки работают по тому же принципу?       Удостоверившись, что за ближайшим углом его не подстерегает опасность, Юнги расправляет плечи и неторопливо, все еще оставаясь начеку, бредет к небольшому покосившему зданию, которое в этом месте является чем-то вроде салуна и где он отчетливо чувствует ауру Суран, встревожено и немного раздраженно переливающуюся ядовито-изумрудным. Юнги тяжко вздыхает, он уже предчувствует, какой недовольной тирадой будет встречен, однако все равно не может заставить себя идти быстрее только из-за нетерпения его нуны. В прошлый раз, когда он был в этом поселении, чтобы пообщаться мысленно с Чимином, он наткнулся на парочку пришлых демонов, которые, узнав его, отчего-то решили, что это хорошая идея – напасть на него только вдвоем. Юнги до сих пор немного неловко за ту лужу крови, что намертво въелась в деревянные ступени салуна после их короткой, но содержательной беседы. Кихён, непонятно почему облюбовавший себе это заброшенное Вселенной место, едва не замучил его своими нотациями и ворчанием, так что Юнги не торопится. Все-таки, помимо знакомых ему аур местных, он ощущает еще двоих неизвестных ему демонов, которые, судя по спокойному и расслабленному свечению их аур, спят в заброшенных хибарах на краю поселка.       Приближаясь к зданию, Юнги небрежено кивает древнему старичку, который вальяжно покачивается в кресле-качалке на веранде салуна. Юнги, как обычно, тратит секунду, чтобы задаться мысленно вопросом, не умер ли старик, но когда видит в темноте ночи его тускло блестящие, проницательные глаза, с облегчением выдыхает. Этот демон сидел на этом же месте еще тогда, когда Юнги впервые оказался здесь десятки лет назад, так что для него старик является неотъемлемой частью экстерьера этого гадюшника. Его кресло пустует только тогда, когда на горизонте становится слишком многолюдно. Для Юнги он - хороший и надежный индикатор опасности. Юнги ставит пометку себе в голове напомнить Кихёну завести старика под крышу. Здешние ночи не только темны и длинны, но и очень холодны.       Юнги морщится, когда древние ступени под его ногами жалобно скрипят, а еще он отчетливо, даже в демонической темноте, различает пятна крови, виновником которых является, что также заставляет что-то похожее на смутное ощущение вины на мгновение сжать его легкие. Кихён не зря ворчал на него, раз так и не сумел их вывести.       Салун, как обычно, освещен изнутри блеклым и неровным светом магических светильников, в которые никто особо не вкладывает магию, потому что в этом нет острой необходимости. Здесь не для кого освещать темные ночи. Посетителей – всего парочка завсегдатаев, которые по каким-то своим странным причинам не покидают эту дыру, таким, во всех отношениях отчаявшимся и равнодушным к собственному существованию не нужен свет, а тратить магию лишь на поддержание «уютной» атмосферы полузаброшенного салуна на краю мира просто непродуктивно, поэтому Юнги и не удивлен, что Кихён этого не делает. В конце концов, оставаясь в этом злачном месте, Кихен и без того работает себе в убыток и откровенно напрасно тратит свое время, ему ни к чему тратить еще и магию на бесполезные вещи.       Юнги быстро оглядывается по сторонам, кивает Кихёну, который поднимает голову от барной стойки, заслышав противный писк дверных петель. Демон молча и, совершенно не меняясь в лице, машет ему рукой в приветственном жесте, как обычно не проявляя особого энтузиазма при виде Юнги, и возвращается к вытиранию стаканов полотенцем. Юнги, не мешкая, направляется прямиком к Суран, что расположилась за одним из двух имеющихся здесь барных стульев. Девушка поворачивает голову в его сторону, когда он усаживается рядом с ней, позвякивая своим мечом, и окидывает его выжидающим взглядом пытливых глаз. Юнги неловко проводит рукой по шее, едва ли не кожей ощущая на себе этот взор, что немного напрягает, честно говоря. Ох, точно, он ведь так и не сказал Суран, что именно происходит, наверняка, она была очень недовольна и озадачена, когда услышала преувеличенные слухи или все то, что сказал своим подчиненным Ёнсу.       Это будет напряженный разговор. В отличие от того же Чимина, который пусть и не всегда с ним согласен, но все равно искренне верит, что Юнги знает, что делает, даже когда кажется, словно это не так, Суран не достаточно просто обещаний и заверений, что Юнги справится. Ей нужно что-то более весомое и подкрепленное фактами. Чимин безоговорочно верит в него, но Суран старше, и она знала Юнги еще в те времена, когда он был гораздо моложе Чимина, что также немаловажно. Она знает, когда Юнги блефует и хорохорится, когда просто импровизирует и несется вперед, не имея никакого плана и рассчитывая только на свое упрямство и живучесть. Она знает, как Юнги ведет себя в моменты, когда совершенно не контролирует ситуацию. И она со всей присущей ей честностью и прямолинейностью выскажет Юнги каким непроходимым идиотом его считает, и хотя это никак не изменит мнение Юнги о самом себе или своих поступках, ему совсем не хочется тратить время на выслушивание того, что он и без того отлично знает.       Поэтому он молча смотрит на Кихёна, чьи лисьи глаза переливаются искренним сочувствием. Что Юнги действительно нравится в этом парне, так это то, что Кихён никогда не задает ненужных вопросов и с полувзгляда понимает, что его клиентам нужно, касалось ли это торговли, которой он чаще всего промышлял, или же как сейчас выбором нужного напитка. В этот раз Кихён также понимает его без слов, спокойно достает из-под прилавка пузатую бутылку янтарного виски и принимается наливать порцию для Юнги.       - Ну, надо же, ты жив, Юнги. А то один ребенок в столице уже едва ли не все глаза выплакал, переживая за тебя, - выразительно фыркает Суран, поигрывая своим наполовину пустым стаканом с тем, что Юнги определяет как ром. У Суран явно отвратительное настроение, обычно она не пьет ничего крепче вина. Либо ожидание так вывело ее из себя, либо же произошло что-то посерьезнее, и это, пожалуй, впервые когда Юнги надеется на то, что она просто раздражена его поведением, потому что плохие новости – не то, что ему сейчас хотелось бы слышать. – Ты не очень-то торопился на встречу со мной, мне пришлось торчать здесь несколько лун.       - Прости, нуна, был немного занят попытками не умереть. И мы с моим тонсэном должны будем выйти на связь через пару лун, так что я никуда не пропадал, - спокойно защищается Юнги, благодарно кивая Кихёну, который все также молча пододвигает к нему стакан с виски. Кихён невозмутимо возвращается к протиранию стаканов, однако Юнги не обманывается его незаинтересованным видом, очевидно, что тот внимательно прислушивается к их разговору, ведь, говоря начистоту, ему незачем протирать эти стаканы, когда в салуне кроме них троих нет никого.       - Ты же и сам понимаешь, что он все равно постоянно беспокоится за тебя, - теперь голос Суран звучит откровенно устало, и Юнги внимательнее приглядывается к ней. Демоница и в самом деле выглядит так, будто вымотана, в ее темных глазах время от времени мелькают зеленые искры, изумрудные волосы, собранные в небрежный хвост, беспорядочно лезут ей в глаза, но она вопреки обыкновению ничего с этим не делает.       - Он не в том положении, чтобы беспокоиться за меня. Ему следует сосредоточиться на своей безопасности, - качает головой Юнги, чуть нахмурившись.       - Вот именно. Сейчас он находится в большей опасности, поэтому ему нельзя отвлекаться, - соглашается демоница и выразительно смотрит на Юнги. Юнги с трудом подавляет желание закатить глаза. А вот и нотации, которых он так ждал.       - И чего ты хочешь от меня, нуна? – пряча легкое раздражение в недра своего сознания, бесстрастно интересуется он. Юнги делает приличный глоток виски и чуть морщится, когда алкоголь обжигает ему нёбо и язык. Это, конечно, куда лучше того отвратительного пойла, что обычно разливают в этом месте, но Юнги все равно нужно мгновение, чтобы вновь подстроиться под крепкий алкоголь. Он забыл, что виски нужно смаковать, а не опрокидывать в себя, как здешнюю выпивку, которую хочется проглотить поскорее, чтобы не почувствовать вкуса.       - Чтобы ты проявлял больше благоразумия? Не настраивал против себя львиную долю нашего мира? – как-то горько и совершенно невесело усмехается Суран, улыбка у нее получается неестественная и даже почти злая, что говорит о крайней степени ее расстройства, по крайней мере, насколько Юнги может судить.       - Хмм, а можно что-нибудь более осуществимое? – задумчиво мычит себе под нос Юнги и недовольно цыкает, когда его голень пинают носком тяжелого ботинка. Суран закатывает глаза и качает головой, словно удивляясь тому, что вообще пыталась как-то вразумить его. – Ты только для этого проделала такой огромный путь? Чтобы сказать, какой я отвратительный хен? – приподнимая бровь, интересуется он, Суран на это выразительно фыркает.       - Не только. Еще хотела убедиться, что ты действительно жив, а твою душу еще не растащили на трофеи, - она кривит губы, выражая пренебрежение, но Юнги замечает, как она краем глаза внимательно осматривает его с ног до головы, явно проверяя тайком на наличие невидимых глазу повреждений и увечий. Юнги невольно чуть улыбается уголками рта. Надо же, он не думал, что столько народу будет искренне за него волноваться, ему даже почти становится стыдно за то, что он сбежал из столицы, не попрощавшись с ней.       - Я в порядке, нуна, честно. Хотя последние недели выдались очень… насыщенными, - сухо усмехается он. Юнги даже не пытается добавить хоть немного оптимизма в свой голос, потому что знает, что Суран не поверит ему. Последние недели были адом, и они оба отлично это знают. Суран хмурится и крепче сжимает свой стакан, но ничего не говорит. – Насколько все плохо? – помолчав немного, выдыхает Юнги, принимая серьезное выражение и отбрасывая наносное спокойствие и небрежность. Суран вздыхает еще более устало и заметно морщится.       - Разве твой тонсэн не рассказывает тебе все новости?       - Рассказывает. Но я хочу услышать твое мнение, - кивает Юнги и внимательно смотрит на демоницу, которая принимается сосредоточенно накручивать прядь волос на палец и покачивать в задумчивости ногой в воздухе.       - Мое мнение? Тебе не нужно мое мнение, чтобы определить, насколько все плохо, Юнги. Думаю, ты вполне неплохо ощущаешь это на себе. Но, если ты так хочешь услышать это, то да, все довольно скверно, и я не думаю, что у тебя есть какие-то шансы. Однако подозреваю, тебя это все равно не остановит, - покачивает она головой, глаза ее сияют зеленым, но Юнги по привычке делает вид, что не замечает этого. Суран не нравится, когда такие вещи замечают. Он лишь кивает головой в ответ на ее слова. Она права. Его это не остановит. Суран тяжело вздыхает и поджимает губы. – Я этого не понимаю. То, ради чего ты все это делаешь. Я этого не понимаю, Юнги.       - Нуна, ты когда-нибудь любила? – помолчав несколько мгновений, спрашивает Юнги, сглотнув горький ком в горле, что вызывают ее слова и откровенно печальный тон.       Он чувствует на себе ее взгляд, но все равно упрямо не поворачивает головы и не отрывает глаз от янтарем переливающего напитка в его стакане. При правильном освещении виски похож на расплавленное золото. Красивый и очень редкий в их однотонном мире цвет, который всегда завораживал Юнги, своим теплом и яркостью. Ему действительно хотелось бы видеть этот цвет чаще.       - Нет, - отвечает Суран, и Юнги чувствует, как сам собой с его губ слетает прерывистый и неровный выдох.       - Вот и я нет. Но я хочу. Я хочу узнать, что это за чувство.        - И рисковать ради этого всем? Ради… любопытства? – непонимающе хмурится Суран, взмахивая руками, что говорит о крайней степени ее волнения.       - Нуна, я похож на того, кто стал бы рисковать своей и чужими жизнями просто, чтобы утолить любопытство? – Юнги оформляет это высказывание в виде вопроса, но это не он, определенно, не он. Суран с минуту буравит его испытывающим взором, прищуренных глаз, но, в конце концов, отворачивается и чуть раздраженно взмахивает рукой, сдаваясь.       Юнги медленно кивает и хмыкает, отпивая еще из своего стакана. Он знал, что именно это она и скажет. Он знал, что она не поймет. Наверное, никто кроме Ёнсу в этом мире не в силах его понять. Ёнсу любил и любит до сих пор, он когда-то сам сказал Юнги, что умер бы за свою любовь, если бы это хоть что-то могло изменить, так что да, он точно понимает, почему Юнги делает все это. Что очень даже иронично, если так подумать, учитывая обстоятельства.       - Чимин тебе сказал? – спрашивает Юнги, он с каким-то отстраненным спокойствием отмечает, насколько холодным становится его голос. Кажется, Суран тоже это замечает, потому что немного заминается с ответом. Она закусывает нижнюю губу и покручивает стакан в руке.       - Нет. Это то, что Ёнсу сказал всем. Что ты это делаешь, потому что любишь мага.       - О, вот оно что, - выдыхает Юнги, он сам немного удивляется тому, как удивленно и потерянно это прозвучало. Он действительно не думал, что Ёнсу разыграет эту карту. Почему-то он, в самом деле, не думал, что он это сделает, и поэтому эта новость становится чем-то вроде неожиданного удара в солнечное сплетение. Тем самым, что выбивает напрочь дыхание из легких. Это довольно грязный прием, но настолько демоническом в духе. Совсем не в духе Ёнсу, но, возможно, Юнги пора уже перестать воспринимать его как своего хена и привыкнуть, наконец, к мысли, что теперь они не просто по разные стороны баррикад, они полноценные враги. А в противостоянии, как известно, все средства хороши. – И это плохо? То, что я люблю мага? – встряхиваясь и отбрасывая темные мысли в сторону, задает вопрос Юнги, разворачиваясь к Суран всем корпусом и пристально глядя ей в глаза.       Демоница молчит довольно продолжительное время, а затем тяжело выдыхает и закрывает глаза, она выглядит так, будто каждая секунда этого разговора утомляет ее только больше и она уже жалеет о том, что вообще затеяла его.       - Если это подвергает опасности тебя, Чимина и нас с Кихёном из-за того, что пытаемся помочь тебе, то да, Юнги, это плохо.       - И что же тогда делать? Я не могу остановиться, нуна, - усмехается Юнги краем губ без всякого намека на веселье в голосе. Суран хмурится и залпом допивает свой напиток, кривясь в процессе.       - Да, это я уже поняла. Я поняла, что ты пойдешь до конца, Юнги. Даже если и не считаю подобный риск оправданным, я знаю, что ты все равно пойдешь до конца. И… все зашло слишком далеко, назад пути уже нет, - медленно проговаривает она, сосредоточенно постукивая пальцем по столешнице барной стойки. Юнги ничего не отвечает ей, предполагая, что ей и не нужен его ответ. Спустя несколько мгновений Суран заговаривает вновь, но уже на другую тему: - Чимин хорошо справляется. Гораздо лучше, чем кто-либо мог бы подумать. Он очаровал уже большую часть доверенных лиц Ёнсу и зарисовал план его поместья. Он очень старается помочь тебе, Юнги.       - Я говорил, что он талантлив, - пожимает плечами Юнги и поспешно отрицательно качает головой, когда Кихён тянется к его стакану, чтобы наполнить его вновь.       - Да, так оно и есть. И пусть я и не одобряю все это, но все же, думаю, и мне пора побыть полезной… вот, - она поспешно достает что-то из нагрудного кармана и протягивает Юнги. При ближайшем рассмотрении это оказывается небольшой плетенный браслет с круглой подвеской, на которой изображен причудливый орнамент в виде переплетенных стеблей вереска. Юнги недоуменно моргает, глядя на украшение, а затем поднимает глаза на подругу. Суран поджимает губы и будто бы неловко поводит плечами. – Это маскирующий амулет. Очень мощный. Он скроет твою ауру, Юнги. Может, теперь тебе не придется прятаться в пустыне и проникнуть в логово Ёнсу будет гораздо легче.       - Это… Вау, спасибо, нуна. Это очень дорогой подарок, - пораженно выдыхает Юнги, осторожно принимая браслет и рассматривая его вблизи. Это действительно невероятно ценный дар, особенно сейчас, и Юнги не может подобрать слов, которые смогли бы выразить всю ту благодарность, что он ощущает в это мгновение.       Он знал, что Суран поможет ему, но не думал, что в эту помощь будет вложено больше допустимого в ее положении минимума усилий. В том, что Чимин рискует всем ради него, нет ничего удивительного. Чимин привязан к нему и все еще чувствует себя обязанным Юнги, к тому же Чимин молод, в его голове, даже несмотря на всю ту грязь, которой он, без сомнений, с лихвой насмотрелся на своем веку, все еще много идеалистических представлений, что заставляют его чаще руководствоваться чувствами, чем разумом. Но вот Суран живет в этом мире достаточно долго, чтобы понимать, насколько это непродуктивно – раздавать такие ценные вещи и пренебрегать собственной безопасностью, ради кого-то другого. Ради кого-то, у кого даже нет шансов на успех, согласно ее собственным словам. Суран не из тех, кто даже в качестве простого эксперимента поставит на стопроцентно проигрышную карту, так что сейчас Юнги действительно сбит с толку этим широким жестом. Он знает, насколько им, демонам, тяжело найти подобные амулеты и как сильно это может помочь ему в нынешней ситуации.       - Да, я знаю. Поверь мне, я отлично знаю, сколько он стоит, Юнги. Будем считать, что это твоя плата за тот мой караван с товарами, который ты спас пару десятилетий назад, - улыбается Суран, и впервые за все время их разговора она кажется искренне довольной, хотя ее глаза все также сияют встревоженными зелеными искрами. Юнги чуть щурится, но сдерживается и не напоминает, что Суран еще тогда, давным-давно расплатилась с ним за тот случай. Лучше не стоит этого делать и отбирать у подруги повод оказать ему безвозмездную помощь. – Не дай моей щедрости пропасть даром, Юнги. Выживи, - уже серьезно требует она, пристально глядя Юнги в глаза, явно пытаясь заставить своего тонсэна проникнуться этими словами.       И Юнги не должен ничего ей обещать, не должен давать какие-либо гарантии, потому что у него их просто не может быть, но он все равно согласно и почти даже уверенно кивает. После такого, он не может ответить иначе. Просто не может. В конце концов, Чимин не единственный, кому необходимо верить в то, что Юнги точно знает, что делает. Суран не поверит, но она может хотя бы подумать, что сам Юнги в этом верит, и это немного, но успокоит ее.       Кихён тяжко вздыхает рядом и все же наливает в стакан Юнги еще виски, явно здраво рассудив, что для подобных разговоров одного только стакана крепкого алкоголя маловато и Юнги нужно еще. Когда Юнги вновь пытается отодвинуть стакан, мужчина не дает ему этого сделать и отрывистым и быстрым движением шлепает его по руке, заставляя Юнги смириться. Он не против выпить еще, просто не хотел делать этого прямо сейчас.       - Ну, наконец-то, сюда перестанет стекаться всякое отребье и мне не придется отваживать всех этих придурков, что приходят по твою душу, Юнги, - ворчит демон себе под нос, покачивая темной макушкой. Юнги невольно усмехается. Кихён, определенно, пытается немного разрядить атмосферу и перевести тему, за что Юнги благодарен ему. К тому же, эти слова подтверждают подозрения Юнги – Кихён в самом деле до сих пор околачивается в этом захолустье лишь для того, чтобы присматривать за ним. Они никогда не были очень уж близки, так что он действительно тронут таким внимание со стороны того, от кого он этого совсем не ожидал.       - Прости, что доставил столько хлопот, Кихён, - так искренне, насколько только может, выдыхает Юнги.       Кихён лишь небрежно отмахивается в ответ, но уголки его губ едва заметно подпрыгивают в легком намеке на улыбку – это максимум выразительности, которого можно добиться от этого парня.       - Ничего особенного. Уверен, скоро ты доставишь гораздо больше хлопот всем нам, Юнги. Так что сохрани пока при себе свои извинения. Они тебе еще понадобятся, - спокойно проговаривает он, покачивая головой.       Юнги улыбается и согласно кивает, потому что Кихён прав. Он, конечно же, более чем прав. Вскоре Юнги наделает очень много шума. Независимо от того, как именно все это для него закончится, хлопот это принес очень и очень много, причем, скорее всего, всем им. Юнги остается лишь надеяться, что обломки его разрушенной жизни не слишком сильно заденут тех немногих дорогих существ, что все еще остались у него.

***

      Было бы странно, получись все с первого раза. Потому что, во-первых, ничто и никогда не идет максимально точно по плану, каким бы детальным и проработанным он ни был, особенно, когда пытаешь забраться в самое охраняемое поместье демонического мира и уничтожить вещь, к которой на данный момент приковано внимания всего их измерения. И, во-вторых, Вселенная не повесила бы на Юнги необходимость избавиться от этого гребанного артефакта, если бы это возможно было сделать так просто. Юнги не превозносит свои способности, он просто слишком хорошо осознает, что Вселенная не может предлагать ему такую высокую награду в виде счастья за нечто, что смог бы совершить на его месте любой. К тому же, обладая такими мощными свойствами, этот артефакт просто не может быть легкой добычей.       Юнги знал все это с самого начала, однако все равно не ожидал настолько болезненного и оглушительного провала. Возможно, как и предлагал ему Чимин, им следовало озаботиться проработкой плана отступления. Возможно, им много что нужно было проработать и продумать, но сейчас, конкретно в этот момент, когда он жмурит от боли глаза, с трудом переворачивается на живот и выплевывает полный рот собственной крови, что переполняет его легкие и горло, Юнги не в силах думать о своей недальновидности или сожалеть о чем-либо. Каждый вздох с трудом проталкивается в его грудь, постоянно застревая по дороге, и это проблема на несколько долгих мгновений становится для Юнги первостепенной. Даже важнее ледяного пара, срывающегося с его окровавленных губ, или яростного холода, что иглами впивается в его ладони и щеки, болезненно стягивая кожу. Магия Ёнсу может быть беспощадной, когда ее хозяин того хочет.       Самое обидное, что артефакт, эта странная круглая штука, в виде причудливой, очень тяжелой и древней на вид подвески с выпуклыми иероглифами на поверхности, уже была у него в руках, когда все полетело к чертям. Он чувствовал холод неизвестного ему металла, ощущал какую-то кипучую, но явно сдерживаемую магию внутри него, даже успел внимательно рассмотреть темные символы, высеченные на нем и приложить порядочно сил, чтобы разрушить эту штуковину. Юнги был так близок. Казалось, сожми он эту вещь чуть сильнее, вложи немного больше сил, направь в него всю свою ярость, заряжая магию разрушительным желанием, и все его проблемы были бы уже решены, но… Этого оказывается недостаточно.       Все их с Чимином расчеты и планы не были неверны, и план проваливается вовсе не из-за вмешательства Ёнсу, резко врывающегося в тайную лабораторию, что расположена в катакомбах его собственного поместья. У Юнги просто не хватает сил, чтобы уничтожить этот артефакт, от которого напрямую, совершенно не метафорически зависит его жизнь. И именно это ошеломляет Юнги больше всего. Он влил так много магии в этот несчастный кусок металла, но на нем не осталось даже царапины. Что за черт?       Чимин так филигранно околдовал все окружение Ёнсу, окутал их всех своим внушением, сплел такую витиеватую шпионскую сеть лишь для того, чтобы предоставить Юнги всю необходимую для уничтожения этой штуки информацию, а самое главное – возможность сделать это. Благодаря его стараниям Юнги без особого труда смог проникнуть в поместье Ёнсу и с минимальным боем пробраться в его тайную лабораторию. И весь этот труд накрылся медным тазом из-за того, что сам артефакт оказался куда могущественнее, чем Юнги мог предположить, и сломать его, видимо, так же сложно, как и заставить правильно работать. Юнги должен был это предусмотреть, но почему-то он был уверен, что с этой частью плана уж точно не возникнет никаких проблем. Это было… очень неосмотрительно.       Однако в этот момент у Юнги нет времени размышлять над собственной неудачей, у него даже нет времени на то, чтобы сделать какие-то выводы и проанализировать текущую ситуацию, потому что температура воздуха в помещении стремительно начинает падать, а пол, который он щедро раскрашивает своей кровью после очень даже внушительного удара, стремительно покрывается тонкой корочкой льда. Юнги стискивает зубы, солоноватый привкус крови все еще переполняет его рот, кажется у него сломано одно или два ребра, но он заставляет себя приподняться на локтях и быстрым, почти автоматическим движением оградить себя защитным барьером от новой атаки.       Его родная магия заботливым теплом окутывает его поврежденные легкие и растапливает лед чужой энергии на ближайший метр вокруг него. Она злится, Юнги чувствует, как клокочет ее ярость в его венах, и это каким-то образом немного отрезвляет и даже немного разгоняет туман в голове, вызванный острой болью. Юнги часто моргает и делает медленный, осторожный вздох через нос, почти даже не морщась в процессе. Дышать действительно становится легче, когда его магия берет на себя лечение и защиту своего нерадивого хозяина.       Он поднимает голову и встречается взглядом с возвышающимся над ним Ёнсу, который, как всегда, одет в строгую, безукоризненно гладко выглаженную рубашку и черный жилет, в его нагрудном кармане Юнги замечает золотом поблескивающую цепочку карманных часов, и эта странная деталь почему-то привлекает его внимание. Зачем Ёнсу часы из человеческого мира в демоническом, где время течет иначе? Юнги не знает, и не знает, почему его это вообще интересует, кажется, его разум все еще немного перегруженный болью и резкой потерей сил, просто цепляется за бесполезные и совершенно неважные сейчас вещи, чтобы восстановить связь с реальностью.       Ёнсу не сильно изменился с их последней встречи, разве что его волосы немного отросли, а глаза стали такими отстраненными и холодными, какими Юнги видел их лишь однажды. В тот день, когда он нашел старшего посреди превратившейся в ледник деревни в человеческом мире. В тот день, когда Ёнсу окончательно расстался со своими надеждами на счастье и спокойное существование в измерении, которое так и не приняло его.       Есть что-то пугающе неправильное в понимании, что Ёнсу теперь постоянно на все и всех смотрит такими глазами. Такими холодными, ничего не выражающими и пустыми глазами. Юнги невольно передергивает, и он не может сказать точно от окружающего ли холода или же от застарелого, ноющего чувства вины, что глухо поскуливает где-то под сердцем, когда этот взгляд впивается своим льдом в него. Чимин говорил ему, что Ёнсу стал более угрюмым, жестким и категоричным, но Юнги не задумывался до этого момента, насколько сильно это может быть связано с ним самим и их последним разговором. Честно говоря, Юнги некогда было думать о чужих чувствах. Когда проводишь большую часть времени, скрываясь от жадных до наживы собратьев и перерезая чужие глотки, тебе становится немного не до чужих страданий.       Однако сейчас Юнги отчетливо понимает, что ему все еще жаль, и, судя по тому, что Ёнсу до сих пор так и не атаковал его во второй раз, ему тоже. Старший демон медленно и неторопливо опускается на корточки в нескольких шагах от Юнги, совсем рядом с его защитным полем и продолжает смотреть ему в глаза этим своим прошивающим насквозь ледяным и чужим взглядом. То, что они сейчас не бросаются друг в друга проклятиями, конечно же, ничего не меняет, но отчего-то это все равно немного, но утешает. То, что не одному Юнги все происходящее кажется несправедливым и неправильным.       Ёнсу все также бесстрастно протягивает бледную руку с длинными пальцами ладонью кверху и произносит своим размеренным и наполненным ледяным спокойствием голосом:       - Не дури, Юнги. Отдай мне артефакт. С ним у тебя нет никаких шансов покинуть мой дом.       - А без него они очень высоки? – усмехается Юнги, растягивая губы в кривой недооскал. Его голос звучит хрипло, но он хотя бы есть и это уже хорошо, Ёнсу так хорошо его приложил, что на мгновение ему показалось, что его легкие разорвались, и никакая магия уже не в силах будет собрать их заново.       Ёнсу медленно моргает, на мгновение Юнги кажется, что он видит в его глазах какой-то знакомый обеспокоенный отблеск, но он не уверен, потому что вскоре взор старшего демона наполняется тем же парализующим и равнодушным льдом, каким он замораживает Юнги с тех пор, как переступил порог комнаты.       - Нет. Их почти нет. Но с ним они равны нулю. И тебе не стоит забывать, что Чимин также сейчас в этом здании, и его благосостояние напрямую зависит от твоих действий, - Юнги чувствует, как яростно и протестующе всколыхивается в нем магия, чувствует, как пространство вокруг него накаляется от жара его ярости. Он до боли стискивает руки в кулаки и с трудом выдыхает через крепко сжатые зубы. Это был грязный прием, но в демоническом мире не существует подобных странных и ненужных понятий, так что Юнги остается винить лишь самого себя и свою неосмотрительность, которая и привела его к такому исходу.       Он быстро по их мысленной связи говорит Чимину убираться из поместья как можно скорее и поспешно обрывает весь тот поток истеричных и взволнованных вопросов и восклицаний, что тут же обрушиваются на его сознание в ответ. Ему хотелось бы успокоить младшего, но у него не особо много времени на это. Он тут совсем немного занят.       Юнги медленно протягивает увесистый артефакт, который крепко сжимал до этого в руке, Ёнсу, не сводя с демона глаз. Лицо Ёнсу все также больше походит на застывшую ледяную маску, ни одна эмоция, ни торжество, ни злорадство, ни печаль, ни что-либо еще не отображается на нем, и это так странно и неправильно, что зубы Юнги сами собой до скрежета сжимаются. Прежде он хотя бы мог предположить, что чувствует или о чем думает Ёнсу, но теперь старший не дает ему ни единой возможности увидеть свои эмоции. Юнги не может точно сказать к лучшему это или к худшему.       Ёнсу обхватывает кругляш артефакта, но Юнги не отпускает его просто так и не ослабляет хватки, что заставляет старшего демона сощурить холодные глаза.       - Никто и ничто не причинит Чимину здесь вреда. Он спокойно покинет твой дом, если того захочет, и никто не будет связывать его со мной, - упрямо хмурится Юнги, сжимая пальцы на холодном металле. Ёнсу чуть щурит переливающиеся темно-синим глаза.       - Думаешь, ты в том положении, чтобы диктовать условия? – холодно произносит он, что никак не впечатляет Юнги. Ёнсу все еще слушает его, и именно это красноречивее всего говорит о том, что он может продолжать.       - Мне плевать, в каком я положении. Обещай мне, - нетерпеливо мотает он головой.       Магия в его груди возмущенно воет, изнывая от желания разрушить здесь все, до чего только может дотянуться, и Юнги с большим трудом удается сдерживать ее, его сил осталось не так уж и много, он не может сейчас поддаваться эмоциям и бездумно тратить их, но он не уверен, что сможет продержаться долго. Он очень зол на всю эту ситуацию, а значит и его магия тоже. Возможно, она даже больше зла, чем он.       - Я не обязан ничего тебе обещать… - начинает Ёнсу, но Юнги раздраженно перебивает его.       - Хен.       И каким-то образом это работает. Юнги даже не уверен, что именно так эффективно действует на Ёнсу – его тон или же знакомое обращение, но, что бы это ни было, оно заставляет губы демона на секунду болезненно поджаться, а его самого едва заметно вздрогнуть. Глаза Ёнсу становятся чуть темнее и более похожими на те, что так хорошо знакомы Юнги, это происходит всего на мгновение, но Юнги этого достаточно, чтобы понять – он сумел задеть нужную струну в душе своего хена.       - Если бы я хотел причинить Чимину вред, я не позволил бы ему ломать всю эту комедию и вынюхивать тут, - будто бы неохотно отвечает Ёнсу и сам же морщится, словно мысленно коря себя за проявленную мягкость или же ее демонстрацию. Спустя мгновение на Юнги уже вновь смотрят равнодушные, подернутые ледяной пеленой глаза, которые раздражают его своей отстраненностью.       - Ладно, хен, если не можешь, не отвечай, в порядке ты или нет. Раз ты меня слышишь, значит, все еще жив, - раздается дрожащий от волнения и испуга голос Чимина в голове Юнги. Юнги подавляет желание закатить глаза и выругаться сквозь зубы. Зная этого неугомонного демоненка, сейчас он выкинет какую-то глупость. – Дай мне пару минут, я найду способ отвлечь на себя внимание. Я не уйду, пока ты не выберешься отсюда, хен.       Юнги с трудом удается сдержать недовольный вздох. И вот почему его тонсэн такой упрямый и так редко слушается его? Видимо, Юнги слишком разбаловал его и подавал ему плохой пример, раз младший теперь то и дело рвется рисковать собой.       - Ты сразу понял? – спрашивает он Ёнсу, уже намеренно оттягивая время. Какая бы идея ни пришла в красивую головку Чимина, Юнги не может позволить поймать его за ее исполнением. – Что Чимин притворяется? – поясняет он, стараясь удерживать зрительный контакт с Ёнсу и отвлечь все его внимание на себя.       - Ты полквартала сжег из-за того, что Кан тушил об парня свои сигареты. Чимин не предал бы тебя, Юнги, - уверенно говорит Ёнсу, немного откидывая голову назад, как он делал прежде всегда, когда считал, что Юнги спрашивает у него какие-то совершенно очевидные вещи. - Он как щеночек, над которым издевались большую часть жизни. Такие существа безмерно верны тем, кто проявил к ним однажды доброту. Он мог прийти ко мне только с одной целью. Помочь тебе.       - И даже зная это, ты все равно оставил его при себе, - задумчиво произносит Юнги, с невольным любопытством склоняя голову набок. Ёнсу прожигает его каким-то странным пристальным взглядом, значение которого Юнги не может понять.       - Я обещал тебе, что позабочусь о нем, и держу свое слово. Его разорвали бы на куски, если бы я не заступился за него.       Юнги чувствует, как сами собой расширяются его глаза, а магия, что взбудоражено и яростно распаляла его изнутри все это время, потерянно сдувается и почти что растерянно успокаивается, теряя всякое желание атаковать или обороняться. Это плохо. Очень плохо, на самом деле, но Юнги ничего не может с собой поделать. Это такая мелочь, которая самому Ёнсу ничего не стоит, но это невероятно важная мелочь, и они оба это знают. Потому что тот простой факт, что Ёнсу все еще считает себя обязанным придерживаться обещания, что он дал Юнги давным-давно, также является лишним напоминанием, что, если бы не обстоятельства, они никогда не оказались бы в такой ситуации, в какой находятся сейчас. Это лишнее напоминание, что они оба, на самом деле, не хотят причинять друг другу боль, и если бы все было иначе…       Только вот никакого «иначе» быть не может, и как бы сильно Юнги не противился этому, ему необходимо смириться с реальностью. И чем скорее он это сделает, тем меньше вероятность, что кто-то еще, помимо него самого, пострадает из-за его иллюзий. Ведь, если бы кто-то из них мог уступить, он бы уже сделал это, во избежание всех многочисленных жертв, а теперь уже поздно думать о том, чтобы свернуть обратно. Все зашло уже слишком далеко, и они оба не в силах остановить то, что начали.       - Мне жаль, хен, - выдыхает Юнги, отпуская холодный металл артефакта, что тут же прячется в руке Ёнсу, которую тот сжимает в кулак.       Юнги не уверен, к чему именно относятся его слова - конкретно этой ситуации или ко всему, что они вдвоем наворотили к этому моменту, превратив весь родной мир в площадку для выяснения отношений. Юнги не знает, но, возможно, это и не имеет никакого значения. Потому что эти слова ничего не делают легче и ничего не меняют. Юнги знает это и поэтому не понимает, почему продолжает их произносить, почему не может перестать их произносить, хотя он не единственный здесь, кто предал своего друга. Ёнсу был прав. Он тоже предал Юнги. Он единственный в этом мире точно знает, как это невыносимо больно - терять любимого человека, он знает, какое счастье способна подарить Юнги его любовь, и все равно хочет лишить младшего всего этого из-за собственной одержимости и желания отомстить. Юнги не очень хорошо разбирается в подобных тонкостях, у демонов с этим немного туго, но он уверен, что хорошие друзья так не поступают. Так что Ёнсу подвел его, и ничто этого уже не изменит. Они уже на той стадии, когда буквально ничто не сможет это исправить.       Губы Ёнсу поджимаются, а рука, которая стискивает артефакт, сжимается до побелевших костяшек. Юнги отчетливо видит, как на стенах этой странной комнаты, как-то отдаленно напоминающей лаборатории магов, начинает образовываться толстый слой льда, что красноречивее всего сообщает об истинных эмоциях старшего демона. Сколько Юнги его знает, Ёнсу всегда мастерски умел контролировать свое лицо, но вот магия выдавала его с головой, Юнги же наоборот всегда легче было совладать с собственной магией, чем с выражением лица. Возможно, потому что он всегда меньше был озабочен тем, что кто-то поймет, что именно он чувствует. Юнги никогда не считал эмоции своей слабостью.       - Да, я знаю, - как-то отрывисто кивает Ёнсу, и, кажется, он хочет сказать что-то еще, но не успевает, потому что несколькими этажами выше раздается невероятный грохот, от которого ощутимо сотрясаются стены всего поместья и даже начинает дрожать пол, Юнги чувствует это всем своим телом. Юнги понятия не имеет, что именно натворил Чимин, но что это его рук дело, он ни секунды не сомневается. Даже если бы он не слышал торопливого и взволнованного шепота младшего у себя в голове, он все равно понял бы это.       Ёнсу вздрагивает и, нахмурившись, запрокидывает голову к потолку, неосознанно глядя в сторону источника резкого звука, и Юнги использует это мгновение, позволяя своей магии резким, огненным потоком прокатиться по комнате. Ёнсу на рефлексах успевает откатиться с линии огня и защитить себя полем, но именно этого Юнги и добивался, в конце концов, основная его цель была не в том, чтобы навредить демону, а всего лишь дезориентировать его. Сейчас Юнги не смог бы выйти победителем из прямого противостояния, он потратил порядочно сил на попытки уничтожить артефакт, так что он делает то единственное, что может в такой ситуации – отступает. Ничего иного ему просто не остается, по крайней мере до тех пор, пока он не найдет более эффективный способ избавиться от злополучной железяки.       Юнги одни порывистым движением вскакивает на ноги, игнорируя глухую боль в не до конца исцелившейся груди, и быстро перемещается магией поближе к тому месту, через которое его сегодня провел Чимин. Это большое ответвление в задней части катакомб поместья, мрачное и освещенное лишь одиноким факелом, который принес в этот коридор Чимин. Младший именно здесь нашел небольшую брешь в сложных защитных полях Ёнсу, что опоясывают все его поместье от верхушки крыши, до подножия той возвышенности, на которой оно расположилось. Для Юнги это единственный путь наружу, по крайней мере, в данный момент. Но он не сильно удивляется, когда обнаруживает, что этот коридор оказывается более многолюден, чем был час назад. Примерно на десяток или два демонов.       Юнги отстраненно задается вопросом, как долго Ёнсу ждал его вторжения. Судя по уровню его подготовки – порядочное время. Скорее всего, и эта брешь в его защите появилась не просто так именно в этом коридоре. Ну, это хотя бы объясняет, почему пару мгновений назад Ёнсу не шибко спешил ловить его и не особо старался остановить. Он был уверен, что это сделают за него. Или же действительно не видел смысла делать это, раз Юнги оставил артефакт ему? Юнги не думает, что имеет хоть какой-то смысл разбираться в этом. Это не имеет никакого значения, и никак не меняет того факта, что он угодил прямиком в ловушку.       - Хен, ты как? Ты выбрался? Я сейчас… - тараторит Чимин, судя по тому, как скачут его мысли, состояние парня более чем возбужденное.       Юнги раздраженно цыкает и быстро достает свой меч, едва успевая заблокировать магическую атаку, в которой на него набрасываются явно заждавшиеся его демоны, которые впиваются в него своими жадными глазами и награждают довольными и выжидающими улыбками. Это узкий коридор и особо здесь не развернешься, а значит, он не сможет особо помахать своим мечом. Он отпрыгивает подальше и порывисто рассекает грудину молодому демоненку, которому хватает глупости набросить прямо на него. Парнишка взвизгивает и падает на пол, когда его новоприобретенная рана вспыхивает изнутри белым пламенем, по коридору распространяется резкий запах горящей кожи и мяса. Юнги криво усмехается, когда видит, что это наглядная демонстрация заставляет собравшихся демонов на мгновение засомневаться и забыть, что их больше и у них явное преимущество.       - Оставайся в поместье. Никуда не выходи. Если кто-то будет настаивать на твоей связи со мной – все отрицай, как и раньше. Ёнсу не навредит тебе, так что сейчас этот дом – самое безопасное для тебя место, Чимин-а, - быстро посылает Юнги мысленный ответ, намеренно используя свой самый строгий и бескомпромиссный тон, он надеется, что мысли способны будут передать его должным образом. Споры - не то, что ему сейчас нужно, но он не сильно удивляется, когда получает возмущенное и обеспокоенное:       - Нет, хен, я не стану… Я не брошу…       - Еще как бросишь, Чимин, и это не обсуждается. Если ты не послушаешь меня сейчас, мы оба умрем, а ты этого не хочешь, - Юнги стискивает зубы, больше на рефлексах отражает несколько атак, одумавшихся демонов, отгоняя от себя особенно молодых и ретивых, которым явно не терпится вскрыть ему глотку за своего приятеля. Юнги отрывисто выдыхает и впечатывает ладонь в одну из стен коридора. Раз уж он так сильно ограничен этим узким пространством, почему бы не использовать это себе на благо? – Я не умру, Чимин, ты же знаешь? Мне еще рано умирать, так что я выживу.       - Ты всегда так говоришь…       - И всегда выживаю, - невозмутимо отрезает Юнги.       Чимин молчит с мгновение, но, в конце концов, Юнги слышит его тяжкий и полный отчаяния вздох, который он принимает за согласие и смирение, просто потому что может воспринимать его именно так, и у него нет времени вести этот диалог.       Юнги резко, одним толчком выталкивает из себя столько магии, сколько только может, так что она мгновенно наполняет собой весь коридор, взрываясь белоснежным пламенем, которое охватывает все, что Юнги может видеть перед собой, и поглощает узкое и вытянутое пространство коридора. Юнги хмурится, потому что жар собственного дара опаляет ему щеки, а визги молодых демонов, которые явно не ожидали такой стремительной и довольно подлой атаки режут ему слух. Юнги поспешно пригибается и быстро пробегает по коридору мимо горящих и корчащихся в агонии тел особо неудачливых собратьев, не успевших выставить щиты и защититься от огня, и отмахивается мечом от атак тех, чьи рефлексы и реакция оказались натренированы лучше.       Парочку демонов ему приходится убить, остальных он ранит достаточно сильно, чтобы без особых проблем проскользнуть в зазор, через который пробрался в это поместье меньше часа назад, и, оказавшись за пределами защиты поместья, перемещается в тот уголок демонического мира, где, как он знает, есть небольшая расщелина, ведущая в другое измерение. На данный момент человеческий мир – лучшее место, где он может затеряться, до родной пустыни Юнги слишком далеко, у него не хватит сил переместиться так далеко, ему вообще сейчас мало на что хватит сил. Да и всем известно, что демоны слабее в чужом мире, и переход в него само по себе трудное и опасное занятие, любой другой на месте Юнги, имея настолько малый запас сил, не стал бы так рисковать. И именно поэтому он делает это. Потому что никто другой на его месте не стал бы.       - Будь, осторожен, хен, - это последнее, что слышит у себя в голове Юнги, прежде чем перемещается в другую точку мира.       И это, без сомнения, хороший совет. Только вот он никак не помогает, и Юнги вновь угождает в ловушку. Все-таки Ёнсу слишком хорошо его знает, и Юнги почти ненавидит его за это. Почти, потому что полностью он все же не способен этого делать, даже после того, через что тот заставил его пройти.       У расщелины его поджидает еще больше демонов, а у Юнги к этому моменту уже нет сил отбиваться от толпы, так что он буквально на последнем издыхании прорезает себе путь к разрыву между реальностями и ныряет в это удушливое, наполненное тьмой и обманчивым дурманом межпространство, которое впервые кажется ему почти что безопасным и спокойным. В сравнении с тем, от чего он бежит, возможно, так оно и есть, по крайней мере, здесь он хотя бы может перевести дыхание.       Он поспешно прячется за одним из темных поворотов этого сотканного из тьмы лабиринта и с напряжением прислушивается к переговаривающимся между собой демонам, которые быстро делятся на группы и принимаются за его поиски. Не очень разумная идея, Юнги сомневается, что тропы и витиеватые проходы этого места настолько хорошо известны этим ребятам, чтобы спокойно разделяться, но ему все равно. Чем больше их сдохнет здесь, тем легче ему будет. Он прислоняется затылком к мягким на ощупь стенам и медленно выдыхает, у него подрагивают руки от расхода слишком большого количества магии за раз. Юнги поспешно стирает рукавом чужую кровь с лица и сжимает кровоточащий бок, кажется, в этой сутолоке кто-то успел-таки задеть его, а боль начала ощущаться только сейчас. Это плохо, он не может сейчас тратить свою магию на что-то подобное.       Юнги знает, что у него нет времени на это, знает, что его преследователи рано или поздно нагонят его, ему нужно двигаться, поэтому он поспешно поднимается на ноги, подавляя болезненный вздох. Поврежденный бок наливается тяжестью и болью, которую Юнги игнорирует, потому что на это тоже сейчас нет времени. Он осторожно бредет по спутанным тропинкам, что окутаны живой, будто одушевленной тьмой, жадно тянущей к нему свои шелковые и обманчиво приветливые и нежные лапы, ласково убеждающей сдаться, перестать бороться и остаться с ней навсегда.       Юнги почти привычно отмахивается от местного, непонятного пространства и упрямо продолжает петлять по дорожкам, внимательно следя за тем, куда он наступает. Он столько раз путешествовал по этим проходам, что уже привык к странному ощущению, что они всегда волей-неволей пробуждают, взывая к самой сокровенной и разрушительной части его демонического существа, однако это не означает, что он может позволить себе расслабиться. В этом месте нельзя терять концентрацию ни на мгновение. Даже если у него на хвосте будет целый легион, он не может себе позволить забыться в этом месте, что так искусно внушает ему иллюзию безопасности и защищенности.       Юнги знает, что чувствует это сейчас только потому, что ему необходимо в это мгновение, отчаянно необходимо какое-нибудь безопасное место, какое-нибудь убежище, где он может восстановить силы. Но это не такое место. Пространство между мирами – самое далекое от безопасного, что только можно себе вообразить. Так что он должен оставаться собранным до тех пор, пока он не окажется на той стороне, в другом мире, где он с легкостью сумеет затеряться благодаря амулету Суран на его руке.       Чего Юнги не ожидает, так это того, что на той стороне его также уже ждут.       На самом деле, спустя время анализируя эту ситуацию, Юнги признает, что мог бы и предугадать такое развитие событий. Ёнсу целенаправленно и последовательно заманивал его в ловушку, постепенно все сильнее сжимая цепь, обмотанную вокруг его горла. Но тогда Юнги не мог этого предвидеть, поэтому, когда его окружили со всех сторон, он принялся делать то единственное, что он мог сделать в такой ситуации. Как и любая загнанная в угол мышь, которой нечего больше терять, Юнги отбивается так отчаянно, как способен отбиваться только переполненный безнадежностью демон, который не знает больше, что ему делать. Как может отбиваться только тот, кто знает, что обречен, но не может смириться с этим и отчаянно не желает умирать.       Юнги на самом деле очень плохо помнит все, что происходило после того, как он пересек грань между мирами и вышел прямиком к ожидающим его в засаде демонам. Какая-то часть его уверена, что это защитный механизм его психики, способ оградить его сознание от чересчур травмирующих событий, другая убеждена – он был в таком неадекватном состоянии, что это можно назвать полноценным нервным срывом, во время которого просто не мог себя контролировать. Юнги только помнит, как в неистовстве кромсал кого-то своим мечом, помнит резкие и болезненные крики, которые все не стихали, сколько бы он ни встряхивал головой, помнит огонь собственной магии, оставляющей ожоги на его руках, помнит кровь, терпкий запах которой забивал ему нос, а металлический привкус обволакивал язык.       Эти воспоминания всплывают в сознании Юнги иногда по ночам в виде смутных и утомляющих кошмаров. Никогда прежде и никогда после Юнги не переживал что-то подобное, никогда он не был в таком отчаянии. Никогда еще он не был настолько искренне убежден, что умрет, и никогда он не испытывал такой всеобъемлющей беспомощности. Это был его персональный ад, и он знал, что если и выберется из него живым, то никогда не будет прежним. Хотя в то время, если он и способен был о чем-то думать, что довольно сомнительно, Юнги, скорее всего, не верил, что выживет.       В конце концов, он выбился из сил, его магия истощилась, а ноги перестали его держать. В конце концов, его поставили на колени и заставили склонить голову. Этот момент оказывается наиболее размытым в его сознании и кажется больше каким-то додуманным им самим куском, но он помнит, что понимал, отчетливо понимал в то мгновение, что должно произойти. Он понимал, что сейчас его подвергнут Каре, которая должна будет убить его. Потому что он убил только что много демонов, больше, чем в состоянии убить кто-либо в одиночку, и никто из оставшихся в живых в этой бойне не простит ему этого. Им будет недостаточно просто его смерти. Кара лишь способ хорошенько помучить его перед ней. Смерть может быть быстрой и легкой, может быть освобождающей, но Кара – нет. Кара это пытка, извращенная и долгая, пытка, которая безвозвратно уродует душу. И он понимал, что у него слишком мало сил, чтобы пережить ее, что в таком состоянии просто не сможет сделать этого.       И Юнги помнит, что в то мгновение мог думать лишь о том, что должен выжить, что должен встретить своего мага, что должен… он должен влюбиться. Он должен. Он не согласен умирать раньше, чем произойдет что-либо из этого. Он просто не может позволить этому произойти. И это единственные связные мысли, что крутились у него в голове, только эти размышления, повторяющиеся по кругу, удерживали его на краю этой реальности и не давали отключиться от истощения и банальной потери крови. Кажется, он был ранен, очень серьезно ранен, но он не помнит где и как.       Возможно, из-за этих мыслей, этой навязчивой идеи, несмотря на то, как крепко его держали, в самый последний момент, за секунду то того, как кинжал, напитанный убийственным намерением, пронзает его сердце, Юнги дергается, и весь основной удар приходится ему на плечо, а не на грудь. И хоть в это самое мгновение Юнги не понимает, что это буквально спасает ему жизнь, но так оно и есть. Опустись кинжал всего на несколько сантиметров ниже, и ничто, даже его хваленое упрямство и умение хвататься за жизнь, не помогли бы ему выжить.       Однако в то мгновение Юнги не в силах был думать о том, насколько ему повезло. Он помнит лишь выворачивающую все его существо боль, непередаваемую и ни с чем несравнимую. Если бы Юнги попросили ее описать, он не смог бы этого сделать, не смог бы подобрать сравнения и слова, что передавали бы хотя бы десятую доли той агонии, а ведь он сам не помнит и половины, большую часть экзекуции его мозг отказался документировать в своей памяти. Юнги лишь знает, что отчетливо чувствовал, как раскалывается и крошится его душа, как ее насквозь пронзает чужая магия, и это не имело ничего общего с физической болью или любой другой, что Юнги когда-либо приходилось испытывать. Эта боль почти заставляла сознание Юнги молить о смерти и прекращении этой агонии. И он бы молил, если бы у него были силы открыть рот и произнести хоть что-нибудь осознаннее крика. Эта боль почти заставила Юнги поверить, что он умрет, что он не сможет пережить это.       И, вероятно, поэтому его магия отреагировала подобным образом. Именно поэтому она, забрав все силы его тела, собрав все магическое, что осталось в его душе, высвободилась и неконтролируемым инферно взорвалась, яростно растекаясь вокруг, сжигая и уничтожая в своем скорбном и отчаянном неистовстве все, до чего способна была дотянуться. Все: и живое, и не живое. Все, что способно было гореть, все, что она могла испепелить. Вероятно, его магия тоже поверила, что он сейчас умрет, и это испугало ее.       Может быть, это было тем единственным, что она, по ее мнению, могла для него сделать. Единственный доступный ей в то мгновение способ защитить его и оборвать эту боль. Единственный способ, который мог запросто убить его. Когда в магическом существе не остается магии, когда она вырывается из него таким ужасающим взрывом, да еще и пропитанная подобным отчаянным и убийственным желанием уничтожить, сжечь, убить, это может уничтожить и самого ее хозяина, который остается совершенно беззащитен. Это и убивает при обычных обстоятельствах.       Но Юнги не винит свою магию. Пусть даже она сожгла в своем неистовстве целый город и унесла жизни многих невиновных людей, она сделала то, что должна была сделать. Она сделала это, потому что любит его. Потому что она готова была умереть вместе с ним и забрать с собой всех, кто причинил ему боль. Юнги ни в чем не может винить ее.       И Юнги, честно, не знает, как у него получилось выжить, учитывая, как сильно он был ранен, дезориентирован пыткой Карой и обессилен, после того, как магия покинула его, чтобы сжечь все и всех вокруг себя. Возможно, это было просто везение. Возможно, ему и не нужно знать как. А возможно, какая-то часть Юнги действительно умерла в тот день.       По крайней мере, этот день, без сомнения, оставил ужасные шрамы на его душе, которые отныне ни на мгновения не давали ему забыть о том, что он чудом сумел пережить. Шрамы, которые, как он отлично понимает, навсегда изуродовали его душу, расколов ее самым жестоким и болезненным образом, и в качестве вечного клейма и напоминания о его ошибке и неосмотрительности отпечатались на его теле. Юнги знает, что никакая магия не сведет эту отметину и не излечит его плечо, эта боль теперь навечно с ним, пока его душа все еще существует и питает его физическое воплощение. И, честно говоря, Юнги считает это справедливой расплатой за все его действия, которые привели к подобным последствиям.       Это был первый раз, когда Юнги действительно в полной мере осознал, как дорого приходится платить за некоторые свои ошибки. В тот день он расплатился не только изувеченной душой, но и целым городом, который в беспамятстве спалил дотла, он расплатился болью, отголоски которой до конца его существования будут вспыхивать в его плече, он расплатился кошмарами, в которых теперь будут чаще всего мелькать обугленные тела и въедливый, противный запах паленных волос и обожженной кожи. И все это лишь ради того, чтобы остаться в живых.       Юнги не знает, насколько это дорого, но сам для себя он решает, что больше не хочет платить такую цену. Не потому что он не может потянуть такой груз вины и ответственности. Он может, но не желает, чтобы из-за его ошибок и недальновидности вновь страдал кто-то другой. Он действительно не хочет этого.

***

      Иметь под рукой знакомого доброжелательно настроенного волшебника оказывается удобно не только в случае, если необходимо скрыться на неопределенное время от собратьев-демонов, как быстро выясняет Юнги. Еще один весомый плюс подобных знакомств состоит в том, что маги – не такое уж и большое сообщество, поэтому найти в нем нужного мага или информацию о нем не так уж и сложно. Не потому что маги очень дружны между собой, а как раз наоборот. Для магов в первую очередь крайне важно хорошо знать своих потенциальных конкурентов, их сильные и слабые стороны, особенно, когда сферы их деятельности пересекаются, так что волшебники обычно тщательно оценивают своих собратьев и следят за их успехами и исследованиями. Магическая община – токсичное сборище гадюк, что только и ждут удобного случая нанести удар в спину приятелю, но лично для Юнги это сейчас очень даже на руку.       Так что, восстанавливаясь после Кары под присмотром Ким Седжина, у Юнги более чем достаточно времени, чтобы расспросить своего врачевателя об артефакте, который каким-то образом попал к Ёнсу из этого мира. Юнги держал его в руках и точно знает, что внутри этой штуки заключена совсем недемоническая магия, ее создал маг, и Юнги не верит, что его создатель взял и не похвастался таким важным изобретением перед всем магическим сообществом. Маги просто не так устроены. По крайней мере, те, что создают настолько могущественные вещи и вкладывают в них так много сил, устроены не так. Юнги потратил почти половину своего магического резерва в попытках уничтожить артефакт, но не оставил на нем ни царапины, что означает – кто бы ни создал эту штуку, он не мог быть простым и непримечательным магом, работающим втихомолку в своей тайной лаборатории. Тот, кто пытается создать артефакт, выкачивающий чужую магию, буквально в голос кричит о своих амбициях и жадности до чужой силы и энергии.       Поэтому Юнги спрашивает Седжина об этом артефакте и даже показывает ему рисунок, который быстро по памяти набрасывает, когда волшебник, кажется, проявляет искренний интерес к его вопросу. Юнги почти уверен, что энтузиазм волшебника вызван не столько самим вопросом, сколько просто тем фактом, что его задал его пациент. Юнги приходится признать, что он оказывается не самым разговорчивым постояльцем, и в стенах дома волшебника, это едва ли не первый разговор, инициатором которого становится он сам. Что заставляет Юнги на мгновение или два чувствовать себя чуть виноватым. Все же сам Седжин всегда остается дружелюбен по отношению к нему, выхаживает его и продолжает вести с ним односторонние беседы, даже когда Юнги ничего ему не отвечает.       Это отчасти объясняет то воодушевление, с которым Седжин отвечает на его просьбу. Мужчина даже отставляет в сторону небольшую серебряную заготовку, что явно должна была в ближайшее время стать зачарованным и изящным амулетом для кого-то. Юнги уже понял - Седжин обычно с головой погружается в процесс создания магических предметов и зелий, и то, что он так легко сейчас отвлекается от работы и так внимательно смотрит на него, красноречиво говорит о том, насколько маг рад тому, что демону становится достаточно комфортно в его обществе, чтобы без сомнений обращаться к нему с какими-то вопросами. Это немного неловко и кажется Юнги странным, как и многое в этом волшебнике, но он уже почти привычно отмахивается от этих ощущений. Ким Седжин странный и с этим, похоже, придется просто смириться.       Седжин выслушивает его описание артефакта, берет в руки рисунок и хмурит густые брови, рассматривая его, после чего с минуту задумчиво поглаживает подбородок и мычит себе под нос, словно прикидывая что-то в уме. И Юнги подозревает, о чем он может примерно раздумывать. Обычно волшебники не особо спешат делиться информацией о своем сообществе с демонами, что справедливо, ведь демоны также не горят желанием откровенничать с магами. Но Юнги эгоистично надеется, что Седжин сделает исключение ради него. Потому что Юнги нужно узнать, как уничтожить эту штуку и ему не хотелось бы пробираться тайком в кабинет мага и самостоятельно рыться в его многочисленных книгах в поисках информации. Это было бы так муторно. И, возможно, не очень-то вежливо.       Но к его облегчению Седжин откладывает рисунок и взмахом широкой ладони приманивает к себе толстый талмуд, что стоит в противоположном конце комнаты на книжной полке. Книга послушно подлетает к волшебнику и опускается рядом с ним на стол. Седжин принимается листать ее, щуря глаза в попытках разглядеть полустертые номера на пожелтевших от времени страницах. Книга выглядит, мягко говоря, древней и потрепанной. Юнги с любопытством придвигается поближе, чтобы получше рассмотреть фолиант.       - Если я не ошибаюсь, это может быть печать Сибилисса, - произносит Седжин, наконец, находя искомую страницу и пододвигая книгу поближе к Юнги, чтобы он мог увидеть схематичный, очень старинный рисунок круглого артефакта, действительно сильно напоминающего то, что он держал в руках в лаборатории Ёнсу.       Юнги хмурится и склоняется над книгой, чтобы внимательнее присмотреться к изображению. Это, определенно, именно то, что он видел, та же форма и те же письмена на корпусе, но судя по состоянию книги и самой этой зарисовки, артефакт явно не является новейшей разработкой умельцев-магов. Разве такие вещи не хранятся в каких-нибудь магических музеях? У магов, наверняка, есть что-то подобное, они очень пекутся о истории своего вида. Как что-то подобное могло попасть Ёнсу в руки?       - Сибилисса? Как в названии пентаграммы? – спрашивает Юнги и непонимающе поднимает брови, когда видит искреннее удивление в глазах волшебника, который смотрит на него так, словно Юнги только что приподнял занавес какой-то сокровенной тайны, которую не должен был знать.       - Откуда ты знаешь ее название? – выдыхает Седжин, так осторожно, будто оккультные практики - действительно какая-то огромная тайна для демонов, что просто невероятно смешно.       Неужели маги, в самом деле, наивно верят, что демоны не способны разобраться в том, как именно работают пентаграммы? Неужели они думают, что все эти символы и письмена сдерживают демонов, потому что те не понимают их значения? Или что сила рун неожиданно пропадет только из-за того, что демоны поймут, что с их помощью маги удерживают их внутри светящихся кружочков на полу? Забавно, но большинство демонов, особенно те, что имеют за плечами много опыта по части взаимодействия с человеческим миром, разбираются в оккультной науке ничуть не хуже некоторых волшебников, а иногда даже и лучше.       Юнги выразительно приподнимает бровь, демонстрируя таким образом свое отношение к этому вопросу, и недоверчиво фыркает. Он бы для наглядности обязательно пожал плечами, но на данный момент одним из них он вообще не в состоянии двигать, так что не делает этого. Судя по тому, как неловко Седжин поджимает губы и растирает шею, он уже и сам понял, как глупо это прозвучало.       - Оттуда, что меня постоянно призывают в ваш мир с ее помощью? – равнодушно тянет Юнги и красноречиво постукивает указательным пальцем правой руки по рисунку на страницах книги, не желая больше акцентировать на этом нелепом моменте внимания. Есть вещи более насущные и важные. – Значит, эту штуку изобрел тот же маг, что создал пентаграмму для вызова демонов 6 порядка? – он вопросительно смотрит на Седжина, который быстро смаргивает удивление и растерянность и согласно кивает.       - Да, он создал несколько прототипов столетия назад, когда был все еще жив. Сибилисс – один из самых могущественных волшебников в магической истории, он изобрел множество артефактов, без которых ни один маг сейчас не может обойтись, и вывел добрую часть непреложных законов функционирования магии. Он был настоящим исследователем и первооткрывателем по натуре, - принимается рассказывать Седжин своим спокойным голосом профессионального домашнего учителя. За годы наставничества он явно приноровился давать своему ученику уроки магической истории, и сейчас, выдавая всю эту информацию, чувствует себя, как рыба в воде. Юнги не то чтобы против, просто он не ожидал, что, задавая простой вопрос, нарвется на полноценную лекцию. – Но, как ты понимаешь, Шуга-ши, он в первую очередь был магом, так что имел некоторую склонность к… - Седжин мнется с мгновение, явно пытаясь подобрать какое-то нейтральное описание.       - Так он был эгоистичной и жадной до власти мразью? – спокойно подсказывает Юнги. Седжин морщится, явно не совсем довольный его формулировкой.       - Скажем так… он был человеком очень широких взглядов, и далеко не все его идеи отличались гуманизмом, - поправляет Седжин, покачивая головой. Юнги приподнимает брови, он, честно говоря, не особо улавливает разницы между тем, что сказал он, и словами мага, но решает, что не будет настаивать и указывать на этот факт. Пусть Седжин называет ублюдка как хочет, все-таки этот Сибилисс, видимо, важная фигура для магической истории, к которой Юнги не имеет никакого отношения. А раз он не имеет к ней отношения, ему лучше не лезть в нее. – Например, прототипы этого артефакта были уничтожены, как только Сибилисс поделился с несколькими своими товарищами-магами свойствами, которые он должен был выполнять, - продолжает невозмутимо Седжин.       - Магам не понравилась идея, что с его помощью любой может украсть их магию? – задумчиво спрашивает Юнги, вчитываясь в витиевато выведенные слова на древних страницах фолианта. Он поднимает голову, когда повисшая пауза затягивается на слишком долгий промежуток времени.       Седжин вновь смотрит на него этим своим изумленным и почти испуганным взглядом, будто Юнги вновь говорит что-то, что никаким образом не должен знать. Маг медленно моргает, но все же довольно быстро берет себя в руки.       - Дело не только в этом. С помощью этой печати можно было вытягивать магию из любых магических вещей и существ, и это могло привести к ужасающим последствиям, попади этот артефакт не в те руки. Маги стали бы убивать ради получения магии, - Юнги выразительно хмыкает, и Седжин поспешно поправляется: – То есть для них этот процесс стал бы куда проще, чем сейчас, - волшебник молчит с мгновение, с любопытством и легким беспокойством в добрых и теплых глазах глядя на демона. – Шуга-ши, откуда ты знаешь об этом артефакте? Далеко не все маги наслышаны о нем. Ты где-то видел его?       Юнги по привычке пожимает плечами, но тут же болезненно морщится и стискивает зубы, с трудом сдерживая шипение и ругательства, что мелькают у него в голове, когда резкое движение пробуждает острую боль в рассеченном плече. Седжин сочувствующе сводит брови вместе и поспешно протягивает ему пузырек с обезболивающим зельем, которое призывает взмахом руки. Юнги опрокидывает его в себя и проглатывает одним глотком, совсем не чувствуя вкуса. За последние недели в этом мире он так часто пил это противное, вяжущее язык зелье, что оно почти заменило ему воду. Судя по нотациям Седжина, которые Юнги благоразумно пропускал мимо ушей, это не очень полезно, так налегать на это снадобье, но Юнги не пьет его и в половине случаев, когда чувствует невыносимую боль, так что не согласен с утверждением, будто злоупотребляет им. Если бы Юнги пил его каждый раз, когда его выворачивает от боли, запасы мага были бы опустошены уже к концу дня.       - Ты в порядке, Шуга-ши? – обеспокоенно спрашивает Седжин, вскакивая на ноги и осторожно поддерживая Юнги за здоровую руку. Демон небрежно отмахивается и выдыхает свою боль, сквозь крепко стиснутые зубы. Ничего необычного, он чувствует боль постоянно, в этом нет ничего удивительного и ничего нового, не из-за чего так суетиться.       - Все нормально, - произносит он и кивает на книгу. – Ты говорил, что все прототипы были уничтожены. Как именно? Если этот артефакт вытягивает чужую магию, разве он не должен поглощать любую энергию, направленную на него?       Юнги очень долго и тщательно думал над тем, что же все-таки произошло в лаборатории Ёнсу, что пошло не так, и, в конце концов, пришел к выводу, что единственное логичное объяснение заключено в изначальных свойствах самого артефакта. Он не смог уничтожить эту чертовую штуку, не потому что не приложил достаточно сил, он не смог этого сделать, потому что вся его магия была «съедена» артефактом. Это была самая главная ошибка, которую Юнги допустил в тот день – пробраться в поместье Ёнсу, ничего не зная о штуке, из-за которой вообще все это началось. Все последующие события стали лишь следствием этой ошибки.       Седжин все равно обеспокоенно разглядывает его лицо, явно не веря словам своего пациента относительно его состояния, после чего хмурится и задумчиво поджимает губы, раздумывая над ответом.       - Кажется, нужно увеличить тебе дозировку тонизирующих, - бормочет волшебник себе под нос, неодобрительно покачивая головой. Он закрывает книгу и протягивает ее Юнги. – Можешь прочитать подробнее здесь, но если кратко – артефакты намеренно накачивали таким количеством магии, которое они просто не могли сдержать в себе, что приводило к спонтанному взрыву энергии. Это был очень трудоемкий процесс, потому что печати были изначально рассчитаны на поглощение огромного количества магии, и заполнить их до краев порой не удавалась даже нескольким магам.       Юнги медленно обрабатывает эту новую информацию в голове и благодарно кивает, принимая увесистую книгу из рук мага. Неужели все… так просто? Просто дать артефакту слишком много магии? Но «слишком много» это сколько? Есть ли у Юнги столько? А если нет, то где ему достать необходимое количество магии? И как это сделать?       - Шуга-ши? Так откуда ты знаешь об этой вещи? – вырывая его из размышлений, настойчиво спрашивает Седжин, глаза его внимательно буравят Юнги, тщательно прослеживая его реакцию.       Юнги моргает и спокойно встречается с ним взглядом. Этот человек и без того уже сделал для него больше, чем должен был, нет никакого смысла посвящать его в весь этот бедлам, что сейчас творится в демоническом мире. К тому же… что именно Седжин сможет сделать с этой информацией? Все-таки разборки демонов должны оставаться в их родном измерении.       - Спасибо, Седжин-ши. За книгу и ответы, - с искренней благодарностью кивает Юнги и оставляет мага заниматься тем, чем он занимался до того, как демон отвлек его.       Юнги тратит несколько человеческих часов на изучение всей информации, касающейся Сибилисса и его исследований, что есть в этой книге, после чего медленно откидывается на изголовье кровати в пропахшей лекарствами и его кровью комнате, что выделил для него Седжин, и медленно постукивает по твердой обложке талмуда указательным пальцем правой руки. Ему требуется несколько минут, чтобы уложить все прочитанное в голове и принять окончательное решение. Это не сложно сделать, просто он слишком хорошо осознает, что это его решение не придется по вкусу тем, кто заботится о нем, что означает – ему вновь придется столкнуться с упрямыми и навязчивыми попытками Чимина переубедить его и с неодобрением Суран. Одна только мысль об этом заставляет Юнги поморщиться и тяжко вздохнуть. У него начинает болеть голова и плечо, когда он представляет себе, как сообщит им, что надумал провернуть.       Чимин точно сойдет с ума, потому что эта идея – слишком даже для Юнги и его неисправимого безрассудства. Это отчаянная и безумная идея, но… Юнги уверен, что она сработает. То есть та часть, в которой он уничтожает эту печать, сработает. На счет всего остального Юнги уже не может быть так уверен.       Следовательно, лучше рассказать им все уже после того, как большая часть его нового плана будет приведена в действие. Тогда, когда они уже ни на что не смогут повлиять. Это нечестно, но Юнги не думает, что когда-либо умел играть честно.       Юнги сомневается, что у него, в обычном состоянии, хватит сил, чтобы переполнить артефакт, но есть один стопроцентный способ довести его до той кондиции, когда он не сможет себя контролировать, и его магия начнет фонтанировать безумным и яростным потоком, уничтожая все на своем пути. Юнги пережил это состояние совсем недавно, и пусть он и не горит желанием переживать нечто похожее вновь, пусть он сильно сомневается, что сможет остаться в живых во второй раз после такого, но… Юнги не видит, честно говоря, другого выхода. Ему нужно уничтожить эту штуку, и он сможет это сделать, только если отдаст буквально всю свою магию ради этого.       Его магия высвободится целиком и полностью только в том случае, если будет уверена, что он умирает. А значит…       Ему нужно умереть, чтобы сделать это.       Это странная и какая-то чужеродная мысль, которая поначалу парализует Юнги, настолько нетипична и чужда она его сознанию. Ведь последние годы своего существования он только и делал, что изо всех сил хватался за жизнь, и теперь это так сбивает с толку – думать, что он действительно должен позволить себе умереть. Юнги не понимает, почему его жизнь настолько сильно завязана на противоречиях и каких-то странных сочетаниях несочетаемого. Почему его жизнь – одно сплошное противоречие? Можно ли это вообще назвать жизнью? Потому что Юнги не может вспомнить, чтобы хотя бы мгновение в своей жизни просто жил и наслаждался собственным существованием. Ему кажется, будто он по большей части лишь готовился к жизни, готовился к счастью, которое когда-нибудь, однажды найдет его, но не жил. И это… оказывается очень печальным и тяжелым осознанием, особенно в свете того решения, что он должен принять.       Юнги не знает, сколько времени проводит в тишине своей импровизированной палаты, равномерно постукивая пальцами по книге, погруженный в свои мысли, но когда он моргает и приходит в себя за окном уже разгорается вечер, а в израненной груди протяжно ноет его магия и сердце, предчувствуя беду, предчувствуя, что Юнги задумал что-то очень недоброе для них и для себя. Ему их почти жаль. Ему жаль, что им достался такой эгоистичный и бесчувственный хозяин. Однако Юнги не слушает никого из них, потому что есть вещи, которые он должен сделать, вещи куда важнее его боли и его сохранности. Есть вещи, которые просто должны быть сделаны.       Так что когда Юнги откладывает книгу в сторону и осторожно, боясь потревожить больное плечо, закутывается в одеяло, в его сознании полностью оформляется решение. Как раз одно из тех, что он просто не в силах изменить, даже зная, сколько боли это принесет ему и всем его близким. Решение, которое убьет его.       Он решает, какое Обещание затребует с Ким Седжина. Обещание, которое поможет ему вернуться к жизни даже после смерти.

***

      Юнги мало о чем, на самом деле, жалеет в своей жизни, хотя, казалось бы, он совершил очень много неблагоразумных и не самых благородных поступков, он принес много боли не только тем, кто этого заслуживал, но и тем, кому просто не повезло оказаться рядом с ним в неподходящий момент. Юнги объективно о многом стоит жалеть, но в действительности у него очень мало сожалений. Но вовсе не потому, что он не чувствует своей вины или ответственности за все совершенное. Просто… Сожаление очень энергозатратная эмоция, которая к тому же вводит в состояние беспомощности и подавленности. Сожаления парализуют и заставляют жить прошлым, а у Юнги никогда не было такой роскоши, как время на самоистязание и глубокий анализ собственных ощущений и прегрешений. Ритм и образ его жизни никогда не позволяли ему ничего подобного.       Может быть, поэтому Юнги не в состоянии был отягощать себя сожалениями. Это не значит, что он не чувствовал их, просто не погружался в них с головой, считая подобное занятие непродуктивным, а в его случае еще и довольно опасным. Если бы Юнги пришлось анализировать каждую совершенную им ошибку, корить себя за каждую невинную жизнь, которую он забрал, за каждое свое решение и действие, что привело к ужасным последствиям, вероятно, он не смог бы выдержать такого груза вины.       Это разрушает. Самоистязание сожалениями разрушает, а Юнги хоть и демон, хоть и больше многих своих собратьев склонен к самоуничтожению, не является мазохистом. И какое бы впечатление ни производили на других его поступки и поведение, все его действия всегда были направлены на то, чтобы выжить. А сожаления не помогают выживать. Они необходимы, они не дают забывать, кем ты являешься на самом деле и чем тебе пришлось пожертвовать, чтобы стать нынешним собой, но их изобилие ломает даже самых могущественных демонов.       Юнги знает это. Юнги видел, как это произошло с Ёнсу, и никогда не хотел стать таким же. Если уж и быть чем-то ведомым, то чем-то хотя бы отделено позитивным, потому что сожаления заводят слишком глубоко в темные и опасные дебри, в которых слишком легко заблудиться и окончательно потерять себя.       Но если и есть что-то, о чем Юнги не может не жалеть, то Чимин, плачущий из-за него – определенно, находится на вершине воображаемого длинного списка его сожалений.       Просто потому что сердце Юнги наливается удушливой тяжестью всякий раз, как он видит это. Просто потому что Чимин никогда по-настоящему не плачет, когда ему самому делают больно, он делает это, только если ему страшно и он чувствует себя разбитым и отчаявшимся. Чимин сильный, на самом деле, он невероятно сильный, поэтому его искренние слезы, не те наигранные, что он часто использует в своих хитроумных махинациях, а подлинные и оттого еще более горькие и безутешные, означают только одно – ему так сильно больно и страшно, что он просто не может себя контролировать. Чимин ненавидит свои слезы, его пугает собственная уязвимость, поэтому он старается не показывать настоящих эмоций. То, что он не может держать себя в руках и контролировать их, всегда говорит о том, что их слишком много, чтобы он мог с ними справиться.       И каждый раз, когда Юнги становится свидетелем срывов младшего, он знает – это его вина. Каждый раз Чимин плачет так из-за него. Потому что о себе он не плачет никогда, себя Чимину никогда не бывает жалко.       Поэтому сейчас, лежа в уже привычной постели в доме Ким Седжина после невероятно утомительной и тяжкой процедуры отделения души от его тела, во время которой он терял сознание так часто, что все эти долгие часы агонии слились для него в одно туманное, окутанное бредовой лихорадкой нечто, Юнги думает только о том, как сильно сожалеет. Сожалеет, что ему приходится заставлять Чимина проходить через все это. Потому что именно Чимину в это мгновение больнее всего. Не Юнги, накаченному под завязку какими-то одурманивающими зельями, что заставляют мысли в его голове двигаться слишком медленно и неохотно, а тело ощущаться совсем чужим, из-за чего оно не реагирует на сигналы мозга. Не Юнги, который уже все для себя решил и сжился со своим решением, а Чимину, что примчался на его отчаянный зов из другого мира только для того, чтобы обнаружить своего хена в полумертвом состоянии с вырезанной из груди душой и новостью о том, что он решил на время убить себя ради любви, которую ему пообещала Вселенная.       Все согласно пресловутому пророчеству. Правда, Юнги не рассчитывал умирать так скоро, но Айю ведь и не уточняла, в какой именно момент он должен будет это сделать, так что технически его запланированная смерть вполне себе подходит под условия предсказания.       Юнги тяжело в данный момент совершать какую-либо мыслительную деятельность, однако даже в таком состоянии, дрейфуя между бодрствованием и успокаивающим падением в спасительную темноту и бесчувственность обморока, он осознает, что, скорее всего, это очень страшно и тяжело. Узнавать подобные новости тяжело, да и еще в таких обстоятельствах. Юнги не знает, как он выглядит со стороны, но интуиция и банальная логика подсказывают ему, что он сейчас по внешним и внутренним характеристикам ближе к мертвому, чем к живому организму. Так что да, скорее всего, его тонсэну очень нелегко в это мгновение.       Он чувствует это по тому, с каким отчаянием Чимин сжимает его холодные ладони, по тому, как дрожат пальчики демоненка, как сгорблена его почти всегда прямая спина. Чимин сидит на коленях у его постели, уткнувшись в тонкое одеяло, аккуратно прикрывающее Юнги, черные, прямые волосы парня разметались по белой ткани, и, несмотря на то, что он не издает ни звука, а выражение его лица не видно, Юнги точно знает, что он плачет в это мгновение. Это очевидно по тому, как дрожат плечи парня, по тому, что он просто не в силах поднять голову, ведь когда Чимину очень больно, он делает все, чтобы скрыть это, словно какой-то постыдный и мучительный секрет. Словно показав кому-либо, насколько ему на самом деле больно, он сделает себе еще больнее.       И Юнги так сильно жаль. Так сильно жаль, что именно из-за него Чимин выглядит таким разбитым, таким беспомощным, таким потерянным и сломленным. Что из-за него Чимин похож на маленького ребенка у постели умирающего родителя. Юнги никогда не хотел видеть его таким, но каким-то образом постоянно доводит до подобного состояния.       В такие моменты Юнги ненавидит себя за то, что демоническая часть его существа не позволяет ему поставить чужое спокойствие превыше своих интересов, что он просто не способен на это. Не будь Юнги таким эгоистом, не желай он всем своим существом счастья и любви, он бы не делал всего этого с Чимином. Он не оставил бы младшего совсем одного, не имея никаких гарантий, что сумеет вернуться.       Не достаточно просто отделить душу и спрятать ее в надежном месте, Юнги отлично знает это. Некоторые демоны умирают, даже если их души остаются нетронутыми. Чаще всего после смерти не возвращаются, и именно поэтому Чимин сейчас так безутешно плачет. Потому что они оба на самом деле не могут сказать, как именно это все закончится и сработает ли безумная затея Юнги.       - Прости, Чимин-а. Твой хен постоянно заставляет тебя волноваться, - произносит Юнги, с трудом заставляя себя поднять руку и положить ее на темную макушку тонсэна.       Тело ощущается деревянным и тяжелым, поэтому движение получается неловким и каким-то странным. Собственный голос кажется ему совсем слабым и хриплым, так что Юнги и сам морщится, когда слышит его, но он все равно утешающе взлохмачивает волосы парня неслушающимися пальцами. Чимин сдавленно выдыхает, и этот звук еще сильнее сжимает кровоточащее сердце Юнги и наполняет его горькой жалостью и сожалением. Юнги не знает, что еще он может сделать, как ему успокоить парня и заставить поверить, что все будет хорошо, если он сам не до конца верит в это.       Юнги с трудом сглатывает ком в горле, и это простое действие болью разливается по всему его телу, напоминая о том, что прошло меньше часа с тех пор, как он лишился своей души. Напоминая, что такие сложные эмоции – не то, что может быть полезно для него сейчас. Грудная клетка кажется непривычно легкой и пустой, магия внутри Юнги ноет и потерянно пробегает по его венам, словно в поисках того, чего в его теле больше нет, и это странное ощущение. Острое ощущение потери и тоски. Юнги не имел ни малейшего представления о том, насколько крепко связана его душа с магией, прошивающей все его существо, пока маленький шарик души не был аккуратно вырезан из него, пока он не увидел собственными глазами молочно-белый туман, клубящийся внутри небольшой, усеянной трещинами и сколами сферы.       Сейчас, отстраненно разглядывая щербатый потолок, слушая полузадушенный всхлипы Чимина и перебирая гладкие, мягкие пряди его волос, Юнги думает о том, что в действительности существует еще так много вещей, о которых он не имеет ни малейшего представления. Так много, что, скорее всего, у него не хватит всей его долгой и насыщенной жизни, чтобы узнать хотя бы половину из них. А учитывая тот факт, что, возможно, он вскоре умрет раз и навсегда, у него может вообще не быть шанса их узнать. Юнги всегда был так сильно занят выживанием, что пропустил очень много вещей, что способен предоставить ему если и не его родной, то хотя бы этот, чужой мир. И кажется, впервые ему становится немного обидно, когда он думает о том, что может так никогда их и не узнать. Это было бы… так печально. Было бы очень печально умереть сразу же после осознания, как же много всего ему хотелось бы сделать.       - Я умру всего лишь на время. Незачем так плакать, Чимин-а, - тихо выдыхает он все тем же слабым, но отчего-то теперь уже совсем мягким, наполненным теплом голосом.       В конце концов, это правда – ни к чему так убиваться. Он всего лишь умрет. Рано или поздно с ним должно было это произойти, пророчество оракула нельзя изменить. Рано или поздно все умирают. И Юнги не исключение. Просто ему придется пройти через эту процедуру несколько раз. И если он справится с этим… если он действительно справится и вернется обратно… будет ли это означать, что он действительно достоин своего счастья?       - Я не хочу… не хочу терять тебя, хен, - половины слов, которые произносит Чимин не слышно, потому что он все также отказывается поднимать голову, и их заглушает одеяло, которое, скорее всего, уже совсем мокрое от его слез, но того, что Юнги удается расслышать хватает, чтобы заставить его через силу усмехнуться.       - Ты же сам говорил, что я из тех, кто может делать невозможное, Чимин-а.       - Это другое, хен! Это… ты же хочешь умереть, хен, - Чимин резко поднимает голову, и лучше бы он этого не делал, потому что теперь Юнги слишком хорошо видит блестящие от слез щеки парня, его полностью серебряные глаза, покрасневший нос и отчаянно дрожащие губы. И это зрелище делает Юнги почти физически больно. Его рука безвольно падает, сейчас он слишком слаб, ему слишком больно, чтобы он был в силах поднять ее еще на несколько сантиметров выше и продолжить успокаивающе гладить Чимина.       Чимин смотрит на него так, будто Юнги уже умер, будто он уже потерял своего хена и остался один в этой Вселенной. Он выглядит таким напуганным, грустным и отчаявшимся, что в Юнги просыпается вполне естественное желание заверить его, что все будет хорошо, забрать себе все его тревоги и страхи, но он знает, что не может этого сделать. Хотя бы потому что сам переполнен собственной болью до краев, в него просто не вместятся чужие эмоции, он просто не в состоянии сейчас поддерживать кого-либо. Но он все равно пытается сделать это. Ведь это Чимин, это его единственный тонсэн, которому нужно сейчас утешение.       - Я вернусь, Чимин. Я вернусь, потому что очень сильно этого хочу, - заверяет он настолько уверенно, насколько только позволяют его сорванные криками голосовые связи. Никто не говорил ему, что отделять душу чертовски мучительный процесс, даже под всеми одурманивающими зельями, которыми напоил его Седжин. Знай Юнги заранее, он попросил бы Седжин заранее связать его. Чимин замирает под его пристальным взглядом и до крови закусывает нижнюю губу, его руки, что все еще сжимают ладонь Юнги, начинают дрожать сильнее. – В пророчестве было сказано, что я буду счастлив, что тот маг сделает меня счастливым, а значит, я не могу умереть, не встретив его.       Юнги не знает, насколько это правда, не знает, не врет ли ненароком в этот момент, но он очень надеется, что прав. Кажется, впервые на своей памяти он надеется на честность Вселенной по отношению к себе. В конце концов, зачем ей врать ему? Зачем обещать нечто, что она не собирается претворять в жизнь? В будущем, которое видела Айю, он был счастлив, в какой-то момент времени это уже произошло, а то, что уже произошло нельзя изменить, ни у кого нет на это сил. Даже у самой Вселенной. По крайней мере, Юнги надеется на это. Он надеется на это не только ради самого себя, но и ради всех, кого заденет его смерть, всех, кто будет горевать, когда его не станет. В этот раз Юнги доверится Вселенной и вверит свою жизнь в ее руки, так что лучше бы ей сдержать свое обещание.       Поэтому, когда спустя несколько человеческих недель он покидает гостеприимный дом Ким Седжина и впервые за долгое время берет в руки свой меч, точно зная, что как только доберется до печати в катакомбах Ёнсу, вскроет себе им горло, Юнги невольно вздрагивает и рассеянно потирает наливающееся болью изувеченное плечо. Почему-то рукоять знакомого и родного оружия, давно ставшего продолжением его руки, сейчас отдает леденящим холодом. Юнги невольно задается вопросом – если он сумеет вернуться, останется ли на его шее такой же уродливый шрам, что красуется сейчас на его плече? Насколько глубокую рану на душе способно оставить собственное самоубийство? Выдержит ли вообще его душа все это или для нее что-то подобное будет слишком? Честно говоря, если она сумеет это вынести, Юнги будет очень удивлен и восхищен.       - Хен… - положив руку, ему на здоровое плечо осторожно зовет Чимин. Юнги вздрагивает от неожиданности и поспешно поворачивается к парню, под глазами которого с досадой замечает темные круги. Чимин выглядит очень болезненно, будто это не Юнги, а именно ему не так давно выдрали душу из груди. Они неторопливо пробираются по горному лесу, что окружает дом Седжина и ищут ближайшую расщелину, через которую они вернутся в родной мир. Они оба знают, что до ближайшего перехода идти слишком далеко, но продолжают медленно идти по лесу, оттягивая время. Это может быть последний раз Юнги, когда доведется увидеть яркую зелень и погулять по лесу. – Ты можешь передумать. Мы найдем другой способ… Тебе не обязательно…       - Другого способа нет, Чимин. Во время смерти высвобождается больше всего энергии. Это самый надежный и быстрый способ, - качает головой Юнги, крепче сжимая рукоять своего меча. Лицо Чимина кривит болезненное и печальное выражение, он упрямо поджимает губы, но, кажется, взгляд Юнги вполне себе красноречиво сообщает ему насколько это гиблое дело – вновь поднимать эту тему. – Я выдержу это, Чимин-а. Я ведь всегда выживаю, как бы сложно это ни было, - Юнги приподнимает уголки губ в успокаивающей улыбке и взлохмачивает волосы парнишки, который по привычке недовольно надувает на это губы и хмурится.       Он выглядит неубежденным, он выглядит печальным и несчастным, но он больше не возвращается к этой теме. Юнги видит, отчетливо видит, Чимину страшно говорить об этом. Ему до ужаса страшно. Поэтому он не отходит далеко от Юнги и не выпускает его из виду, поэтому он то и дело порывисто сжимает его руку, глотая горькие вздохи и до крови кусая губы.       И, может, в этот день Юнги еще и не знает этого, но он оказывается прав. Он выдержит эту смерть, какие бы титанические усилия ему ни пришлось для этого приложить. Он сумеет это сделать. В то время Юнги действительно думал, что отказаться от собственной жизни – самое сложное решение, что ему когда-либо придется принять, и, возможно, так оно и было до определенного момента. Пока он не встретил Ким Сокджина, так оно и было.