stay magic

Глава 1

      Сокджин не знает, сколько проходит времени, он не знает, проходит ли оно вообще, потому что, честно говоря, не совсем осознает, что происходит и существует ли он сам в это мгновение. Сознание как-то странно дрейфует на границе между реальностью и благословенной, равнодушной тьмой бессознательного, в которую он сейчас нырнул бы без всякого сопротивления и сомнения, но что-то настойчиво удерживает его, какая-то мысль на самом краю сознания, какая-то тупая, но слишком отчетливая и ощутимая боль в груди.       Ее недостаточно, чтобы вывести его из странного состояния бездумной, отупляющей прострации, чтобы заставить замершие мысли наполнить его разум, этого недостаточно, чтобы позволить ему хоть что-то почувствовать или хотя бы просто сделать глубокий вздох. Этой боли, что не доходит до его сознания в полном или даже половинчатом объеме, недостаточно, чтобы пробудить Сокджина и заставить что-то сделать или проанализировать случившееся. Все его нервные окончания, все мысли, эмоции и чувства будто парализовало слишком страшное, слишком невероятное и неожиданное понимание, горечью отравляющее его душу, каждую клеточку тела, каждую искру его магии. Сокджин не знает ничего, помимо того, что не способен в это мгновение ни мыслить, ни двигаться, ни чувствовать.       И какая-то часть Сокджина очень благодарна за этот странный защитный механизм его организма. Какая-то часть Сокджина не хочет пробуждаться и проникаться полноценным пониманием произошедшего. Какая-то его часть не хочет обдумывать все это, не хочет ощущать эту зияющую пустоту в своей груди, что разрастается на том месте, где еще недавно привычно и успокаивающе покоился огонек чужой заботливой и утешающей магии. Какой-то слишком подавляющей и напуганной части Джина не хочется вновь проверять и не находить в себе следов уз, что грели Сокджина последние месяцы, не хочется скользить взглядом по чистому запястью и ничего на нем не видеть. Какой-то части Сокджина не хочется осознавать реальность, не хочется сталкиваться с ней, не хочется существовать в ней без…       Какой-то части Сокджина вообще ничего не хочется. Совершенно. Разве что свернуться калачиком, сжать собственную раскрошенную душу в тщетной попытке не дать ей окончательно рассыпаться на части и просто ждать. Ждать, когда это все прекратится. Когда боль уляжется, станет более привычной и терпимой. Он не знает, когда это произойдет и произойдет ли вообще, но это единственное осознанное желание, что прорезает его сознание. Просто чтобы эта боль стала не такой удушающе острой и нестерпимой.       Эта тупая, сверлящая ему затылок и стягивающая сердце жгутом боль, что пусть и с отсрочкой, но все же прорывается через обезболивающий и замораживающий все ощущения и мысли барьер, который его разум сам выставил, пытаясь защитить себя и Сокджина, неспособного сейчас перенести ее. Подсознание Сокджина знает, что он просто не выдержит столько боли, это слишком для него. Это слишком для любого, на самом деле. Иногда, получая ужасные травмы, люди умирают от болевого шока, потому что их организм не справляется с тем невыносимым уровнем страданий, что обрушивается на него. И Джин очень заторможено и отстраненно, но отчетливо понимает какой-то частью своего существа, что может умереть, если позволит этим щитам, оберегающим его хрупкое и уязвимое сейчас сознание, рухнуть. Эта боль сметет его и погребет под собой. Сокджин не сможет спастись от нее, и она просто задушит его, утопит в себе и это… это страшно.       Сам Сокджин не думает, о том, хочет жить или нет. Такие мысли не посещают и не волнуют его совершенно. Его вообще в этот момент ничего не волнует, не тревожит и не беспокоит. Ничего, кроме одного самого важного и болезненного факта, который он просто не может сейчас осмыслить. Который опасно осмыслять. Но ему все еще страшно, он все еще ощущает этот какой-то глубинный, заложенный в нем при рождении ужас перед смертью, и возможно именно он, хоть и с трудом, но удерживает сознание Джина на плаву, не позволяя ему погрузиться в пучину беспросветного и тяжелого отчаяния, в котором так легко затеряться, в котором так просто потерять себя.       Так что Сокджин просто без сил сидит на полу собственной кухни и бессмысленно пялится на свои руки, абсолютно не осознавая ни где находится, ни что происходит, ни что должен или не должен чувствовать. В это мгновение он даже самого себя не осознает. Его зрение размыто, мысли спутаны и молчаливы, а тишина напряженно пульсирует в ушах, сдавливая голову изнутри. Если бы Сокджин хоть что-то способен был воспринять, он бы, наверняка, обеспокоился тем, что по всем признакам у него может пойти кровь носом в самое ближайшее время, но Джина сейчас не существует, он заперт где-то настолько глубоко в себе, что, если бы кто-то захотел убить его в эту секунду, он и это не смог бы почувствовать и осознать. Его разум пребывает в состоянии какого-то вынужденного анабиоза, поэтому не в силах реагировать на какие-то внешние раздражители и опасности. Подсознанию Сокджина, работающему в аварийном режиме, немного не до философии и других бытийных вопросов, оно делает все, чтобы оградить своего хозяина, а заодно и себя, от боли и понимания, а это не самая простая работенка.       Потому что Сокджин в действительности все понимает, хоть и не хочет этого, хоть и пытается стереть это понимание из своих мыслей любыми способами, но…       Сокджин слишком отчетливо понимает, что произошло и насколько все ужасно. А это означает, что лишь вопрос времени – когда тяжесть случившегося навалится на Сокджина и погребет под собой, заставляя осознать и принять себя. Подсознание Джина знает – стоит лишь боли и горю во всем их объеме, что, нарастая, переполняет раздувающееся сердце и скрипящую трещинами душу, достигнуть разума Сокджина, захватить его и переполнить и тогда… Тогда произойдет что-то непоправимое, что-то, что нельзя будет исправить, что-то, отчего Джин никогда не оправится. Подсознание Сокджина знает это и старается уберечь его, но…       Но эти эмоции слишком сильны, слишком подавляющи и их так много. Так много, что вместе они больше похожи на огромное, гигантское цунами, готовое похоронить под собой целые города, смести тысячи жизней, а заодно и утопить Сокджина, заставив его захлебнуться этой болью, от которой ему не будет спасения. И какие бы высокие плотины не пыталось соорудить подсознание Джина, они не способны сдержать что-то настолько могущественное и неконтролируемое, не способны остановить эту надвигающуюся на него огромную волну чувств, которые он не хочет чувствовать и не хочет переживать, с которыми не хочет иметь ничего общего.       Однако ничто не в силах остановить стихию, когда она переполнена желанием уничтожить что-то. Будучи магом, Сокджин отлично это усвоил с годами. И сейчас эмоции Сокджина: его горе, его скорбь, его непонимание, его боль и тоска - желают уничтожить его, и рано или поздно им, наполненным таким разрушительным и беспощадным желанием, удалось бы прорваться через все кордоны и хлипкие заградительные щиты разума мага. Рано или поздно это произошло бы, и Сокджин не в силах был это остановить. Он всего лишь волшебник. А эмоции и чувства сильнее и разрушительнее любой магии. Поэтому, когда это все же происходит в какое-то мгновение, Сокджин совершенно этому не удивляется. Он к этому, конечно же, не готов, но это нисколько его не удивляет.       Маги могут менять мир вокруг себя, преображать физические объекты, искажать реальность, перекручивать правду и делать вещи, которые любой обычной человек назвал бы чудесами, но они ничего не в силах поделать с эмоциями и чувствами. И разве это не иронично? Разве это не делает магию, что не способна спасти своего хозяина от разбитого сердца, не способна восстановить его раздробленную душу, бесполезной? Разве в ней есть хоть какой-то смысл, если она не спасает от душевной боли и страха? Если она не в силах вернуть Сокджину то, что он так неожиданно и несправедливо потерял, есть ли от нее хоть какая-то польза? Если она не может вернуть ему того, кого у него буквально выдрали из груди, не спросив разрешения, не предупредив и даже не объяснив, за что, какой в ней смысл? Почему Вселенная забрала у него Юнги? Почему она хотя бы не предупредила Сокджина, почему не намекнула, что это может произойти, тогда он бы… Он бы что? Он бы… Он бы…       И когда эта мысль резко пронзает сознание Сокджина, плотину его сдержанности прорывает, и все эмоции, все то цунами чувств, что капля за каплей стремительно накапливалось в нем, затапливает его бесконтрольным вихрем, сметающим на своем пути все, абсолютно все. Его здравомыслие, его защиту, за которую он трусливо прятался, не желая признавать, что больше не чувствует в своей груди успокаивающей и родной магии Юнги, что больше не чувствует присутствия Юнги и что ничего, совсем ничего не может с этим поделать – все это рассыпается в прах. И теперь, когда его затапливает всеми этими оголенными, слишком честными, слишком отчаянными и острыми мыслями и эмоциями, что безжалостно режут его сердце, Сокджин больше не может скрываться от реальности. От реальности, в которой Юнги не связан с ним магическими узами. От реальности, в которой Юнги нет.       И это… это такое ошеломляющее, такое болезненное столкновение с правдой, что Джин задыхается и сгибается пополам от боли, впечатываясь лбом в холодный пол и до скрежета сжимая зубы. Это слишком. Мгновение назад он не чувствовал ничего, и это было замечательно, потому что сейчас он ощущает слишком много сразу, потому что сейчас его выворачивает от всего этого пестрого обилия ощущений, которые беспорядочно выкручивают все нервные окончания в его теле и заставляют рой спутанных мыслей верещать и выть в голове.       Всего этого так много, что Сокджина разрывает изнутри. Так много, что Сокджин невольно удивляется, почему его еще до сих пор не разорвало. Если бы Джин мог соображать хоть сколько-нибудь связно, он бы, наверняка, кричал, чтобы хоть как-то выплеснуть из себя все эти чувства и боль, но он не может, у него нет голоса и мыслей воспользоваться им, поэтому эмоции переполняют его, словно воздушный шар, который все продолжают и продолжают накачивать воздухом. Их так много, что это до дрожи пугает. Но их все равно недостаточно, чтобы хоть немного заполнить ту пугающую, страшную и низко гудящую пустоту, что разверзается в душе Сокджина, когда он осознает, отчетливо осознает, что Юнги больше нет не только в его груди, что Юнги вообще нет в этом мире.       Сокджину больно, он ничего не понимает и не может, как бы сильно ни старался, не может взять себя в руки, не может успокоить хоть немного тот эмоциональный ураган, что рвет его в клочья изнутри. Но все это не было бы такой серьезной проблемой. Сокджин мог бы просто свернуться клубочком на холодном полу и оцепенело ждать, когда дыра в его душе немного затянется, чтобы он мог хотя бы на секунду опомниться от этой ослепляющей боли, что мешает ему собраться с мыслями. Сокджин мог бы ничего не предпринимать, дожидаясь, пока буря внутри него не затихнет достаточно, чтобы он мог без опасений подняться на ноги, не боясь, что эти чувства раздавят его, стоит ему только двинуться. Сокджин мог бы оставаться в безопасности собственного дома, мог бы оставаться в беспокоящих, но надежных объятиях неизвестности. Мог бы.       Если бы только он не ненавидел неизвестность и если бы не леденящий страх, что сковывает его мысли и тело. Если бы не дурное, ужасно дурное, откровенно отвратительное предчувствие беды, которое своими склизкими, липкими лапами обволакивает его душу. Если бы не убеждение, что всему этому должно быть объяснение и он обязан его найти, Сокджин, возможно, не смог бы отыскать в себе сил с трудом выровнять сбившееся дыхание и заставить себя медленно вдыхать и выдыхать горячий и плотный, застревающий в горле воздух.       Сокджин даже не хочет предполагать, что именно могло произойти с Юнги, не хочет даже думать, что означает его отсутствие в этом мире, не хочет находить подтверждение кошмарным предположениям, наводняющим его голову. Сокджин ощущает почти парализующий страх от мысли, что его самые худшие измышления могут оказаться правдивы хотя бы наполовину, ведь он знает, его сердце уверено, что Юнги не бросил бы его по собственной воле. Юнги не сделал бы ничего подобного потому что… Он любит Сокджина. И ничего из того, что делал Юнги до сих пор, не дает довода думать, что у него могло возникнуть желание не быть с Сокджином. К тому же, Юнги, даже если бы захотел, не оставил бы его так. А значит, есть лишь одна причина, по которой демона сейчас нет рядом.       Лишь одна. И все существо Сокджина противится необходимости находить ей доказательства. Сокджин так сильно боится найти ей доказательства.       Лучше бы Юнги просто бросил его, разорвал контракт и сбежал обратно в свой демонический мир, это куда лучше, чем… Но Сокджин знает, все в нем знает, что Юнги так не поступил бы. И это понимание болезненно скручивает сердце Джина и надламывает его душу, хотя она и без того ощущается безвозвратно сломанной. Сокджин отчетливо чувствует, как в ней образуется новая глубокая трещина, и невольно задается вопросом, сколько их уже в ней есть на данный момент. Если бы он сейчас вырвал ее из своей груди, какой его душа предстала бы перед ним? Развалилась бы на части, едва оказавшись в его ладони, как разваливается в этот момент в его груди?       Судя по его ощущения, именно это и произошло бы. Если его душа с противным треском ломается в это самое мгновение от одной только мысли, что Юнги действительно мог умереть, она пылью рассыпалась бы в его руках, вынь он ее на свет.       Сокджин не хочет проверять, насколько его догадки близки к истине, не хочет, но… Он должен. Он должен убедиться. Он не может не убедиться. Он не в силах будет поверить в это, пока не убедится, пока не найдет доказательства, пока… Пока не увидит хотя бы тело Юнги. Он знает, что демоны не оставляют после себя тел, но все равно… Пока он не найдет какое-нибудь неопровержимое, железобетонное доказательство, которое не сможет оспорить, Сокджин не станет верить тому тихому, полному заразного страха голосу, что нашептывает ему страшные вещи в это мгновение. Он не хочет верить ему, даже если других объяснений тому, как именно их связь оборвалась, и тому, что он вообще больше не чувствует Юнги, у Сокджина просто нет.       Это единственное логичное объяснение всему, но он просто не может в него поверить. Сокджин не знает, как существовать дальше, если решится поверить в него.       Но, если так подумать, в этом нет никакого смысла. Как это могло произойти с Юнги так внезапно, как… Ведь Юнги не мог так с ним поступить. Ведь Юнги… это же Юнги. Он слишком упрямый, чтобы просто взять и умереть, оставив Сокджина одного. Он просто не мог этого сделать. Потому что Юнги не умеет сдаваться, не в чем-то подобном. Юнги не позволил бы убить себя. Нет, не позволил бы. Он не…       Сокджин до белых пятен перед глазами зажмуривает веки и до крови закусывает губу, он не чувствует боли, все ресурсы его организма направлены на сдерживание собственных эмоций, поэтому он не в силах сейчас воспринимать физическую боль или понять, что причиняет ее себе. А даже если бы он был способен это воспринять, ему не было бы до этого никакого дела. И, возможно, поэтому он не сразу ощущает настойчивое и почти болезненное прикосновение к своему плечу, не сразу понимает, что его упрямо трясут за это самое плечо и пытаются поднять его голову, что до сих пор не отрывается от пола. Поэтому он не слышит, как кто-то зовет его по имени, и даже не чувствует воздействие чужой обеспокоенной магии, на которую его собственный дар реагирует предсказуемо враждебно и раздраженно. Ему просто не до этого. Совершенно не до этого. Он слишком поглощен своими эмоциями и мыслями, чтобы воспринимать что-то извне.       Однако, когда чужая магия решительно жалит его своим инородным теплом, игнорировать которое в какой-то момент становится просто невозможно, Джин резко и изумленно вздрагивает всем телом, словно его ударяет разрядом тока. И, по сути, так оно и есть. Чужая магия, какими бы благими намерениями она ни была пропитана, никогда не уживалась с его даром, а сейчас, когда все его естество напряжено до предела и поглощено эмоциями, магия Сокджина реагирует особенно бурно и чувствительно.       И это не только физически больно, но и морально, потому что подобная реакция собственного организма становится лишним напоминанием, что магия, чье прикосновение Сокджин сейчас ощущает на себе, не имеет к Юнги никакого отношения. Ведь только магия Юнги никогда не причиняла ему боль. И Сокджин так сильно, так сильно скучает по ней уже сейчас. И так сильно, до ужаса боится не ощутить ее тепла вновь. Он… он просто… не может быть такого, чтобы у него больше не было такой возможности. Просто не может. Это же… так несправедливо. Он ведь… Сколько раз Сокджин сказал Юнги, что любит его? Кажется, всего несколько. Почему он не говорил этого чаще? Почему он…       Очередные искры чужеродной магии, что болезненным жаром опаляют его вены, заставляют Джина рывком поднять голову и невольно поморщиться, от этого простого движения его мозг взрывается от боли. А вместе с болью приходят и звуки, об отсутствии которых он и не подозревал, однако он сразу же понимает, что это не те звуки, которые ему, честно говоря, хотелось бы слышать. Он предпочел бы продолжать существовать в этой звенящей, наэлектризованной тишине, в которой, казалось, нет ничего кроме него самого и его мыслей. Но даже в это самое мгновение он понимает, насколько это губительно - находиться в ней слишком долго. Сокджин знает, что порой нет ничего хуже и опаснее собственных мыслей, особенно когда помимо них у тебя ничего больше нет.       - Хен! Хен! Пожалуйста, хен, не надо. Остановись, - раздается знакомый бархатистый голос, который сейчас откровенно дрожит и ломается от беспокойства, переживаний и, кажется, даже отголоска слез.       Тэхен. Это голос Тэхена. И когда Сокджин узнает его, он чувствует, как невольно чуть расслабляется в руках младшего и какой-то судорожный, заполошный выдох обжигает ему губы, срываясь с них. Ох, его тонсэн, скорее всего, так испугался, найдя его в таком состоянии. Это нехорошо, совсем нехорошо.       Сокджин не знает, что Тэхен здесь делает, но это и не важно. Знакомый голос, заставляет Джина осторожно выдохнуть ту боль, что вызвала в нем чужая магия, и медленно сглотнуть сухим горлом, игнорируя в процессе солоновато-горький привкус невыплаканных, застрявших где-то посреди груди слез. Тэхен знает, что Сокджин плохо реагирует на чужеродную энергию, он не стал бы пытаться предавать ему свою магию, если бы не был действительно напуган его состоянием. Видимо, Сокджин действительно довольно долгое время не подавал никаких признаков жизни и не откликался на его зов. И внутренний голос сразу же услужливо подсказывает Джину, что у провидца были все основания пугаться. Не каждый день находишь своего хена на полу его собственной кухни, не каждый день ты не можешь дозваться его или растормошить. И Сокджин даже представить не может, как выглядит со стороны сейчас, скорее всего, совсем плохо, раз в голосе Тэхена слышится такое отчаяние.       Так что в сердце Сокджина впивается знакомое чувство вины перед младшим, заставляя мага немного прийти в себя и стряхнуть с плеч все эти тяжелые эмоции и удушливый, замораживающий страх, что сковывали его до сих пор. Что бы Сокджин ни чувствовал, как бы ни был сбит с толку, напуган и откровенно вывернут наизнанку эмоциями и опасениями, он не может игнорировать свои обязанности хена. Он не может заставлять своих младших волноваться за него, он не может оставить свою семью, не может забыть о существовании дорогих ему людей, которые нуждаются в нем и всегда будут нуждаться. Как бы тяжело ему ни было, он не может себе этого позволить. Сокджин просто… не так устроен. Он обязан заботиться об этих детишках, он ведь обещал это себе. Даже будучи в таком состоянии он должен находить в себе силы на подобное.       Поэтому, когда Тэхен так отчаянно, с откровенно паникующими нотками в голосе зовет его, до боли сжимая плечи старшего, Сокджин просто не может инстинктивно не потянуться к нему в естественном для себя желании успокоить и заверить, что он в порядке. Даже если это неправда. Даже если в большем беспорядке, смятении и ужасе Джин чувствовал себя разве что у постели умирающего наставника десятки лет назад. Это просто то, что он должен сделать. Он не может позволить голосу Тэхена звучать так надломлено и испуганно, поэтому встряхивает головой и пытается для начала как следует сконцентрироваться на Тэхене.       Сокджин медленно, заторможено моргает, в глазах отчего-то все рябит, словно… Словно он потратил очень много магии и сил. Он сосредотачивает взгляд на перекошенном от волнения лице Тэхена, который, нахмурив свои густые брови и решительно сжав челюсти, буравит его серьезными, но тревожно мерцающими глазами. Если бы не фиолетовые блестки, летающие вокруг парня испуганной пыльцой, Сокджин может быть даже и поверил бы, что младший сейчас не паникует, а лишь сильно взволнован и обеспокоен. Но Тэхен продолжает сжимать его плечи и настойчиво вглядываться в лицо, словно пытаясь найти в нем что-то, так что Сокджин чуть хмурится и поднимает взор, осматриваясь вокруг, и…       Ох… Так вот оно в чем дело. Вот почему Тэхен так напуган. Теперь все становится понятнее.       Сокджин почти безучастно скользит взглядом по стенам своей кухни, отстраненно рассматривая глубокие, черные, будто обожженные изнутри трещины, пересекающие кремового цвета плитку и белую краску, и оглядывая перевернутые ящики и разбитую посуду, осколки которой усеивают пол вокруг него. Его кухня не была такой, когда он вошел в нее… какое-то время назад. Сокджин как-то судорожно сглатывает сухим горлом, силой проталкивая заряженный электричеством его родной магии воздух, который кажется таким вязким и тяжелым, что им становится невозможно дышать. Краем сознания Джин удивляется про себя, как Тэхен вообще может сидеть рядом с ним сейчас. От Сокджина, скорее всего, буквально отскакивают искры и фонит магией, которую он просто не может контролировать.       Кухня разгромлена и выглядит сейчас так, будто кто-то прошелся и хорошенько помахал вокруг битой, старательно уничтожая и разбивая все, до чего можно было дотянуться и что способно было разбиться. И это, честно говоря, очень странно. Сокджин не помнит, чтобы у него когда-либо случались такие разрушительные и спонтанные выбросы магии, он не помнит, чтобы его дар вел себя подобным образом, даже в детстве, когда он не умел управлять им в должной степени. Сокджин не помнит, чтобы когда-либо бывал прежде в насколько неадекватном состоянии, что совершенно терял контроль над собственной магией, и она начинала вести себя настолько своевольным и непредсказуемым образом. Даже, когда не стало его наставника, он не погружался так глубоко в пучину собственного горя и отчаяния. Он был переполнен виной и сожалениями, ему было больно, но его магия не уничтожала все вокруг себя, поглощенная его чувствами. Даже в моменты особенно тяжелых помутнений, она не делала ничего подобного. Потому что главным приоритетом для магии всегда является ее хозяин и его сохранность и безопасность, но… не похоже, что сейчас его магии есть до этого какое-то дело, что просто… противоестественно. Кажется… кажется, его магия любит Юнги гораздо больше, чем своего непосредственного владельца. Что ж, признаться честно, Сокджин не может злиться на нее из-за этого.       Сокджин опускает глаза на собственные ладони, и да… С его красных, покрытых свежими ожогами пальцев продолжают неконтролируемо срываться искры его магии, которые, скорее всего, болезненно жалят кожу его рук. Сокджин не может сказать наверняка, насколько все плохо, потому что не чувствует в это мгновение физической боли, его перегруженное эмоциями сознание все еще не в состоянии воспринимать внешние раздражители, но просто глядя на свои руки, он может сказать, что ему будет очень больно, когда его шок пройдет. Да, ему точно будет очень, очень больно, когда он будет в силах осознать всю эту боль.       Джин прерывисто выдыхает и поспешно сжимает руки в кулаки, заставляя золотые искры с шипением впитываться в обожженную кожу ладоней. Он разнес собственную кухню, даже не осознавая этого, и настолько потерял контроль, что навредил самому себе, а значит, он может случайно причинить боль и Тэхену. Сокджин не может позволить этому случиться. Его страх за Юнги и отчаяние – не оправдание для того, чтобы причинять боль кому-либо другому, тем более самым близким людям.       Поэтому Сокджин закрывает глаза и пытается успокоиться. Он впивается ногтями в покалеченные ладони, но это не помогает, магия продолжает бурным потом стекать с кончиков его пальцев, он чувствует, как она мечется и раздраженно циркулирует в его теле, пытаясь выплеснуться в мир, но не находя выхода, что заставляет его кровь напряженно вибрировать и нагреваться в жилах. На мгновение или два Джину кажется, что она вот-вот закипит. Надо же, пока он был в состоянии вынужденно оцепенения он и не замечал, как воинственно настроена его магия. Но Сокджин понимает, почему она все это делает и что именно ею движет. Почему она так непреклонна и упряма, почему так напугана и обеспокоена. Он понимает, почему впервые в жизни она его не слушается.       В конце концов, магия всегда является отражением желаний и потребностей своего носителя. Она разнесла его кухню, потому что он сам захотел что-нибудь уничтожить. Она пренебрегла его безопасностью, потому что ему самому сейчас на нее наплевать. Она не может успокоиться и продолжает нетерпеливо вырываться в мир, потому что пытается выполнить желание Сокджина.       Она ищет. Она ищет Юнги. И ей невыносимо больно оттого, что она не может его найти, оттого, что его нет рядом и нет нигде, где бы она ни искала. Она растеряна и сбита с толку не меньше, а может даже и больше, чем Сокджин, потому что в отличие от него у нее нет и не может быть соображений о том, что именно могло случиться. И в то же время, она пропитывается страхом Сокджина и пытается всеми силами защитить его от любой угрозы, даже той, которой сама не видит. Ее поведение – просто визуализация желаний и спутанных чувств и мыслей Сокджина, даже если ни он сам, ни она не понимают их. И в момент, когда разум Сокджина помутился, его магия решила сделать то, чего он искренне, всей своей душой желал. Избавиться от страха и найти Юнги.       Сокджин резко вздрагивает, когда чувствует, как Тэхен отпускает его плечи и очень осторожно, явно боясь причинить своими прикосновениями ему боль, обхватывает искалеченные руки старшего своими ладонями. Сокджин хочет через силу улыбнуться, хочет сказать, что ему пока совсем не больно, хочет сказать хоть что-то, что разгладило бы эту хмурую и печальную складку, что залегает между бровями парня, но у него не получается сделать ничего из этого. Его губы отказываются двигаться, а легкие и голосовые связки работать должным образом, чтобы он мог произнести какие-либо звуки, так что он даже особо и не пытается. Вряд ли Тэхен поверил бы ему, даже если бы он сумел что-то выдавить из себя. Судя по тому выражению его лица, с каким друг осматривает его ладони, он точно не купился бы на браваду Сокджина. Даже сам Сокджин на нее сейчас не купился бы.       По идее, его руки уже должны были начать заживать, но Сокджин не чувствует боли, и, возможно, поэтому его магия и не спешит его излечивать. А, возможно, Сокджин просто сам не хочет излечиваться. Возможно, ему нужно прочувствовать физическую боль, чтобы хоть как-то отвлечься от пустоты в груди и слишком отчетливого понимания, насколько это неправильно - не ощущать присутствия Юнги рядом. Сложно сказать.       И вместо того, чтобы думать над всеми этими слишком сложными вещами, Джин делает над собой усилие и открывает рот, чтобы предупредить младшего, сказать ему, что сейчас, когда его магия нестабильна, Тэхену не стоит его трогать, но провидец опережает его и, глядя Сокджину прямо в глаза, произносит решительным и настойчивым тоном:       - Я знаю, что произошло с Юнги-хеном. И я знаю, что он вернется к тебе. Поэтому, пожалуйста, прекрати, хен. Не делай себе больно, прошу тебя.       Сокджин чувствует, как воздух в его груди замирает, а рот приоткрывается в попытке выдохнуть, но у него ничего не получается, его легкие просто не работают так, как должны работать, они застывают на месте так же, как и его сердце. Он поспешно моргает, слова Тэхена с каким-то запозданием оформляются в его голове, и, кажется, все никак не желают приобретать хоть какой-то смысл, поэтому он просто смотрит на провидца, широко раскрыв глаза, что, видимо, не самая адекватная и ожидаемая реакция, потому что выражение лица Тэхена становится еще более озабоченным и взволнованным, чем было ранее.       Парень хмурится и взволнованно сжимает руки Сокджина, сильнее надавливая на кожу, и тогда… да именно в этот момент Джин, наконец-то, чувствует такую долгожданную боль. Будто кто-то щелкает выключателем и в его голове, включая тот отдел его мозга, что отвечает за процесс восприятия боли. Он морщится от резкого, жалящего жжения и рези в ладонях и с трудом сдерживается, чтобы не зашипеть сквозь зубы проклятия, но поспешно отмахивается от этих неприятных ощущений, потому что это сейчас не важно, что более важно так это...       - Что? О чем ты… - бормочет Сокджин, встряхивая головой в попытке заставить себя собраться с мыслями и сосредоточиться на Тэхене и его словах. Откуда он вообще может… У Сокджина уходит несколько секунд на то, чтобы понять, что именно Тэхен имеет в виду. – Ты… Тэхен-а, у тебя было видение? – судя по тому, как младший вздрагивает от неожиданности, Сокджин слишком резко придвигается ближе и слишком крепко цепляется за его запястья. Но Сокджин ничего не может с собой поделать. Если Тэхен знает, что происходит, если он знает, где Юнги, если у него есть хоть какие-то ответы… - Что… что произошло с Юнги? Где он?       Сокджин слышит, как тараторит, слышит, как ломается и трещит его голос, он слышит все это, словно со стороны. Он звучит жалко, он звучит разбито и уязвимо. Он звучит так, будто от ответов Тэхена зависит вся его жизнь. И, вероятно, так оно и есть. Сокджин знает, что пугает этим провидца, он и сам себя пугает в этот момент, но он не может сдерживать себя, просто не может.       - Он же не… он не… пожалуйста, скажи, что он все еще… - умоляюще шепчет Джин, но глаза Тэхена начинают светиться таким острым сочувствием, что он невольно замолкает, голос окончательно отказывает ему, и единственное, что Сокджин может сделать – это из последних сил пытаться дышать. Потому что если он не будет этого делать, он умрет. Ему понадобиться для этого гораздо больше времени, чем обычного человеку, но все же…       - Хен… - Тэхен выглядит так, будто ему физически больно смотреть на него, когда выдыхает это, и Сокджин чувствует, как его и без того тяжелое от боли сердце опускается еще ниже в груди. Он почти уверен, что оно сломает ему ребра, если продолжит в том же духе. – Я расскажу тебе все, что знаю, но тебе нужно… тебе нужно встать… здесь повсюду осколки, - Тэхен закусывает губу и спешно оглядывается вокруг, словно пытаясь понять, что ему делать и куда можно усадить его хена. – Тебе нужно выпить успокаивающих зелий, твоя магия… она нестабильна. Ты… тебя всего трясет, хен.       Сокджин несогласно и упрямо качает головой и сильнее сжимает пальцы на запястьях Тэхена, решительно отвергая его слова. Он знает, отлично знает, насколько он сейчас не в порядке, он осознает это гораздо лучше, чем Тэхен может себе представить, но разве сейчас это имеет хоть какое-то значение? Разве важно, в каком он состоянии? Скорее всего, своей несдержанностью он делает парню больно, потому что совсем не рассчитывает силы, но Джин слишком взволнован и напуган, чтобы беспокоиться об этом, поэтому и не думает ослаблять хватку. Ему нужно видеть глаза Тэхена. Тэхен умеет притворяться, умеет играть, но в такой ситуации он не сможет этого сделать, его глаза не смогут солгать в это мгновение, Сокджин знает это. Потому что Тэхен понимает – если сейчас он солжет, это принесет его хену только больше боли потом. Тэхен не стал бы так с ним поступать, как бы сильно ни любил.       - Наша связь разорвалась, и я больше не чувствую его магию. Я вообще ее не чувствую. Скажи мне, Тэхен-а… - Сокджин с трудом сглатывает, это усилие царапает его горло изнутри, но он не отводит взгляда, настойчиво глядя в умоляющие и очень грустные глаза провидца. И Сокджин понимает, понимает, что Тэхен молча просит его не задавать вопроса, который он и сам не хочет задавать, который ему страшно задавать. Но Сокджина всегда слишком сильно пугала неизвестность, и сейчас этот страх заставляет его губы двигаться вопреки его желанию. – Он… его больше нет?       Тэхен моргает раз, затем еще несколько, явно пытаясь прогнать наворачивающиеся слезы, что поблескивают в уголках его глаз, затем отворачивается и резко выдыхает, словно набираясь смелости. Он кусает нижнюю губу и невидяще рассматривает усеянный осколками разбитой посуды и стекла пол, которые тускло подсвечиваются лучами утреннего солнца, что равнодушно светит через окно кухни. Сокджин не уверен, но что-то подсказывает ему, что, когда он оказался в этой комнате, за окном только начинало рассветать. Значит, прошло примерно полчаса-час? Сокджину казалось, что минуло несколько часов. Время превращается в такую относительную величину, когда переживаешь какие-то внутренние потрясения.       Они оба с Тэхеном вздрагивают, когда в глубине квартиры неожиданно раздается трель звонка. Сокджину приходится потратить несколько долгих мгновений, чтобы понять, что это звонит его телефон. Почему-то звук кажется таким инородным и неправильным, словно напоминание из другого мира.       - Это, скорее всего, Хосок, - проговаривает Тэхен как-то глухо и напряженно, отчего его голос звучит ниже обычного. – Ритуал Ан Хёвона сорвался, и весь город накрыло взрывной волной от магии, ему, наверняка, нужна помощь.       - Ан Хёвон? Что… - непонимающе хмурится Сокджин, но Тэхен не дает ему договорить, он поднимается на ноги и настойчиво тянет Джина за руки, побуждая встать.       - Но это может подождать. Хен, давай, для начала присядем где-нибудь, говорить на полу не очень удобно, - когда Сокджин не двигается с места и лишь сильнее хмурится, Тэхен тяжело вздыхает и как-то почти обессилено качает головой. Он выглядит очень расстроенным, и когда солнечный свет особенно удачно освещает его лицо, Сокджин видит темные мешки у него под глазами и следы недосыпа. – Хен, я не увиливаю. Обещаю, что расскажу тебе все, но только после того, как ты устроишься на своем диване и выпьешь крепкий чай с огромной дозой успокоительного.       Тэхен звучит более чем искренне, но это нисколько не убеждает Сокджина, потому что ему нужны ответы сейчас. Что если Юнги нужна помощь в этот самый момент? Что если у них нет времени на разговоры? Что если, промедлив, Сокджин потеряет возможность вновь увидеть своего демона? Он и без того неизвестно сколько времени провел в прострации, пораженный самим фактом того, что их контракт был разорван и он больше не может ощущать присутствия Юнги.       Лицо Тэхена становится совсем уж несчастным, кажется, еще немного и он действительно разрыдается, Сокджин смотрит на него снизу вверх и видит, как трясется нижняя губа парня, как он судорожно сглатывает, и невольно чувствует, как смягчается. Тэхен не из тех, кого легко вывести из равновесия, но похоже Джин в этот момент выглядит действительно плохо. Настолько, что Тэхену больно на него смотреть. И это заставляет сердце Сокджина налиться более привычной и знакомой эмоцией, немного разбавляющей тот темный водоворот чувств и ощущений, что закручиваются в его душе сейчас. Он чувствует сожаление и вину за то, что является причиной расстройства младшего. И Сокджин неосознанно цепляется за это чувство, потому что оно лучше и привычнее всего того страха перед неизвестным, что разрывает его изнутри, оно лучше, потому что является чем-то привычным, чем-то с чем Сокджин умеет справляться. А сейчас ему нужно что-то, с чем он умеет справляться, ему нужно хоть что-то, что он силах был бы контролировать. Хоть что-то.       - Хен, пожалуйста, - просит, действительно просит Тэхен, и Сокджину почти стыдно за то, как отчаянно и потерянно блестят глаза младшего, и за все те пурпурные блестки, что начинают виться вокруг провидца. – Юнги-хен попросил позаботиться о тебе, я не могу его подвести. Пожалуйста, хен.       - Попросил? Он… он знал, что что-то произойдет? Он… - растерянно спрашивает Сокджин, а затем его прошивает понимание, которое заставляет его глаза широко распахнуться. – То твое видение… оно было об этом, - медленно произносит он, кивая собственным словам. – Ты сказал Юнги, но он… Почему он ничего мне не сказал? – Джин спешно облизывает пересохшие губы. В противоположность тому неохотному и заторможенному течению, с которым текли его мысли не так давно, сейчас они, наоборот, ускоряются, словно пытаясь наверстать упущенное время, что Сокджин провел в бездумном оцепенении, не размышляя и не осознавая ничего. – Разве что… это нельзя было изменить?       Сокджин так и не дожидается ответа, потому что Тэхен решительно сжимает челюсти, хмурится и с силой, которой Джин от него не ожидал, требовательно тянет старшего за руки, заставляя приподняться с пола. Сокджин удивленно выдыхает, когда провидец молча помогает ему удержаться на подрагивающих ногах и настойчиво ведет прочь из разгромленной кухни. И, возможно, Сокджин, будь он в порядке, возмутился бы таким слишком вольным обращением с собой, но он не в порядке от слова совсем, поэтому безропотно позволяет Тэхену довести себя до гостиной и усадить на диван. Тэхен взмахом руки материализует из воздуха цветастый плед, сотканный из разноцветных лоскутов, и заворачивает в него Сокджина, словно пытаясь согреть. Что сам Сокджин считает странным, ведь ему совсем не холодно, но он и это сносит молча, продолжая выжидающе буравить провидца нетерпеливым взглядом, который тот невозмутимо игнорирует.       Вместо того, чтобы отвечать на его вопросы, Тэхен вновь, но уже гораздо внимательнее осматривает красные ладони Сокджина, которые отчего-то не спешат заживать, даже несмотря на то, что Джин уже сумел обуздать свою магию, и теперь она не вырывается из него неконтролируемым потоком и не сметает все на своем пути. Возможно, она просто не считает его лечение первостепенной в данный момент задачей, и, честно говоря, Сокджин с ней согласен. Это может подождать. Все, на самом деле, может подождать.       Но, похоже, в этом доме только Сокджин и его магия считают подобным образом, а вот Тэхен придерживается совсем иного мнения. Он озабоченно сводит густые брови вместе и расстроено покачивает головой, из-за чего его темная челка волнистыми прядями закрывает грустные глаза. Спустя мгновение в его руке появляется пузырек с лечебной мазью, Сокджин сразу же распознает собственное творение по этикетке, форме пузырька, внешнему виду и запаху мази. Это очень предусмотрительно со стороны Тэхена – не пытаться залечить раны Сокджина своей магией, которую тот не сможет принять, а прибегнуть к альтернативному способу лечения, пусть и более длительному. На самом деле, Сокджин уже и не помнит, когда последний раз лечился с помощью своих мазей. Разве что в те периоды, когда по тем или иным причинам исчерпывал запасы своей магии и не мог ею воспользоваться. Сокджин уже не в первый раз задумывается над тем, как же сильно он все-таки зависит от своей магии.       На сей раз Сокджин без вопросов и споров протягивает младшему ладони, потому что понимает, что чем быстрее парень убедится, что Джин в достаточно стабилен, чтобы быть в состоянии вести диалог, тем скорее они перейдут уже непосредственно к самому важному на данный момент. Порой Тэхен бывает невероятно упрям и непоколебим, и выражение его лица в данный момент подсказывает Сокджину, что это как раз один из тех случаев, когда он не отступится от своего. Только когда Тэхен принимается осторожно распределять мазь по пораженным участкам кожи его ладоней, Сокджин замечает, как сильно трясутся его руки. Тэхен был прав. Его бьет нервная дрожь. А он и не замечал. Как и не замечал, как сильно повреждены его ладони. Некоторые ожоги довольно глубокие и выглядят очень болезненно. Они и ощущаются очень болезненно, особенно когда Тэхен, пусть и бережно, но прикасается к ним, накладывая мазь.       Телефон в спальне Сокджина требовательно верещит еще несколько раз, и сам Джин даже не обратил бы на него внимания, но, кажется, Тэхена довольно сильно напрягает звук, потому что он, в конце концов, сдается и достает собственный мобильный из кармана штанов. Он набирает чей-то номер, зажимает трубку между ухом и плечом и в таком странном положении продолжает аккуратно обматывать руки Сокджина материализованными из воздуха бинтами. Сокджин более чем убежден, что и они из его личной аптечки. Как и любая работа с деталями, у Тэхена более чем отлично получается наложить повязку. Он даже умудряется сделать красивый бантик, фиксируя бинты. Сокджин слабо приподнимает уголок губ, когда привычная мысль о том, что у него самого такие вещи никогда не получались аккуратными и симпатичными, невольно посещает его голову.       - Намджун-а, Хоби ведь с тобой сейчас? – тем временем говорит Тэхен в трубку. Тон его голоса звучит уже совсем ровно, что Сокджин воспринимает как явный признак того, что парень за это короткое время также сумел немного успокоиться и взять себя в руки. – Скажи ему, чтобы он прекратил названивать Джин-хену. Мы прибудем к вам позже, - он молчит мгновение, явно слушая ответ. Сокджин легко может услышать Намджуна, он сидит совсем рядом, но он не прислушивается к их разговору, и без того вполне живо представляя себе, что именно мог сказать на это оккультист. – Мы расскажем позже. И еще… вы можете постараться сдержать магов на какое-то время? Думаю, Джин-хен захочет лично осмотреть кабинет Ан Хёвона, - Тэхен кидает на Сокджина какой-то странный взгляд и почти сразу же отводит глаза, что заставляет мага напрячься.       Ему не нравится мысль, что он может захотеть вновь оказаться в доме этого человека, и еще больше ему не нравится думать, что вся эта волна магии и Ан Хёвон каким-то образом могут быть связаны с Юнги и его исчезновением, но Сокджин сдерживается и не спрашивает, зная, что Тэхен не ответит ему сейчас. Он лишь морщится и тихо шипит себе под нос, когда бинты соприкасаются с обожженной кожей его рук, Сокджин не понимает, действительно не понимают, как люди терпят что-то подобное без помощи магии.       Тэхен заканчивает разговор с Намджуном, тщательно оборачивает в бинты вторую руку Джина и, внимательно оглядев свою работу, удовлетворенно кивает самому себе. После чего он на несколько минут оставляет Сокджина в одиночестве, а сам уходит, чтобы поставить чайник и попытаться немного привести в порядок кухню. Сокджин сомневается, что у него получится, и ему, конечно, не терпится выслушать все, что Тэхен знает, но он вновь без слов отпускает парня, понимая, что, вероятно, провидец не так уж сильно и не прав. Вероятно, Сокджину действительно не помешает выпить немного успокоительного зелья. Возможно, и самому Тэхену нужно несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.       Тишина, что наваливается на него, после ухода младшего, кажется почти оглушающе громкой. Сокджин с невольным облегчением выдыхает, когда улавливает звуки возни Тэхена на кухне, сообщающие, что помимо него в доме действительно сейчас есть кто-то еще. На мгновение или два Сокджин даже может представить, что это… Но нет, он не позволяет своим мыслями свернуть в эту сторону. Потому что, если он начнет думать в подобном ключе, то уже не сможет остановиться и впадет в то же состояние, в котором его нашел Тэхен. А это никому и ничем не поможет.       Сокджин плотнее заворачивается в плед и утыкается взглядом в собственные колени. Ему действительно становится холодно. Но он знает, что одеяло не поможет ему решить эту проблему. Это не из-за температуры в комнате, просто… Раньше магия Юнги всегда грела его изнутри, ее было немного, это был небольшой огонек, сонным котенком свернувшийся у него под сердцем, но его хватало, чтобы Сокджин никогда не чувствовал себя одиноким и потерянным. Его хватало, чтобы всегда напоминать Сокджину, что он не один и ему есть на кого положиться. Этого хватало… А теперь у него нет даже этой крупицы магии Юнги. Сокджин не может понять, почему Вселенная не могла оставить ему хотя бы это? Зачем быть настолько жестокой? Это его наказание за убийство наставника? Напоминание, что он не достоин быть счастливым? Но почему тогда страдать должен именно Юнги? Почему ей просто не мучить Сокджина, почему…       Джин прячет трясущиеся руки под плед, откидывается на спинку дивана и запрокидывает голову. Когда он смотрит в потолок, глаза жжет не так уж и сильно, а дышать становится чуть-чуть легче. Самую малость, но все же. Когда он смотрит в потолок, то не натыкается взглядом на что-то, что возвращает его мыслями к Юнги, а все, абсолютно все наводит его на мысли о нем. Все в этой квартире дышит Юнги и напоминает о нем, потому что Сокджин не может представить это место, не может представить этот дом без него. Когда он перестал воспринимать эту квартиру, как место, где живет он один? Когда понял, что хочет провести с Юнги свою личную вечность? Когда признался самому себе, что любит его? Когда решил, что может изменить немного обстановку, чтобы им обоим было здесь комфортно? Когда согласился заключить с демоном контракт? Когда впервые подумал, что Юнги очень подходит этому месту? Когда ему впервые пришла в голову мысль, что он хотел бы, чтобы однажды Юнги смог назвать его своим домом?       Оказывается, Джин отвык быть один в своей квартире, отвык от тишины, которая еще никогда не казалась ему такой пустой и пугающей, такой неправильной и давящей. Юнги не производил много шума, не привлекал к себе много внимания, но его присутствие всегда отчетливо ощущалось, в какой бы части дома он ни находился. Сокджин просто чувствовал его, знал, что Юнги где-то рядом, что стоит ему только позвать и демон появится у него за спиной, напугав своим бесшумным перемещением. Сокджин всегда знал, что не один, что впервые за десятки лет не один. И теперь Сокджин не знает, что ему делать, когда он не ощущает больше подобной уверенности. Он не знает, что ему делать с собой в этой пустой и холодной квартире. Она никогда не казалась прежде такой, но теперь… видится такой безжизненной и незнакомой, такой… чужой.       Сокджину не по себе, это кажется таким неправильным – то, что Юнги сейчас нет в их квартире. Это кажется таким неправильным, что Юнги нет рядом с ним, что Сокджин не чувствует его уверенного и успокаивающего присутствия, его умиротворяющего и согревающего тепла, не слышит его немного шаркающих шагов и спокойного, размеренного голоса. И Сокджин не знает, что делать с этим беспокойством, что клубится в его груди от сознания неправильности всего происходящего.       Сокджин не знает, просто не знает, как существовать в этом мире без тепла Юнги. Он разучился существовать без него. Он разучился быть один. Он не хочет быть один. Он не хочет быть без Юнги.       В его голове сами собой проигрываются все события предыдущего дня, и да, теперь, когда Сокджин рассматривает их все внимательнее и пристальнее, в свете того, что знает сейчас, он видит это, отчетливо видит, что Юнги прощался с ним. Он действительно прощался. Эта отчаянная грусть в его глазах, эта нежность и безнадежная ласка в каждом прикосновении, то, как именно Юнги смотрел на него в последние дни, так, словно не может насмотреться, словно старается отпечатать образ Сокджина намертво в своей памяти – все это были более чем красноречивые знаки. Сокджин видел их, он чувствовал, что что-то не так, но списывал это на беспокойство из-за всей этой нервотрепки с душой и Ан Хёвоном, отчасти потому что сам был слишком взволнован и поглощен этой проблемой, отчасти из-за того, что опасался, что дело может быть в другом, опасался, что у Юнги могут быть и другие причины для переживаний. Интересно, если бы Сокджин был настойчивее, если бы он расспрашивал настырнее и давил сильнее, Юнги хоть что-нибудь ему рассказал бы? Зная Юнги, это маловероятно, но все же…       Сокджин знал, разумом он с самого начала понимал, что Юнги не сможет остаться с ним в этом мире навсегда, он знал, каковы законы этой Вселенной. Но он думал, что у них еще есть время. И оно было, у них было еще как минимум полтора года, если не больше. Поэтому Сокджин не понимает… Он не понимает, что могло произойти. Но какова бы ни была причина ухода Юнги, она явно не являлась естественной. Юнги насильно разорвал их контракт в одностороннем порядке, и Сокджин знает не понаслышке, какой это болезненный и тяжкий процесс и какой урон он причиняет инициатору подобного действия. С точки зрения их связи, Юнги не выполнил условия их соглашения, и должен был получить за это соответствующее наказание. Скорее всего, Юнги было очень больно, когда он получил магический откат.       Сокджин судорожно комкает в руках мягкий плед и невольно морщится, когда это движение вызывает острую вспышку боли в покалеченных руках. Он немного растерянно смотрит на забинтованные ладони и хмурится. Они все равно не заживают, его магия не лечит их, даже когда Сокджин приказывает ей делать это, что больше озадачивает, чем беспокоит, на самом деле. Но теперь он хотя бы чувствует боль, и это хорошо, потому что она отвлекает от гудящей и пугающей пустоты и смятения, что сжимают его грудную клетку, мешая дышать. Она отвлекает его от страха и построения ужасных предположений о том, что именно могло произойти с Юнги, которых становится все больше с каждой лишней секундой, что Тэхен проводит на его кухне, поэтому Сокджин не блокирует ее своей магией, хотя и может. Наверное, может. Сейчас он не совсем уверен в этом.       Когда Джин ощущает мягкое и осторожно прикосновение к своему плечу, он неосознанно вздрагивает и резко поворачивает голову в сторону подошедшего к нему с дымящейся чашкой в руках Тэхена. Провидец пытается улыбнуться ему, но получается лишь какое-то ломаное подобие улыбки, кривое и неправдоподобное. Однако Сокджин благодарен и за это, потому что это выражение все равно лучше того беспокойства и жалости, что плескалось в глазах парня все это время.       Джин берет кружку, которую ему протягивает Тэхен, морщится, ощущая боль от соприкосновения теплой керамики с забинтованными руками, и под его пристальным и настойчивым взглядом делает из нее несколько поспешных глотков, едва ли не давясь в процессе. Его горло отказывается работать, потому что чай слишком сильно пахнет мандаринами, которые мгновенно заставляют его думать о Юнги. Тэхен добавил очень много успокоительного. И это пытка, просто пить этот чертов чай пытка. Но Сокджин заставляет себя это сделать, потому что провидец явно считает этот пункт обязательной частью программы по успокоению своего хена. Хотя самому Сокджину было бы куда спокойнее, если бы его уже, наконец, ввели в курс дела и объяснили, что вообще происходит и куда делся его любимый, но что он понимает в подобных вещах.       Язык обжигает сладкий вкус меда с щепоткой корицы, и он чуть морщит нос. Сокджин действительно очень сильно ненавидит это зелье, оно только и делает, что пробуждает болезненные воспоминания, несмотря на то, что, по идее, должно успокаивать его. Однако, Сокджин, к своему неудовольствию, не может сказать, что оно совсем не работает. Пары глотков оказывается вполне достаточно, чтобы его руки перестали дрожать, а дыхание заметно выровнялось. Это искусственно вызванное спокойствие, Сокджин знает это, но сейчас ему достаточно и такого, сейчас ему жизненно необходимо хотя бы оно. Это спокойствие насильно отгораживает его разум от всего того торнадо эмоций, что бушует в нем, и позволяет взглянуть на все происходящее относительно объективно. Очень относительно, но все же.       Тэхен пододвигает одно из кресел поближе к дивану и усаживается в него, нервные фиолетовые блестки продолжают парить вокруг парня, блестящей пыльцой запутываясь в его темных кудрях и подсвечивая скулы, словно странный цветастый глиттер. Это создает очень странный контраст с его серьезным и обеспокоенным выражением лица, но, кажется, самому Тэхену, погруженному в свои мысли, нет до этого никакого дела. Провидец наклоняется вперед, опирается локтями в собственные колени и задумчиво переплетает вместе длинные пальцы, пристально наблюдая за Сокджином, будто опасаясь, что магия Джина вновь выйдет из-под контроля или произойдет еще что-то неожиданное и непредсказуемое. Теперь, когда в Сокджине плещется несколько миллилитров успокаивающего зелья, он готов признать справедливость подобных опасений, он ведь тоже видел, во что превратилась его кухня.       Если бы Юнги сейчас был здесь, он, скорее всего, молча принялся бы убирать весь этот, учиненный Сокджином беспорядок, а затем обязательно сказал бы ему, что он был слишком драматичен. Если бы Юнги сейчас был здесь, он мягко сжал бы ладони Джина, успокаивающе провел бы по ним кончиками пальцев и мгновенно залечил бы их своей магией, а затем он просто сидел бы и держал Сокджина за руку до тех пор, пока все заботы и тревоги не оставили бы мага. Если бы Юнги сейчас был здесь, Сокджин почувствовал бы спокойствие и умиротворение без всяких зелий и усилий со своей стороны. Сокджин и не задумывался о том, как сильно начал полагаться на Юнги в эмоциональном плане, как сильно Юнги стал необходим ему, просто чтобы поддерживать душевное равновесие, что Юнги сам стал для него олицетворением душевного равновесия. Эта мысль невольно надламывает душу Сокджина, и ему приходится поспешно сделать еще один внушительный глоток из кружки, который он мысленно нарекает последним. Он больше не может пить этот проклятый чай, который всегда на вкус как теплые, но ужасно мучительные воспоминания. И хоть его цитрусовый аромат по привычке успокаивает Джина, это не делает ситуацию лучше и не приносит меньше боли.       - Тэхен-а, твое молчание заставляет меня предполагать худшее, - негромко произносит Сокджин, спустя несколько слишком долгих секунд молчания. Его голос звучит слабо, но все равно достаточно решительно, чтобы заставить младшего вздрогнуть и рассеяно моргнуть несколько раз. – Просто расскажи уже все как есть, - эти слова Сокджин произносит почти устало и умоляюще, потому что он действительно уже вымотан этой неизвестностью, собственными переживаниями и резкой потерей магии, которая продолжает нетерпеливо и недовольно метаться внутри его тела, желая броситься на поиски Юнги.       Тэхен поджимает губы, закрывает глаза, собираясь с духом, и медленно выдыхает весь воздух из легких.       - Ты прав, хен, то мое видение о Юнги-хене, что я увидел перед всей этой заварушкой с вампирами, оно предупреждало о том, что должно было произойти сегодня. И, я уверен, все же произошло. Судя по всему, - начинает Тэхен, крепче стискивая вместе руки. Сокджин медленно кивает и весь подбирается, всем телом выражая, что внимательно слушает его. Тэхен судорожно сглатывает и продолжает: - Видение было нечетким, обрывочным, но я видел, как Ан Хёвон призывал могущественного демона, и тот в качестве оплаты затребовал душу… - мгновение он колеблется и до крови закусывает нижнюю губу, Тэхен выглядит так, будто знает, какую боль его следующие слова принесут Сокджину, и ему заранее жаль. Джин хмурится и невольно задерживает дыхание. - Это была душа Юнги-хена. Этот демон запросил с него душу Юнги-хена.       - Погоди… стой… - резко вытягивая руку и качая головой выдыхает Джин, обрывая парня, хотя тот, кажется, и не собирался продолжать говорить. Сокджин встряхивает головой, но слова Тэхена все никак не желают укладываться в ней. Это ведь не может быть правдой. Не может такого быть, чтобы он… Глаза Сокджина широко распахиваются, а протянутая рука обессилено падает так же, как и сердце в его груди, когда он соединяет все логические точки вместе. – Нет… душа, которую я отдал Хёвону… - Сокджин в ужасе смотрит на Тэхена, не силах поверить в это, не желая в это верить. Лицо провидца кривит неприкрытая жалость и боль, парень поспешно придвигается ближе и бережно обхватывает запястья Джина, стараясь не задевать искалеченные ладони, но Сокджин слишком потрясен, чтобы почувствовать его прикосновение. Сокджин лишь отстранено, краем сознания понимает, что бинты на его руках начинают дымиться и тлеть, скорее всего, искры его магии вновь бесконтрольно срываются с пальцев, прожигая тонкую ткань. – Ты рассказал ему, но он ничего не предпринял, потому что это было мое Обещание. Юнги ничего не сказал мне, потому что хотел, чтобы я выполнил свое Обещание, - глухо выдыхает Сокджин, чувствуя, как его душа в это мгновение окончательно раскалывается на части. Он был уверен, что там уже нечему раскалываться, но он ошибался, он во многом, оказывается, ошибался. И самое ужасное, что за его ошибки в этот раз пришлось расплачиваться не ему.       - Обещание? Ты дал Обещание Ан Хёвону? – растерянно вопрошает Тэхен, но спустя пару мгновений понятливо кивает, словно это действительно многое расставляет по местам в его голове. – Ох, так вот почему Юнги-хен…       Но Сокджин не слушает его и не обращает на него внимания, занятый более важными и пугающими размышлениями. Он быстро прокручивает в голове все их с Юнги взаимодействия с того дня, как Ан Хёвон вызвал их в свой кабинет. Он вспоминает, как напряжен был Юнги во время этого визита, как печальны были его глаза все последующие дни, вспоминает, как часто Юнги прикасался к нему и иногда подолгу проводил кончиками пальцев по скулам и щекам Сокджина, заставляя краснеть под этими нежными, полными молчаливой тоски прикосновениями, но ничего не объясняя. Как грустно улыбался ему Юнги, когда Сокджин говорил об их втором свидании и… Да, Юнги знал. Он отлично понимал, с самого начала отлично понимал, чья именно душа была нужна Ан Хёвону, он знал и ничего… Сокджин держал в своих руках душу Юнги. И он сам отдал ее в руки Ан Хёвона, он сам…       - Хен, - потерянно и очень грустно шепчет Тэхен, и когда Сокджин поднимает на него глаза, он видит, что младший едва ли не плачет, и поначалу он не понимает почему, но затем… затем он чувствует влагу на своих щеках и растерянно проводит по ним пальцами. Вот оно что. Тэхен так сильно расстроен, потому что он плачет. Сокджин, наконец-то, впервые с того момента, как понял, что не ощущает больше присутствия Юнги, плачет.       И когда Сокджин осознает это, он удивленно выдыхает нечто среднее между судорожным всхлипом и прерывистым оханьем. Когда он осознает, что плачет, он понимает, что не может остановить слезы, хотя очень сильно старается. Он не может этого сделать, они просто сами собой стекают по его щекам, отчего-то такие горячие и горькие, что почти обжигают кожу, оставляя после себя влажные и теплые дорожки. Они не приносят никакого облегчения, не помогают высвободиться его эмоциям или облегчить его боль, тугим хомутом стягивающую ему грудь, они ничего не делают на самом деле, но Сокджин все равно не может их остановить. Сокджин не знает, действительно не знает, что ему с ними делать. Он не знает… больше он вообще ничего не знает.       - Хен… Юнги-хен вернется. Он обещал мне. Он обещал, что обязательно вернется к нам, что он не умрет. У него точно был план, я в этом уверен. Я не знаю какой, но знаю, что он был. Он сказал, что покинет этот мир, но несмотря ни на что вернется к тебе, - Сокджин слышит сбивчатый шепот Тэхена как-то очень отдаленно, словно через толщу воды. Он почти не разбирает смысла этих слов, но сам голос парня, низкие, бархатистые, пусть и немного дрожащие, но все равно знакомые ноты в нем чуть успокаивают его, заставляя прислушаться к себе и удерживая на краю этой реальности.       Возможно, Тэхен понимает, что его речи не доходят до Джина в полном объеме, поэтому он решает использовать другой, более эффективный способ достучаться до него. Он усаживается рядом со своим хеном и порывисто, но крепко и уверенно обнимает его, позволяя уткнуться себе в плечо, он медленно, аккуратно принимается похлопывать Джина по спине, словно немного неловко пытаясь успокоить маленького, безутешно рыдающего ребенка. И когда это сравнение невольно приходит Сокджину на ум, он едва не давится собственным судорожным всхлипом. И, может быть, сам этот жест не очень помогает, но вот намерение и отчаянное желание младшего хоть как-то облегчить его страдания, очень даже задевают душу Сокджина и чуть согревают ее. Это не заставляет боль, разрывающую в клочья его сердце, хоть немного уменьшиться, не заставляет Сокджина ненавидеть себя хотя бы самую малость меньше, но теперь Джин может ненадолго спрятаться в безопасности дружеских объятий от всех этих ощущений, может, пусть и всего на пару мгновений, но спрятаться от прогорклого чувства вины, отравляющего ему душу опостылевшими уже страхом и болью.       Единственная мысль, что не дает Сокджину окончательно сломаться в это мгновение – это четкое понимание, что Юнги не мог, просто не мог взять и умереть таким образом. Юнги не такой. Он не стал бы умирать ради кого-то. Даже ради Сокджина. Тем более ради Сокджина. Он не сделал бы подобного с ним, он не оставил бы Джина жить наедине с подобным невыносимо тяжелым грузом на сердце. Это слишком жестоко даже для демона, а Юнги мог быть каким угодно, но только не жестоким.       Сокджин понимает, отлично понимает, почему Юнги не рассказал ему, чью именно душу он должен отдать Ан Хёвону. Потому что Сокджин, узнав это, ни за что не отдал бы ее, он спрятал бы душу Юнги так тщательно, как это только возможно. Очевидно, Юнги не хотел, чтобы Обещание убило Сокджина за это. Очевидно, демон не хотел ставить Сокджина в положение, когда он обязан был бы выбирать между своей жизнью и жизнью любимого существа. Очевидно, Юнги сделал то, что он делает всегда – самостоятельно принял тяжелое решение, не дав Сокджину возможности страдать от самой необходимости делать подобный сложный выбор. И это всегда было той чертой характера Юнги, которая раздражала и беспокоила Сокджина, и в то же время неосознанно восхищала его в демоне.       Однако… в этот момент, только в этот короткий момент Сокджин почти ненавидит Юнги за то, что тот оставил его в одиночестве и неведении, за то, что решил все именно таким образом, за то, что взял на себя всю эту боль. За то, что Юнги выбрал страдать в одиночестве. Сокджин почти ненавидит Юнги за то, насколько подобное в его духе. Как бы хорошо Сокджин ни понимал, почему Юнги сделал то, что сделал, это не делает боль, что причиняет ему этот выбор, терпимее и не помогает хоть немного смириться с ним. То, что он понимает Юнги, ничего на самом деле не меняет. Потому что Юнги все равно теперь нет. Его нет, и то, что Юнги заранее знал, что это произойдет, никак не меняет того простого, но жестокого факта, что Сокджин потерял его.       Но это новое знание хотя бы укрепляет Сокджина в одной очень важной и стойкой мысли.       Юнги не мог умереть. Просто не мог. Юнги не из тех, кто просто берет и смиряется с судьбой, и не из тех, кто жертвует собой. Он совсем не такой. Если он знал все заранее… Тэхен прав. Юнги просто не мог не подготовиться.       И Сокджин отчаянно держится за эту резко вспыхивающую в нем убежденность. Как утопающий посреди огромного, бездонного океана цепляется за все, что может помочь ему удержаться на плаву и не уйти на дно, он впивается изо всех сил в эту мысль, которая не дает его разуму безвозвратно погрузиться в пучину безнадежности и горя, не дает ему задохнуться собственными тяжкими и удушливыми эмоциями. Не так давно Чимин предупреждал его и говорил, что Юнги готов пойти буквально на все ради тех, кто ему дорог, и Сокджин никогда не сомневался в искренности и обоснованности этих слов, однако он знает Юнги. Юнги действительно, скорее всего, более чем готов рискнуть всем, если посчитает, что должен сделать это, но смерть, определенно, никогда не была для него вариантом. Юнги не стал бы умирать ради него. Сокджин верит, что в данной ситуации он не стал бы этого делать. А даже если бы и сделал… он не обещал бы вернуться.       - В твоем видении… было что-то после? – негромко, но решительно спрашивает Сокджин, все еще не поднимая головы от плеча провидца. Тэхен замирает на мгновение, но вскоре вновь возобновляет свои успокаивающие и равномерные похлопывания по широкой спине Джина.       - Хёвон передал тому демону душу Юнги-хена, но что-то пошло не так. Думаю, именно это и произошло пару часов назад. Ритуал сорвался по какой-то причине, и теперь магический фон всего города трещит, как сумасшедший.       Сокджин хмурится и поспешно поднимает голову. Это не то, о чем он спрашивал, но теперь он не думает, что хочет знать ответ на свой изначальный вопрос. Возможно, ему лучше не знать, видел ли Тэхен, что именно произошло с Юнги. Его воображение и само даже слишком преуспевает в построении предположений на эту тему.       - Юнги-хен был там. В доме Ан Хёвона. В моем видении он был там, - продолжает Тэхен, чуть отстраняясь и настороженно вглядываясь в лицо своего старшего, словно опасаясь, что эти слова вызовут новую бурю.       И у него есть все основания предполагать подобное, потому что они действительно метафорически ударяют Сокджина под дых. Хотя и не так сильно, как можно было ожидать. Почему-то у Сокджина возникает такое ощущение, будто какой-то частью своего сознания он уже это знал.       - Что… что он там делал? – выдыхает Джин, часто моргая и поспешно пытаясь как-то организовать тот беспорядок в голове, который представляют собой его мысли в этот момент. Его голос из-за недавних слез слабо надламывается и хрипит, поэтому Сокджин поспешно сглатывает, пытаясь как-то заставить его работать.       - Я не знаю, хен. Прости, но я действительно не знаю, - с сожалением проговаривает провидец, качая головой. Он выглядит таким печальным и виноватым, что Сокджин решает оставить эту тему. По крайней мере, на данный момент.       Он задумчиво закусывает губу и пытается мысленно сопоставить известные ему факты, которые не отвечают и на половину вопросов, что заполоняют его голову, а наоборот лишь прибавляют ворох новых. Сокджин качает головой, резко выдыхает комом вставший в горле воздух и решительно пытается встать на ноги. Так не пойдет. Совсем не пойдет. Он не может просто сидеть с этими многочисленными вопросами без ответа, ему кажется, что просидев с ними еще хоть немного, обязательно сойдет с ума. Хуже неизвестности могут быть лишь вопросы, что подкидывают только больше пищи воображению.       - Значит, нужно узнать, что именно там произошло, - Сокджин сам немного удивлен тем, как твердо и собранно звучит его голос, учитывая, что еще секунды назад он дрожал и ломался на каждом слове. Но теперь у Сокджина есть какая-никакая, но цель, поэтому он всецело сосредотачивается на ней, отодвигая подальше все остальные чувства и переживания. Ему необходимо сейчас заняться чем-то, иначе отчаяние, вина и собственная беспомощность просто разорвут его на куски. Однажды он уже как-то остался с ними наедине, погрузившись в собственное горе, и это не привело ни к чему хорошему, так что сейчас Сокджин знает, что апатия и бездействие сделают ему только хуже. Жалость к себе и сожаления сделают ему только хуже. – Если душа Юнги цела…       Сокджин замолкает, потому что в действительности не знает, обозначает ли это что-либо или нет. Нельзя давать стопроцентных гарантий, когда дело касается демонов и их странной физиологии. Сколько бы книг и трактатов на эту тему Сокджин ни прочел за последнюю неделю, изучая загадочную природу души и ритуалы по ее извлечению, он так и не смог найти в них однозначного ответа на вопрос, почему тело демонов может спокойно функционировать без души и может ли демон выжить, даже если его тело будет уничтожено, а душа останется цела. Сокджин не нашел в исследованиях магов зафиксированных случаев подобного, лишь какие-то туманные предположения и гипотезы, не подкрепленные никакими доказательствами или наблюдениями.       Однако раз сами демоны извлекают собственные души, значит они верят, что это может сохранить им жизнь. Они же не могут делать этого, не будучи уверенными, верно? Раз душа, которую Сокджин отдал Хёвону, принадлежала Юнги, значит, он в это верил. А Юнги не склонен верить во что-либо без всяких на то оснований. Так что возможно… Возможно, если душа Юнги осталась цела… Если она у того демона, которого пытался вызвать Ан Хёвон… Возможно… Сокджин потерял Юнги не навсегда и…       Сокджин с трудом сглатывает и сжимает руки в кулаки, что заставляет его зажмуриться от боли в ладонях. До сознания Сокджина до сих пор не до конца дошел тот факт, что он действительно держал в руках душу именно Юнги и что он отдал ее такому человеку, как Ан Хёвон, но если это правда, Джин должен ее найти. Он обязан ее вернуть. Не только потому, что от этого возможно зависит жизнь Юнги, а, в первую очередь, потому, что Сокджина корежит от одной только мысли, что душа Юнги находится сейчас по его вине неизвестно где. Сокджин не знает, что он может сделать, но решает для себя, что для начала должен убедиться, что душа его демона в безопасности. Потому что если нет… если нет… есть ли у Юнги вообще шансы вернуться оттуда, где бы он сейчас ни был?       И хотя Сокджин не заканчивает свою мысль, Тэхен, кажется, понимает, что именно он имеет в виду, потому что понятливо кивает и встает рядом с Джином.       - Я уверен Юнги-хен как следует позаботился о своей душе и именно поэтому ритуал Хёвона сорвался. Хен, мы обязательно найдем ее и узнаем, что на самом деле произошло несколько часов назад. Вместе мы все выясним, - уверенно заверяет провидец, утешающе, но крепко сжимая плечо Сокджина.       Джин невольно благодарно приподнимает уголки губ в неком подобии улыбки. Ему действительно очень сильно повезло, что у него есть такие верные и отзывчивые друзья. Сокджин не знает, что с ним было бы, если бы в этот тяжелый момент он остался наедине с собой и своими мыслями и чувствами. Судя по словам Тэхена, Юнги и об этом позаботился заранее. Прежде чем уйти, он удостоверился, что Тэхен позаботится о Джине. Так же, как прежде Юнги оставлял с Сокджином частичку своей магии, чтобы она могла его обогреть и защитить, когда он сам не способен был этого сделать, сейчас он заставил Тэхена пообещать присмотреть за ним. Даже зная, в какой опасности находится его душа и жизнь, Юнги важно было убедиться, что Сокджин не останется один на один со своими мыслями и горем, потому что демон знал, как тяжело Джин переживает любые потери. Он знал, что Сокджину нельзя оставаться одному в такие моменты.       Сколько бы Юнги ни твердил, что является демоном до мозга костей, что эгоистичен и приносит окружающим только боль, Сокджину думается, что именно такие его поступки в действительности наиболее ярко характеризуют Юнги, который всегда сначала думает о благе тех, кто ему дорог, и лишь в десятую очередь о себе. И эта мысль одновременно эхом глухой боли отзывается в раздробленной душе Джина и теплом отдается где-то в ее глубине.       Сокджин не знает, что произошло, не знает, насколько все серьезно и можно ли как-то исправить произошедшее, но он выяснит это и найдет способ вернуть себе своего демона. Потому что этот способ должен существовать. Раз Юнги сказал Тэхену, что вернется, значит, он точно существует. Сокджин просто не может заставить себя поверить, что это может быть конец, что он лишится Юнги вот так. Вот так… просто. Не может быть, что бы Вселенная была настолько жестока к ним обоим.       Юнги не дает обещаний, которые не собирается сдерживать, он не из тех, кто вообще стал бы внушать ложную надежду, только для того, чтобы приободрить кого-то. Юнги не верит в белую ложь. Он может многое недоговаривать и о многом умалчивать, многое держать в себе и принимать решения в одиночку, однако он не из тех, кто стал бы говорить нечто, во что сам не верит. И уж тем более Юнги не стал бы врать о чем-то подобном. Сокджин знает, что Юнги не стал бы так поступать с теми, кто ему дорог.       В конце концов, Сокджин, что бы ни произошло и как бы ни сложились обстоятельства, просто не может не верить Юнги. Даже сейчас, когда Юнги нет рядом, а сам Джин не до конца понимает, что именно случилось, вера в Юнги заставляет Сокджина взять себя в руки и отодвинуть свои эмоции, своей отчаяние и страх на задний план. Все же Сокджин просто не способен сомневаться в Юнги или в его словах, и эта привычная уверенность в его демоне немного утешает и заземляет. Она дает ему силы встать на ноги, заставить себя идти и начать что-то делать, и, скорее всего, ничто в этом или ином мире не способно было бы с той же эффективностью повлиять на него.

***

      Сокджин не был уверен, что Хосоку удастся сдержать оборону до их прихода и не пускать магов в поместье Ан Хёвона, в котором произошел настолько катастрофический и внушительный взрыв магии, отразившийся на волшебном фоне всего города. Все-таки произошедшее - однозначно, сфера деятельности волшебников, к тому же в доме такого влиятельного члена их общины может содержаться и, определенно, содержится слишком много компрометирующих вещей, что не должны никоим образом стать достоянием общественности. Ким Соджун и другие прихвостни Хёвона явно должны быть очень сильно озабочены сохранением своих секретов, поэтому Сокджина очень удивляет, что охотников вообще подпустили к владениям Ан Хёвона. По всем законам логики, магам стоило бы оцепить и изолировать это место, но Сокджин понимает, что это может быть не так уж и легко сделать, учитывая всю эту бушующую вокруг магию, из-за которой всем волшебникам в Сеуле сейчас точно приходится очень не сладко.       Согласно официальному Соглашению, регулирующему отношения между магическими существами и людьми, охотники имею полное право расследовать инциденты, чьи последствия оказывают негативное воздействие на всех представителей волшебного сообщества города. Однако в этом конкретном случае Джин был уверен, что магическая община не станет следовать букве закона и просто накроет все поместье Хёвона защитными полями, закрывая кому-либо доступ к месту происшествия. Маги вообще никогда не считали обязательным соблюдение общепринятых правил, а здесь еще и особый случай - влияние Ан Хёвона на общину колоссально, и маги ни за что не позволили бы охотникам рыться в его вещах и тайниках в попытках понять, какие именно дела он проворачивал.       Поэтому Сокджин нервно кусает губы и заламывает пальцы, игнорируя боль в обожженных фалангах. Он боится, что они с Тэхеном не успеют добраться вовремя и Хосока с его командой уже выставят за двери дома Хёвона представители магической общины. Сокджин боится, что упустит возможность собственными глазами увидеть, что именно пытался сделать Ан Хёвон и кого собирался вызвать. Его немного успокаивает тот факт, что Намджун уже на месте, а значит, что бы ни произошло, у них уже будет хоть какая-то информация по демону и ритуалу. Раз Ан Хёвон вызывал демона, Намджун сумеет понять какого и для какой цели.       Однако, когда они с Тэхеном выходят из портала в паре кварталов от дома Ан Хёвона, Сокджин понимает, с чем именно связано промедление магов. Вокруг слишком много подавляющей и вязкой энергетики смерти, что мгновенно облепляет тело Сокджина, настырно забирается ему за шиворот и наполняет легкие сладковато-гнилостным воздухом, от которого Джина начинает натурально тошнить. Сокджина ощутимо покачивает на ногах, его магия протестующе и настороженно бурлит в венах, отвергая эту темную энергию и враждебно электризуя кровь Джина, из-за чего ему с трудом удается перевести дыхание.       Он старается дышать через рот, но это не сильно помогает избавиться от этого отвратного ощущения впитывающейся в кожу чужой магии, насыщенной смертью. Ее так много, что это почти ошеломляет. Гораздо больше, чем было в тот день, когда Сокджин встретил Юнги. Видимо, демон, которого призывал Ан Хёвон уровнем повыше, чем тот, которого поймала Аён полгода назад. И Сокджин, конечно же, изначально понимал, что какой-то мелкий демоненок не мог доставить так много проблем, да и Ан Хёвон не стал бы тратить столько сил и времени, на кого-то не выдающегося, но все равно это осознание добавляет Джину только больше тревог. Если Хёвон связался с действительно могущественным демоном, это осложняет и без того не радужную для него ситуацию.       Сокджин поспешно похлопывает по плечу, согнувшегося рядом с ним пополам Тэхена, лицо которого красноречиво сереет, выдавая, насколько провидец сейчас близок к обмороку или опустошению собственного желудка. Джин тоже чувствует себя отвратительно от всей этой энергетики вокруг, но Тэхену, который по природе своей гораздо восприимчивее к магии и ее изменениям, должно быть, совсем тяжко. Сокджин отлично понимает, что по мере того, как они будут подбираться ближе к эпицентру взрыва, концентрация темной магии в воздухе будет только возрастать, поэтому хмурится и наклоняет голову, чтобы посмотреть младшему в глаза.       - Тэхен-а, тебе не обязательно идти со мной. Ты не привык к подобному… - начинает он, немного хриплым голосом, но Тэхен не дает ему договорить, упрямо качая головой и резким движением отбрасывая челку с глаз. Он прерывисто выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы и сосредотачивает свой решительно блестящий взгляд на Сокджине.       - Ты тоже не привык к этому, хен. И... Юнги-хен дорог не только тебе, хен. Я тоже хочу узнать, что там произошло, - проговаривает Тэхен, и Сокджин не находит, что на это ответить. Поэтому он просто несколько мгновений тупо смотрит на провидца, а затем отрывисто кивает и помогает ему выпрямиться. Парень прав, Сокджин не единственный, кто переживает за Юнги, и, вероятно, ему не стоит забывать об этом и думать, будто он единственный, кто страдает в этот момент.       Оставшуюся часть пути до поместья они преодолевают в напряженной тишине. Пару раз им все же приходится остановиться, потому что Тэхена рвет и ему требуется несколько минут, чтобы отдышаться. Сокджину, на самом деле, тоже эти остановки идут на пользу, с каждым шагом, что приближает их к дому волшебника, воздух и магия в нем сгущается все больше, из-за него дышать становится все тяжелее и тяжелее. Ему искренне жаль тонсэна, но он больше не предлагает ему вернуться домой и вместо этого протягивает ему время от времени склянки своих зелий, которые помогают при тошноте. Ему и самому приходится выпить пару пузырьков, но, судя по цвету лица Тэхена, которое становится совсем уж бледным, младшему они куда нужнее.       Когда они все же добираются до витых ворот, огораживающих владения Ан Хёвона, Сокджин невольно замирает на месте как вкопанный. И дело не только в тяжелой, давящей на плечи энергетике, из-за которой воздух кажется плотным и почти физически ощутимым, дело в самом поместье. Сокджин отлично помнит, как оно выглядело несколько месяцев назад, он так часто рассматривал его фотографии, пока они готовились пробраться в хранилище Хёвона, что Джин до сих пор может с легкостью мысленно представить себе планировку дома и его внешний вид со стороны. Но то, что он видит сейчас перед собой, лишь очень отдаленно напоминает роскошное и величественно жилище сильнейшего волшебника страны, которое они с Тэхеном и Юнги посетили несколько месяцев назад.       Сокджин пораженно моргает не в силах в полной мере осознать, что именно видит перед собой. Но нет, видение не развеивается, и Джин все также смотрит на то, что с полной уверенностью можно назвать почти руинами былого величия. От огромного некогда поместья сейчас более-менее целой осталась лишь половина, в то время как от второй его части практически ничего нет, кроме разрушенных стен, обломанных балок и обрушившейся крыши. Дом выглядит так, словно огромный великан откусил от него добрую половину, и это так… дико. Особенно когда осознаешь, что все это сделала магия. Когда он явился на место волшебного взрыва в прошлый раз, Сокджин увидел лишь ошметки тела и выжженную в траве пентаграмму, сейчас же, удивленно скользя взглядом по голым, обломанным балкам, что выставлены на всеобщее обозрение через дыры и пустые проемы в стенах, по обломкам стен, хаотично обрушенным или опасно повисшим в воздухе на высоте нескольких этажей, и по покрытому пеплом, сажей и пылью внутреннему двору, он в полной мере осознает, насколько серьезна ситуация. Он и прежде это знал, но сейчас Джин в силах осознать весь масштаб проблемы. Это место действительно выглядит так, будто внутри него разорвалась бомба.       И у Сокджина невольно мелькает в голове мысль - если кто-то и был здесь или где-то поблизости, когда магия смела все на своем пути, он никак не мог выжить. Никак.       Сокджин поджимает губы и поспешно отрывает взгляд от развалин поместья, подавляя дрожь во всем теле и усилием воли заставляя собственную встревожено встрепенувшуюся магию улечься в груди. Когда он замечает среди обломков и руин мелькающие силуэты охотников, его невольно наполняет беспокойство. Слишком опасно вот так беспечно разгуливать в месте, где в любой момент тебе на голову может что-то обрушиться сверху.       - Хен, здесь нет полей, - привлекает его внимание Тэхен, выразительно обводя рукой пространство около ворот. Парень озабоченно хмурится, и Сокджин отлично понимает почему. В прошлый раз, когда они были в этом месте, все территории, принадлежащие Ан Хёвону, были защищены очень мощными, многоуровневыми полями. Что ж, их отсутствие объясняет, как именно охотникам удается без проблем ходить сейчас по владениям волшебника.       Сокджин задумчиво мычит себе под нос и поспешно осматривается вокруг с помощью внутреннего зрения. Тэхен прав, вокруг поместья действительно больше нет никакой защиты. И это странно. Даже если ударная волна магии после неудачного ритуала оказалась настолько разрушительна, что снесла все щиты, Сокджину с очень большим трудом верится, что за это время Ан Хёвон не выставил хотя бы самую элементарную и слабую защиту. Эта важная деталь на самом деле окончательно убеждает Сокджина в мысли, которая пришла ему в голову в тот момент, когда он ощутил на себе воздействие разлившейся вокруг энергетики смерти и увидел состояние поместья. В конце концов, если бы здесь кто-то не умер, ощущения не были бы таким тягостными и неприятными... В конце концов, если бы Ан Хёвон был все еще жив, ни один охотник не смог бы даже близко приблизиться к воротам этого дома.       - Думаешь, он мертв? – спрашивает Тэхен, внимательно наблюдая за Сокджином и явно без проблем улавливая ход его мыслей. Сокджин медленно и осторожно выдыхает через рот, пытаясь успокоить беспокойно мечущуюся в его груди магию, что недовольно бурлит и покалывает кончики его пальцев, реагируя на неприятную энергию в воздухе.       - Да, - коротко произносит Джин, решительно направляясь к главным воротам, около которых стоят знакомые ему охотники из отряда Хосока.       Он невольно слабо приподнимает уголки губ в подобии улыбки, когда в одном из них узнает Субина, который широко и радостно улыбается, завидев его. Парнишка низко кланяется ему и горячо приветствует, и Сокджин как бы ужасно он себя ни чувствовал в это мгновение, как бы сильно подавлен ни был, не может не ответить ему тепло и вполне себе дружелюбно. Он быстро оглядывает парня и его укалывает виноватое сожаление, когда он замечает на шее Субина довольно внушительный шрам. Учитывая, каким рваным месивом была шея парня после знакомства с клыками вампира, то, что он отделался всего лишь шрамом уже само по себе чудо. Однако Сокджин не может избавиться от противного голоска в своей голове, который шепчет ему, что, если бы он выполнил свою работу лучше, этого болезненного напоминания о пережитом, возможно, не осталось бы и Субину не пришлось бы видеть его в зеркале каждый день. Может быть, со временем специальные целебные мази помогут избавиться и от него, но это, если и произойдет, то очень не скоро. Шрамы исцеляются неохотнее открытых ран, а некоторые и вовсе остаются навсегда. Как шрам на плече Юнги. Сокджин едва сдерживается, чтобы не скривиться от той боли, что вызывает эта короткая мысль.       - Мы же можем пройти? – спрашивает у парнишки Сокджин, выслушав его восторженные приветствия и пропуская мимо ушей очередные излияния благодарности. Кажется, это приобретает характер привычки – Субин благодарит его при каждой их встрече, и если обычно ему неловко слушать подобные речи, то сейчас они вызывают почти раздражение. Когда тебе больно, а твоя душа раскалывает на части, даже самые невинные вещи и слова могут действовать раздражающе.       Сокджин и сам слышит, что его голос, вопреки обыкновению, звучит тускло и суховато, обычно он так не разговаривает, особенно с младшими, но сегодня у него слишком много других забот и нет времени на вежливость и пустую болтовню. Помимо неприятных и раздражающих ощущений из-за магии вокруг, его руки вновь начинают дрожать от нетерпения и страха, потому что его взгляд вновь и вновь возвращается к разрушенному дому Ан Хёвона. Ему сложно не представлять, что именно могло здесь произойти, но еще сложнее не думать о том, что же здесь могло произойти конкретно с Юнги. Сокджин судорожно сглатывает и поспешно засовывает дрожащие руки поглубже в карманы куртки, которую перед выходом его заставил-таки набросить на плечи Тэхен. Ни к чему откровенно демонстрировать свою нервозность окружающим, это никому и ничем не поможет.       - Да, конечно. Уверен Хосок-сонбэ вас уже ждет, - быстро кивает Субин, открывая перед ними с Тэхеном ворота и взмахом руки приглашая их пройти во двор. Кажется, второй парнишка-охотник хочет что-то сказать, но Субин уверено кивает ему, и тот послушно отодвигается в сторону. Похоже, Субин пользуется некоторым авторитетов среди ровесников. – Вы быстро найдете его и Намджуна-сонбэ. Там почти половины дома нет, но комната, где все произошло, хорошо сохранилась, вы быстро ее найдете.       Сокджин коротко кивает, стараясь не особо зацикливаться на словах парня о плачевном состоянии дома и то, что это может означать. Вместо этого он поспешно проходит по аккуратной подъездной дорожке, что ведет к раскуроченному дому Ан Хёвона, отрывисто кивая снующим туда-сюда охотникам, которые здороваются с ним, узнавая. Хосок явно гоняет ребят, заставляя собирать улики и доказательства как можно быстрее. Кажется, из предыдущего опыта с сорванным ритуалом призыва демона Хосок вынес важный урок – рано или поздно маги явятся на место происшествия и заставят охотников прекратить свое расследование, так что в этот раз он, кажется, торопится узнать как можно больше до их прихода. Сокджин невольно усмехается, когда представляет, в какой ярости был бы Ан Хёвон если бы узнал, что по его земле и дому сейчас вот так беспардонно разгуливают охотники, которых он никогда не считал равными магам.       Сокджин краем глаза замечает, как Тэхен быстро догоняет его и принимается идти в ногу с ним, вскоре младший придвигается ближе, и Джин знает, что он делает это специально, чтобы Джин не забывал, что не один и не погружался слишком глубоко в свои мысли. И это трогательно, что Тэхен, который сам, явно чувствуя себя не лучшим образом в этот момент, беспокоится о своем хене и его ментальном самочувствии.       - Изнутри это место выглядело лучше, - небрежно проговаривает Тэхен, когда они с Сокджином принимаются, пригибаясь, пробираться через руины, в которые обратилась нужная им часть дома. Сейчас, когда расширяющие пространство чары развеялись, это место перестало казаться тем огромным лабиринтом с высокими потолками и дорогим убранством, каким предстало перед ними ранее, так что Сокджин согласен - глядя на обломки этого дома становится очевидно, что это всегда на самом деле был простой и ничем не примечательный дом, который без своего хозяина утратил все свое волшебство. Запасная лаборатория наставника Сокджина даже спустя десятки лет после его смерти сохранила в своих стенах крохи его магии, а это место сразу же развалилось на части без поддержки своего владельца. Как и любая, не подкрепленная ничем реальным иллюзия. – Как думаешь, Соджун сам явится или пришлет кого? – спрашивает провидец, с любопытством оглядывая перекошенные стены с обрывками обоев и быстро кивая на вежливые приветствия проносящихся мимо охотников.       - У него сейчас, наверняка, куча дел. В общине, скорее всего, такой бардак. В конце концов, именно Хёвон управлял ею на самом деле, - неловко поводит плечами Сокджин, пытаясь этим движением хоть немного скинуть неприятную энергетику смерти, что липнет к его коже, надоедливо пытаясь пробраться ему в душу. Сокджин не хочет даже думать, что в этой энергии может быть частично растворена магия Юнги. Совсем не хочет. – Скорее всего, пошлет Джехвана, как в прошлый раз.       Это не занимает много времени – дойти до места, где все произошло. Сокджину даже не нужны какие-либо пояснения, чтобы понять, что это именно та комната, потому что в разрушенной части поместья это единственная относительно целая комната, в ней хотя бы есть три из четырех стен. Но помимо этой важной детали Сокджин сразу же видит еще один признак того, что именно здесь все и началось. Огромная, сложная и совершенно нетронутая, несмотря на окружающие разрушения, пентаграмма, поблескивающая на утреннем солнце чернилами на некогда, наверняка, дорогом, но сейчас растрескавшемся и пыльном паркете.       Странно. Сокджин был раньше уверен, что Ан Хёвон из тех, кто вызывает демонов в своих личных, неуютных и похожих на тюрьмы катакомбах, однако по тому что осталось от обстановки в этой комнате, очевидно, что она использовалась прежде в качестве запасного кабинета, или чего-то похожего на него. Джин замечает притаившийся в углу и сейчас разрушенный, небольшой камин и книжный полки, на которых нет книг, большая их часть, распотрошенная взрывом, усеивает пол или летает бумажными клочьями по комнате. Чудом уцелевшие письменный стол и массивное кресло перевернуты и перекошенной грудой свалены в дальнем углу, а под обувью противно скрипят оставшееся от стен и обломков крошево и камни.       Взгляд Сокджина сам собой притягивает самый заметный и важный объект в этой комнате. Он осматривает пентаграмму и даже поверхностного взгляда хватает, чтобы он невольно подавился вздохом. Отчасти это происходит из-за подавляющей энергетики смерти, которой здесь так много, что у него начинает немного кружиться голова, но больше всего в этом повинны руны и знаки, что украшают изнутри ровный круг. Одного взора достаточно, чтобы понять – Ан Хёвон вызывал высокоуровнего демона, как минимум седьмого порядка. Сокджин хмурится и медленно, с трудом сглатывает. Что ж, это объясняет, почему сорванный ритуал имел такую разрушительную силу.       - Привет, хен. Все в порядке? Выглядишь… потерянным. А что… что с твоими руками? - Сокджин невольно вздрагивает, когда рядом с ним раздается знакомый спокойный, но немного озадаченный в этот момент голос Намджуна. Каким-то невероятным образом, Джин умудрился не заметить его, несмотря на то, что парень оказывается всего нескольких шагах от него и, кажется, до их с Тэхеном прихода вообще сидел около пентаграммы.       Намджун хмурится, внимательно осматривая Сокджина с головы до ног, его глаза за стеклами больших круглых очков, что делают его похожим на профессора какого-то престижного университета, начинают обеспокоенно поблескивать после этой быстрой инспекции. Видимо, Сокджин действительно выглядит просто ужасно, раз оккультист начинает волноваться сразу же как видит его. Джин пытается выдавить из себя нечто, похожее на приветливую улыбку, но у него просто нет на это никаких моральных сил, утро выпило из него абсолютно все, и сейчас он тратит всю имеющуюся у него энергию на сдерживание своих эмоций и нивелирование влияния дурной энергетики, которой он вынужден сейчас дышать. Так что да, Сокджин более чем занят в этот момент и просто не способен изобразить те реакции, которые от него ожидают. Поэтому он бросает свои попытки делать вид, что он в порядке, устало вздыхает и отводит взгляд, чтобы осмотреться и избежать проницательных глаз друга. Краем глаза он видит, как Намджун переводит полный немого вопроса взор на Тэхена. Сокджин не знает, что отображается на лице провидца, но что бы это ни было, этого оказывается достаточно, чтобы заставить Намджуна нахмуриться сильнее и встревожено поджать губы.       Сокджин быстро находит среди пары-тройки охотников, что тщательно фотографируют место происшествия на профессиональные камеры, рыжую, немного выцветшую за последний месяц макушку Хосока, который, недовольно скрестив руки на груди, разговаривает, к удивлению Сокджина, с Джехваном, что стоит рядом с ним. Судя по лицу охотника, этот разговор не доставляет ему никакого удовольствия, но Сокджин очень удивился бы, будь все иначе, потому что он примерно подозревает, о чем именно они могут говорить. Скорее всего, о том же, о чем говорили во время своей прошлой встречи полгода назад.       Джин удивленно приподнимает бровь и чуть качает головой в сторону этой парочки.       - Ох, а мы как раз с Тэхеном гадали, отправит его Соджун вместо себя или нет, - проговаривает Сокджин, намеренно игнорируя вопросы Намджуна, что, если маг верно понимает значение этого его пристального взора, совсем не остается незамеченным.       Оккультист буравит его этим взглядом несколько секунд, но, видимо, отчаявшись получить какие-либо объяснения, моргает и, как самый добрый и отзывчивый человек в мире, коим он и является по факту, вздыхает и делает вид, что ведется на совсем не хитрую попытку перевести тему. Сокджин в сотых раз за весь период их дружбы думает про себя, что Намджун слишком хорош для этого мира.       - Да, он вроде как следит за тем, чтобы мы не начали проводить здесь обыск и копаться в грязном белье Ан Хёвона и всех магов, что с ним связаны, - говорит Намджун, кидая в сторону Джехвана мимолетный взгляд. Он явно не слишком сильно озабочен вмешательством магической общины в это дело, что вполне понятно – Намджун всего лишь приглашенный эксперт, не ему разбираться с бюрократическими вопросами. – Кажется, маги просто не способны понять, что никому кроме них самих нет никого дело до их секретов, и что существуют проблемы куда важнее личных склок.       Сокджин невольно горько усмехается себе под нос. Интересно, считал бы Намджун также, если бы узнал хотя бы часть секретов, что хранится в этом доме? Если бы он узнал о том, что Ан Хёвон и его приспешники творили на протяжении десятилетий и веков, он и дальше думал бы, что дела магов и их склоки касаются только их самих? Но Сокджин не собирается просвещать друга и утолять свое любопытство. Альтруизм Намджуна и его потребность добиваться справедливости порой перевешивают всю его гениальность, заставляя поступать неразумно, а последователей Хёвона и тех, кто получал выгоду с его аморальных предприятий все еще более чем достаточно, чтобы соваться во все эти дела было очень небезопасно.       Так что Сокджин вновь смотрит на Хосока и Джехвана и неожиданно сталкивается взглядом с последним. С мгновение ничего не происходит, выражение лица Джехвана также остается бесстрастным и эмоционально пустым, но пару секунд спустя мужчина медленно, но отчетливо кивает ему. Сокджин растерянно моргает несколько раз, после чего с некоторым опозданием возвращает это странное и неловкое приветствие. Возможно, всему виной тот их разговор на приеме Хёвона или же тот факт, что других волшебников поблизости нет. Сокджин не знает, но какова бы ни была причина этой неожиданной вежливости со стороны бывшего друга, Джин, определенно, порадовался бы этому короткому взаимодействию куда больше, если бы не был так сильно поглощен своими переживаниями.       - Ан Хёвон пытался вызвать демона 7 порядка? – отворачиваясь и сосредотачиваясь на пентаграмме, спрашивает Сокджин.       В свете беззаботно бьющего через пробоины в стене солнца, черные контуры пентаграммы обманчиво безвредно подсвечиваются, отражая озорные лучи утреннего светила. Сокджин ловит себя на мысли, что прежде видел эту конкретную пентаграмму только в учебниках по оккультным практикам, как и некоторые руны и символы в ней, но самому ему никогда даже в голову не приходило воспроизводить их самостоятельно. Седжин, конечно же, во времена его ученичества заставлял их заучивать и выписывать, переводя сотни листов в процессе, однако это, определенно, было лишь частью общеобразовательных знаний и навыков, которые мужчина пытался привить ему, чтобы Сокджин, столкнувшись с подобными сложными пентаграммами, мог в случае чего узнать их и без труда прочитывать.       Но даже в то время, когда Джин неохотно доводил написание ненавистных символов до автоматизма, он отлично понимал, что наставник обучает его таким вещам вовсе не для того, чтобы он применял их в реальной жизни. Седжин никогда не уставал повторять ему, насколько это опасно – связываться с по-настоящему могущественными демонами, поэтому явно не ожидал, что Сокджин станет призывать высших представителей другого мира. Да и самому Сокджину никогда не хотелось делать что-то подобное. Пентаграмму Сибилисса для вызова демонов 6 порядка Джин считал своим личным потолком в оккультной науке, и выше этого уровня он не имел никогда никакого желания соваться. Как и большинство известных ему магов. Но Ан Хёвон, конечно же, не большинство. Так что да, Сокджин не думал, что ему доведется увидеть пентаграмму для вызова демонов 7 порядка, но если он где-то и мог сделать это, то, пожалуй, только в подобном месте и в подобных обстоятельствах.       Он видит, как Тэхен, задумчиво насупившись, невозмутимо усаживается прямо на грязный и пыльный пол у заградительной черты пентаграммы и внимательным, изучающим взглядом скользит по ее линиям. Сокджин более чем уверен, что провидец сейчас мысленно сравнивает то, что видит перед собой, с тем, что показало ему видение. Возможно, он даже пытается воспроизвести вновь в голове увиденное. Темные глаза Тэхена становятся непривычно серьезным, а выражение его лица принимает крайне сосредоточенный вид, поэтому, что бы он ни делал в это мгновение, Джин решает его не отвлекать. Ему даже кажется, что, попробуй он сейчас позвать парня, тот не откликнулся бы, настолько задумчивым и отрешенным он выглядит.       - Да. Я не уверен, но, кажется, Ан Хёвон часто рисовал эту пентаграмму. Символы такие четкие, словно он много практиковался в их написании, - с неохотным одобрением в голосе отвечает Намджун, взмахом руки указывая на пентаграмму.       И Сокджин вынужден согласиться с ним, руны действительно выглядят настолько идеально, что кажутся перенесенными прямиком из учебника демонологии. Правда, это не обязательно говорит о том, что Хёвон часто рисовал именно эту пентаграмму, возможно, как и Сокджина, его также заставляли в свое время часами копировать символы и руны из книг по оккультным практикам, и он просто еще тогда набил руку. Однако Сокджин мысленно признает, что у него самого так совершенно никогда не получилось бы прорисовать все эти символы. Для того, кто так сильно презирал и ненавидел демонов Ан Хёвон явно был более чем квалифицирован в их призывах. Хотя на примере Сон Аён, очевидно, что одно другому не мешает. Презрение никоим образом не мешает использовать тех, кого презираешь в своих интересах.       – Но это не помогло. Ритуал все равно сорвался, и освободившаяся магия убила его. Люди Хосока нашли то, что осталось от его тела, - продолжает тем временем Намджун, голос его остается ровным, но Сокджин видит по глазам парня, что он погружается в глубокую задумчивость. Во всей этой ситуации его явно волнует что-то еще помимо всего этого громкого и неприятного происшествия. И Джин понимает, что так оно и есть, когда Намджун начинает размышлять вслух, будто говоря больше с самим собой, чем с ним: - Но я не понимаю, что именно произошло. Целостность пентаграммы не нарушена, все символы верны и нет никаких признаков того, что демон, которого он пытался призвать, вырвался в наш мир. Что именно послужило причиной магического взрыва, и куда в итоге делся демон, которого призвали?       Оккультист озадаченно хмурится и непонимающие, задумчивые складки прорезают его лоб, словно для того, чтобы еще нагляднее обозначить, как сильно его беспокоят эти вопросы. Намджуну не нравится, когда он чего-то не знает или не понимает. Потому что, когда он не может найти ответы на какие-то вопросы, он не может составить полную картину произошедшего, а значит, сделать верные выводы. Неверные выводы приводят к неверным и скоропалительным решениям, которые порождают ужасные и губительные последствия. Намджун отлично знает это, поэтому всегда старается получать наиболее полное представление о ситуации, чтобы не навредить своими действиями или умозаключениями кому-то, кто совсем этого не заслуживает. Видя его смятение, Сокджину невольно становится жаль парня, хотя именно для Джина наиболее важно сейчас установить, что же здесь произошло, а не для оккультиста. От этого в прямом смысле зависит жизнь Сокджина.       - Ты уверен, что демон не вырвался? – на всякий случай уточняет Сокджин. Он знает, что будь это так и Хосок и Намджун оба завалили бы его паникующими сообщениями и звонками, как только прибыли бы сюда. Что Хосок и сделал полгода назад, только интенсивнее, ведь демон 7 порядка будет посерьезнее его собрата на уровень ниже. Так что Сокджин понимает, что Намджун более чем уверен, однако все равно задает этот вопрос, чтобы немного отвлечь парня от слишком сосредоточенных раздумий.       - Да. Вот, смотри, хен, - Намджун заметно оживляется, у него даже как-то странно начинают блестеть глаза, что немного настораживает мага. Обычно Намджун проникается таким энтузиазмом, когда видит что-то крайне редкое в волшебном мире или встречается с чем-то, что еще не видел, но о чем много читал.       Он машет рукой, подзывая Сокджина придвинуться ближе, опускается на корточки у края пентаграммы ровно напротив того места, где устроился Тэхен, и указывает на целую серию символов, которые обычно отвечают за сдерживание демона внутри пентаграммы. Джин непонимающе сводит брови вместе и внимательно рассматривает их, не замечая в письменах ничего особенного, помимо почти педантичной правильности каждой черточки. И, возможно, блестят они как-то иначе, чем все остальные символы, но…       А затем, после того, как он приглядывается внимательнее, глаза Сокджина пораженно расширяются, и он сам, не отдавая себе в этом отчета, бездумно проводит кончиками пальцев по знакам, желая удостовериться, что ему не кажется. Его руку тут же прошивает ледяным холодом, таким колючим и острым, что Сокджину на мгновение кажется, будто его конечность промерзает до костей. Он поспешно одергивает руку и быстро встряхивает ею, морщась от боли и холода, что мгновенно распространяется по всему его телу, заставляя его задрожать, а зубы застучать друг об друга. Он будто в тридцатиградусный мороз опустил руку в ледяную воду, а затем резко вытащил, из-за чего пропитанный сухим холодом воздух буквально обжег его кожу. Это ощущение длится не дольше секунды, но эта такая ошеломляющая секунда, что Сокджине невольно ошарашено смотрит на собственную перемотанную бинтами ладонь и удивляется, когда не видит на ней корочку льда. Судя по ощущениям, она должна была покрыть его руку.       Это был всего лишь отголосок магии того демона, что призвали с помощью этой пентаграммы, но, если даже он производит такой эффект, сложно вообразить, какой же силой обладает это существо само по себе. Сокджин чувствует, как неприятные, вызванные каким-то инстинктивным страхом и дурным предчувствием мурашки пробегают по его позвоночнику, заставляя его дрожать, только теперь уже не от холода.       Этому демону нужна была душа Юнги.       Если Юнги действительно несколько часов назад был в этой комнате... Сокджин резко обрывает этот поток истеричных мыслей, потому что осознает, слишком отчетливо осознает, в какие дебри отчаяния они его заведут, если он позволит им захватить себя. А это не то, что ему сейчас нужно. Он никак не поможет Юнги и не найдет его, если поддастся своей, пусть и вполне обоснованной панике.       - Хен! – встревожено сжимает его плечо Намджун, судя по тому, что он повышает голос, это не первый раз, когда он зовет мага. Сокджин встряхивает головой и поворачивается к парню, лицо которого теперь уже отчетливо выражает тревогу и беспокойство. Джин морщится и делает над собой усилие, чтобы успокаивающе улыбнуться ему.       - Ерунда, - отмахивается он, даже особо не кривя душой. Это, в самом деле, мелочь, его магия уже принимается заботливо и ревностно согревать его изнутри, растворяя в себе остатки чужой энергии, что надоедливо холодит его кровь. Он в порядке. Сокджин неторопливо растирает друг об друга кончики пальцев, которые все еще покалывает остаточный холод. – Ты не говорил, что это был демон со страстью ко льду, - чуть журит его Джин, стараясь отвлечь и его и себя этими словами, на что Намджун лишь сильнее хмурится.       - Хен, это буквально расписано в самой пентаграмме, - кивком головы указывая на рисунок, произносит он.       Сокджин поджимает губы и старательно делает вид, будто не услышал его. Это лучше чем признавать, что он не способен был как следует сосредоточиться, чтобы прочесть пентаграмму и рассмотреть символы в ней, его мысли то и дело возвращались к Юнги, и попыткам найти в этой комнате хоть какие-то следы пребывания в ней демона. Следы, которые Джин одновременно и хотел и очень боялся найти.       - Но эти символы, - невозмутимо возвращаясь к изначальной теме, проговаривает Джин, глядя на знаки, на которые ему указал оккультист. – Они… это свет так падает или они действительно написаны другими чернилами? – озадаченно склоняя голову набок, спрашивает маг. И к счастью это работает, Намджун действительно переключает свое внимание на символы после этих слов.       - Нет, хен. Это не чернила, - улыбается Намджун, в глазах его вновь появляется этот переливающийся исследовательским пылом огонек, что был в них минуту назад. Сокджин чуть щурится, ожидая пояснений. – Это кровь, - отчего-то воодушевленно заканчивает оккультист. Сокджин несколько секунд просто тупо моргает, глядя на него.       - Кровь? – непонимающе повторяет он. Намджун воодушевленно кивает, и, судя по тому, как он весь подбирается и выпрямляется, Сокджин сумел вновь ненароком нарваться на очередную лекцию, правда, в этот раз он не так уж и против, потому что действительно не понимает, о чем парень говорит.       – Эти символы показались мне странными, когда я изучал пентаграмму, так что я проверил их под ультрафиолетом… - начинает Намджун, но Сокджин удивленно прерывает его.       - Откуда у тебя вообще ультрафиолет?       Намджун не очень довольный тем, что его прервали, небрежно взмахивает рукой в сторону Хосока и поводит плечами.       - Хен, ты что действительно думаешь, что охотники, будучи полицией волшебного сообщества, ходят на места таких происшествий с пустыми руками? Они же всего лишь простые люди, естественно им необходимо пользоваться технологиями и другими подручными средствами, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие магии и справляться с делами, имеющими сверхъестественную природу, - под его спокойным взглядом Сокджин чувствует себя несмышленым ребенком, которому пытаются объяснить очевидные вещи.       Но в свое оправдание Сокджин может сказать, что не знаком со всеми тонкостями работы охотников. Ему, как волшебнику, который лишь в последние годы свел довольно близкое знакомство с этими представителями магического мира, не приходилось особо задумываться о таких вещах прежде. Между тем Намджун, так невозмутимо, будто его и не прерывали, продолжает:       - Когда я удостоверился, что изначальные символы были обведены кровью, я посоветовался с парочкой экспертов, и мы пришли к выводу, что этому может быть лишь одно объяснение, - говорит Намджун, привычно прибегая к этому тону профессионального лектора, который всегда неосознанно использует, когда начинает излагать ход своих размышлений. – Этого демона запечатали в нашем мире с помощью крови другого демона.       Сокджин моргает несколько раз, невольно задаваясь вопросом, не ослышался ли, но лицо Намджуна остается торжественно серьезным, что заставляет Джина перестать сомневаться и вместо этого задумчиво нахмуриться. Конечно, он слышал о том, что нечто подобное более чем возможно сделать. Что это возможно – запечатать демона внутри пентаграммы, если написать сдерживающие руны не обычными чернилами, а кровью другого демона, уровнем выше и сильнее вызываемого. Из-за этого простого, казалось бы, трюка демон буквально не мог покинуть пентаграмму, а следовательно, и вернуться в свой родной мир. Пентаграмма становилась его маленькой персональной тюрьмой, из которой он мог высвободиться только в том случае, если целостность сдерживающих рун будет каким-то образом нарушена.       Это старая и отчасти почти мифическая практика, которая по слухам была распространена среди магов в те времена, когда использование демонов и их заключение было обычным делом и не считалось зазорным. Среди большинства волшебников такое отношение к демонам до сих пор не считается чем-то плохим, однако опасение и презрение, внушаемое магам с ранних лет, сделали свое дело и отвратили их от частых взаимодействий с демонической расой. К тому же, какая польза от демона, который не может покинуть круга с метр в диаметре, совершенно непонятно и, возможно, отчасти поэтому подобное «запечатывание» не прижилось в оккультных практиках.       Отчасти же оно не использовалось, вероятно, потому, что нынешние маги не особо верили в эффективность этого метода, который если и описывался где-то, то только в старых учебниках по демонологии. Таких старых, что даже во времена ученичества Сокджина они считались древними и изжившимися себя. Джин уверен, что молодые волшебники вообще понятия не имеют о подобных возможностях заключения демонов в этом мире. Вероятно, знай об этом Сон Аён, ей было бы куда легче вести свой бизнес. Сокджин невольно радуется, что образованием волшебницы занимался Соджун, который никогда не был силен в демонологии и никогда не интересовался ею, а значит, скорее всего, не дал своей приемной дочери очень уж глубоких познаний в этой области.       Сам Сокджин не знает, действительно ли это работает, он никогда не пытался заключить вызываемых им демонов в ловушку и не знал никого, кто бы пробовал, но если выводы Намджуна верны, а Джин не сомневается в этом, то Ан Хёвон, видимо, верил в работоспособность этого метода. Что, на самом деле, только добавляет вопросов о том, что же здесь произошло, к длинному списку уже накопленных у Сокджина. Их так много, что у него действительно начинает болеть голова. Из-за них и из-за надоедливой энергетики смерти, что мешает ему нормально дышать и продолжает давить на плечи. Джину очень хочется покинуть это место как можно скорее, но он не может этого сделать, так что он неопределенно склоняет голову набок и закусывает губу, раздумывая.       - Но зачем Ан Хёвону запечатывать демона здесь? И где он вообще нашел кровь демона 8 порядка? – спрашивает он, совсем не надеясь получить ответы на эти вопросы. Если бы у Намджуна они были, он не выглядел бы таким недовольным и почти по-детски надувшимся. Намджун сокрушенно разводит руками, по его лицу очевидно, что его искренне расстраивает собственное незнание.       - Ох, это не Хёвон запечатал его, - Сокджин с Намджуном одновременно вздрагивают и удивленно смотрят на Тэхена. На мгновение или два Джин позабыл о присутствии провидца, настолько тихо он сидел в сторонке. Тэхен поднимает голову, явно сбитый с толку непониманием на их лицах. Он небрежно пожимает плечами и поясняет: - В моем видении Чимин-и обводил эти руны кровью.       - Видении? – изумленно произносит Намджун, поднимая брови и отчего-то глядя на Сокджина, безмолвно требуя ответа именно от него. Однако сам Сокджин слишком сосредоточен на попытках соединить и систематизировать в голове всю известную ему на данный момент информацию, которая наваливается на него какими-то неравномерными кучами, поэтому ему немного не до объяснений.       На самом деле, замечание Тэхена ничего не проясняет, а лишь порождает больше вопросов. Сокджин чувствует себя так, будто ему приходится собирать огромный пазл, не имея ни картины конечного результата, ни половины деталей, поэтому ему остается лишь соединять то, что соединяется, и пытаться в процессе понять, какое изображение он вообще складывает. Это выматывает и заставляет ощущать не столько интерес, сколько постоянное разочарование и нарастающее отчаяние по мере появления все большего количества дыр и пустых мест в обрисовывающейся картине.       - Ах, и еще… в моем видении здесь было имя демона, - продолжает, словно между делом Тэхен, выразительно постукивая пальцем по выжженной в полу черте как раз на том месте, где, как известно каждому магу и демонологу, призывающий выводит имя демона. – Но, кажется, совсем недавно его выжгли. Не похоже, что это произошло во время взрыва, - глаза провидца задумчиво темнеют, когда он пристально смотрит на Джина.       Сокджин хмурится, внимательнее приглядывается к черной отметке, отчетливо бросающейся в глаза на фоне ровных и аккуратных линий и выведенных уверенной рукой символов, и мысленно соглашается с ним. С помощью внутреннего взора он видит остатки магии, отличной от всего того энергетического месива, что витает вокруг. Джин медленно выдыхает и смотрит на Джехвана, который, наконец, заканчивает свой разговор с Хосоком и пристраивается у камина, откуда, прищурившись, внимательно наблюдает за охотниками. Насколько Сокджину известно, Джехван единственный волшебник, что посетил это место, помимо них с Тэхеном. К тому же… Сокджин все еще помнит, как именно выглядит его магия, так что у него не возникает сомнений в том, кто именно приложил руку к исчезновению имени демона, которого вызывал Ан Хёвон.       - Джин-хен, Тэхен-а, ох, спасибо, что пришли. Не похоже, что в этот раз нам придется ловить демона, но я все же хотел перестраховаться и точно убедиться, что опасности нет. К тому же, это дом Ан Хёвона, мне нужно было мнение непредвзятых волшебников, - проговаривает Хосок, подходя к ним и приветливо, но немного устало улыбаясь. Хотя даже усталая улыбка Хосока согревает, когда смотришь на нее. Охотник усаживается на корточки рядом с Намджуном и, чуть озадаченно нахмурившись, осматривает всех троих, явно улавливая напряженную и серьезную атмосферу. – А где Юнги-хен? – без всякой задней мысли спрашивает парень, и вопросительно смотрит на Сокджина и это… это просто что-то в очередной раз за последние часы ломает в Джине. Потому что он не знает, что на это ответить. Он просто не знает.       Кажется, выражение его лица выдает тот буран чувства, что ненароком пробуждает этот невинный вопрос, потому что Хосок тут же подбирается и хмурится, глаза его освещаются неприкрытым беспокойством, и он в явном смятении переглядывается с Намджуном, будто молча спрашивая его, что происходит. Но Намджун тоже не знает, поэтому поспешно придвигается ближе к Сокджину и протягивает руку, видимо, чтобы успокаивающе сжать плечо мага в интуитивном заботливом жесте, но Джин резко вскакивает на ноги, с трудом сглатывает и делает несколько поспешных шагов назад, словно пятясь от друзей.       Нет, он не может объяснить сейчас, что именно происходит. Он не может произнести этого вслух. Если он скажет это, если признает, что потерял Юнги, сам не зная каким образом, что Юнги просто… нет, и Сокджин не знает, что это означает, не знает, в каком именно смысле его больше нет, все это станет реальнее. Сокджин не готов к этому, и не уверен, что когда-либо будет готов. Так что нет, он не будет этого говорить. Он даже не знает, какие слова подобрать. Как ему объяснить произошедшее, когда он сам не понимает, что именно произошло.       Поэтому он этого и не делает, лишь прерывисто выдыхает весь воздух из легких и резким, почти злым движением потирает лицо руками, пытаясь хотя бы таким образом успокоиться и подавить всю ту волну боли, что пробуждает в нем один только этот вопрос. Где Юнги? Он не знает, и это ломает его изнутри, это душит, это выкручивает его сердце. Это больно. Одно дело, когда он сам задает себе этот вопрос, но совсем другое, когда это делает кто-то другой, заставляя его лишний раз болезненно осознавать, что ему все это не снится и Юнги действительно не рядом. Он до белых пятен перед глазами зажмуривается и осторожно делает вдох. Это немного помогает. Желание кричать становится немного меньше. Сокджин уверен, что это уже прогресс, поэтому медленно открывает глаза.       Он не смотрит на, наверняка, очень озадаченных и обеспокоенных его реакцией друзей, и оставляет их, предоставляя Тэхену возможность ввести парней в курс дела. Может, это и довольно трусливый побег, но Сокджин знает – у него не хватит сил на этот диалог. Сейчас это слишком для него. Его сердце и без того на последнем издыхании и держится только за мысль, что Юнги не мог безвозвратно уйти из мира живых, а его душа тоскливо и скорбно воет в груди, и ее вой так тяжело заглушить, он непрерывной сиреной звучит в его голове, и это сводит Джина с ума. Сокджин лучше проведет сотню часов в этом насыщенной давящей энергетикой месте, пропитываясь темной магией и гнилостным запахом смерти, чем заговорит о том, почему Юнги нет сейчас рядом с ним.       Сокджин останавливается напротив Джехвана, все еще погруженный в свои мысли, поэтому не сразу отвечает на его вежливый кивок и вопросительно приподнятую бровь. Они не общались с того самого злополучного приема в этом самом доме, так что Сокджин не знает, как вести себя с бывшим другом. Если во время последнего их разговора Сокджин не мог определить, остались ли у Джехвана хоть какие-то дружеские чувства к нему, то сейчас он просто ощущает неловкость, какую всегда невольно ощущаешь, когда встречаешь человека, что давно перестал быть частью твоей жизни, и с которым у вас не осталось общих тем для разговора, кроме вежливых банальностей. Хотя у Сокджина есть одна тема, которая и вынудила его подойти сейчас.       - Сокджин, - нейтральным тоном проговаривает Джехван, но Сокджин замечает едва заметный настороженный блеск в его внимательных глазах, что поспешно оглядывают Джина с ног до головы. Судя по тому как на короткое мгновение хмурится мужчина, открывшийся ему вид не оставляет его довольным. Видимо, Сокджин действительно выглядит ужасно. – Ты… у тебя все в порядке? – с некоторой заминкой, но все же произносит волшебник. Сокджин едва удается сдержать нервный и совершенно неуместный смешок, что едва не срывает с его губ. Раз обычно такой хладнокровный и сдержанный Джехван не в силах, глядя на него, скрыть своего беспокойства, все, в самом деле, довольно плохо.       - Нет. Все совсем не в порядке, - честно признается Сокджин, потому что не видит смысла отрицать очевидное.       Он настолько не в порядке, насколько только возможно, когда внутренне умираешь от неизвестности и страха потерять любимое создание, и если это настолько отчетливо видно, нет никакого смысла только из вежливости это отрицать. Джехван, как любой образцовый светский волшебник, отлично разбирается в различных сортах вежливости, а вот честность обескураживает его и выводит из равновесия, а это именно то, что Сокджину сейчас необходимо, если он хочет добиться своей цели.       Краем уха Сокджин слышит позади себя приглушенный вскрик Хосока и чуть морщится. Видимо, Тэхен уже начал просвящать их с Намджуном относительно положения дел. Сокджин чувствует, что не хочет возвращаться к ним. Часть его боится увидеть боль в их глазах, часть – жалость. Это тоже сделает весь этот кошмар реальнее. Сокджину кажется, что именно это эффективнее всего убедит его, что ему не снится весь этот ужас, эффективнее боли и пустоты в груди. Чужая боль убеждает лучше своей, ведь ее невозможно себе вообразить.       Джехван уже откровенно хмурится и пристально смотрит Сокджину в глаза, отбрасывая маску формальной вежливости, он даже придвигается чуть ближе, чтобы лучше видеть глаза Джина. Сокджин знает – если он хочет чего-то добиться от Джехвана, ему придется быть честным и эмоционально уязвимым. Но даже это не гарантирует, что бывший друг поступится правилами и пойдет против прямого приказа своего начальства. Это такая мелочь – всего лишь назвать имя, но Джехван вполне может отказаться сделать это. Интересно, теперь, каждый раз ненароком сталкиваясь с ним, Сокджин каждый раз будет думать об этом? Он каждый будет ожидать, что Джехван отвернется от него? Скорее всего, да. Потому что у Джина нет никаких причин ожидать от него противоположного. Сокджин вздыхает и отводит глаза, в горле пересыхает еще на том этапе, когда он пытается мысленно подобрать слова.       - Имя, которое ты выжег, оно нужно мне, Джехван, - без обиняков переходит сразу к делу Сокджин. Джехван не тот человек, с которым нужно ходить вокруг да около, к тому же у самого Джина сейчас нет никаких сил на какие-то игры разума.       Джехван строго поджимает губы после этих слов и отклоняется назад, вновь создавая между ними настороженную дистанцию, в глазах его появляется знакомый холод.       - Ты же понимаешь, Сокджин, что я не просто так его выжег. Это информация, которую община решила не обнародовать, - нарочито нейтральным тоном проговаривает он, тщательно выговаривая каждое слово. Лицо его вновь превращается в эту формальную и бесстрастную маску подчиненного Соджуна.       - Мне нет никакого дела до общины и того, что в ней происходит, - резко цыкает себе под нос Сокджин, после чего устало проводит забинтованной ладонью по лицу. Все эти события, кажется, не очень хорошо сказываются на его нервах. Когда он опускает руку и поднимает голову, он видит, что Джехван очень сосредоточенно разглядывает его, будто пытаясь понять, что с ним происходит. В глубине его темных глаз мелькает едва уловимое беспокойство. – Демон, с которым я связан контрактом… он был здесь, когда… - Сокджин с трудом сглатывает, но все равно силой выдавливает из себя слова, -…когда все это произошло. Сейчас я не чувствую его, и наша связь оборвалась. Ан Хёвон мертв и не может рассказать, что здесь случилось, так что мне нужно имя этого демона, чтобы спросить его.       Джехван непонимающе сводит брови вместе, на его обычно таком спокойно и невозмутимо-вежливом лице сейчас написана почти комичная озадаченность, он кажется очень удивленным и сбитым с толку. Сокджина бы позабавило это выражение, если бы в нем сейчас не было слишком много других подавляющих и тяжелых эмоций.       - Сокджин… - осторожно и медленно проговаривает мужчина, словно опасаясь, что его слова вызовут у бывшего приятеля вспышку раздражения. – Это был демон 7 порядка. И оглянись вокруг… никто не выжил бы после такого. Ан Хёвон не выжил и твой демон…       - Джехван. Я очень тебя прошу, - перебивает его Сокджин, и он сам досадливо поджимает губы, когда слышит как болезненно и отчетливо ломается его голос. Ему приходится сделать несколько очень глубоких вдохов и выдохов, чтобы продолжить. – Я люблю его. Я очень сильно люблю его. Я должен узнать, что с ним случилось.       Сокджин чувствует, как неконтролируемо кривятся его губы, чувствует, как горячие слезы вновь подступают к его горлу, а пальцы сами собой дергаются от магии, что зарядами тока прожигает бинты в нескольких местах. На мгновение Сокджина прошивает сожалением. Тэхен так старательно накладывал эти повязки, а теперь все придется переделывать.       - Ох… - как-то отрывисто выдыхает Джехван. Он открывает рот, но затем резко закрывает его, и вообще выглядит так, словно совсем не знает, как реагировать, и не до конца уверен, что правильно понимает, что Сокджин имеет в виду.       Сокджину требуется несколько мгновений, чтобы взять себя в руки и посмотреть на мага, но он жалеет об этом почти сразу же. Потому что в глазах Джехвана он видит непривычную, но неприкрытую жалость, которая режет Джина изнутри. Одно дело увидеть такое выражение на лице его близких друзей, его семьи, но совершенно другое, когда человек, что в свое время предал и оставил его, смотрит на него так. Это… Сокджин не знает, как на это реагировать.       Они оба молчат так долго, что тишина между ними становится едва ли не физически ощутимой. Но, в конце концов, Джехван тяжело вздыхает и качает головой, в одно мгновение он кажется гораздо старше, чем выглядит, и таким уставшим, словно весь этот разговор выпивает из него все силы.       - Я ведь говорил тебе быть с ним осторожнее, Джин-а. И почему ты никогда меня не слушаешь? - негромко проговаривает мужчина себе под нос, и этот его тон кажется Сокджину очень знакомым. Именно с такой интонацией Джехван в былые времена постоянно отчитывал его, когда он ввязывался в неприятности или выкидывал какие-то нелепые, по мнению волшебника, номера.       - Потому что мы оба знаем, что ты не всегда бываешь прав, - слова сами собой срываются с его губ, еще до того, как Джин успевает их обдумать, и он немного удивлен тем, как равнодушно и твердо они звучат. Но это правда. Джехван бывал не прав очень часто. Не ему давать Сокджину какие-либо советы. Он потерял свое право делать это давным-давно, когда перестал быть его другом.       Джехван несколько долгих секунд внимательно смотрит ему в глаза, а затем неожиданно как-то странно и изломанно усмехается самыми уголками губ и испускает еще один тяжелый вздох, после чего отворачивается и неохотно произносит:       - Ёнсу. Этого демона зовут Ёнсу.       - Спасибо. Это многое для меня значит, - Сокджин благодарно кланяется ему, на что Джехван хмурится и смотрит на него краем глаза.       - Я надеюсь… ты получишь свой ответ, Сокджин, - проговаривает Джехван, неопределенно кивая.       Он сочувствующе поджимает губы, а затем совершенно неожиданно на несколько долгих секунд сжимает плечо Сокджина в утешающем жесте. Джин замирает под этим позабытым и ставшим непривычным прикосновением, которое, видимо, и самому Джехвану доставляет определенный дискомфорт и неловкость, потому что он быстро обрывает это взаимодействие и отходит в сторону, оставляя Сокджина наедине со своими мыслями.       Джин медленно выдыхает, быстро сжимает и разжимает руки в кулаки, и только после того, как убеждается, что успокоился в достаточной степени, что сможет выдержать встречу лицом к лицу с друзьями, разворачивается и возвращается к своими тонсэнам. Однако он не успевает сделать и нескольких шагов, как оказывается в порывистых и крепких объятиях Хосока. Охотник обнимает его так настойчиво, будто пытается передать ему таким образом все тепло, что таится внутри него, будто именно так, с помощью своих объятий, он пытается сказать Сокджину, что он не один, что его семья никогда не оставит его, особенно в такой тяжелый момент. И Сокджин чувствует это. Он чувствует все это, даже несмотря на то, что точно знает – в объятиях Хосока нет ни капли магии, но он все равно ощущает его тепло, его желание утешить и утешиться самому, его любовь и готовность защищать и поддерживать.       В этих объятиях нет ничего волшебного, но они согревают растрескавшуюся душу Сокджина. И если объятья Тэхена позволяли ему выплеснуть из себя убивающую его печаль и горькое чувство вины, то объятья Хосока накрывают его теплым, утешающим одеялом, и это... Это лучше, чем магия, чем любые успокаивающие зелья, которые Сокджин мог бы создать. И это лишь в очередной раз доказывает Сокджину одну простую истину, которую он и без того выяснил давным-давно. Настоящее волшебство заключено не в той силе, что живет в нем или любом другом волшебнике. Настоящее волшебство заключено вот в таких моментах. В любви, которую дарят вот так самоотверженно и безвозмездно. В любви, которая приносит утешение и заставляет поверить, что ты не одинок в своей боли. Настоящая магия вот в этом тепле, которое Сокджин чувствует в объятиях друга. И эта та магия, которой невозможно овладеть, которую невозможно воссоздать или подделать, которой нет аналогов. Это та магия, ради которой Сокджин, пожалуй, мог бы отказаться от своих сил.       Вопреки ожиданиям Хосок ничего ему не говорит, ничего не шепчет, не пытается заверить, что все будет хорошо, не пытается утешить и не говорит, что вместе они все преодолеют и обязательно вернут Юнги. Он ничего не говорит и просто очень крепко обнимает Сокджина, словно молча заверяя, что Сокджин может позволить себе сломаться на мгновение или два. Что Хосок будет держать и поддерживать его, пока он растерян и горюет. Столько, сколько ему будет необходимо.       Хосок ничего не говорит, но Сокджин слышит его прерывистое дыхание и понимает, что парень тоже переживает, ему тоже больно. Сокджин поджимает губы, когда ощущает, как вновь начинает дрожать всем телом. Он цепляется за плечи охотника, ощущая такую жгучую благодарность, что она почти обжигает его изнутри и почти выплескивается из него в виде желтых искр.       Он видит Намджуна, который подходит к ним и с силой сжимает его плечо. Видит, как дрожат губы оккультиста, как поблескивают его глаза, но при этом Намджун решительно сводит брови вместе, и это отчего-то немного, но успокаивает. То, что Намджун выглядит расстроенным и подавленным, но не сломленным, вселяет надежду.       - Юнги-хен пообещал Тэхену, что вернется. И у него был план. Я верю, что хен знал, что делает, - произносит он, и Сокджин почти гордится тем, что голос парня лишь самую малость надламывается. Сокджин гордится своими детишками, которые так старательно пытаются утешить его и поддержать. Юнги бы тоже… он бы тоже ими гордился.       - Да, я знаю. Он вернется. Все будет хорошо, - с трудом выдавливает из себя Сокджин, его голосовые связки отказываются работать как следует, поэтому он звучит как-то заторможено и роботизировано, но он все равно заставляет себя произнести эти слова, даже если не уверен, что верит в них. Потому что ничего иного в этой ситуации он не может сказать. Просто не может.       Он должен сказать именно это, ведь все его тонсэны, пусть и пытаются скрыть свои эмоции ради него, сейчас напуганы. Так сильно напуганы и встревожены. Он видит этот болезненный страх в тускло горящих глазах Намджуна, ощущает в прерывистом дыхании Хосока и читает в нервных и взволнованных блестках магии Тэхена, что слетают с кончиков пальцев провидца. И Сокджин не может мысленно не порадоваться мимоходом, что Чонгук сейчас находится в своей стае и не знает, что произошло. Сокджин не может представить себе, как он сумел бы справиться со слезами парнишки, как сумел бы объяснить ему... Чонгук так сильно привязан к Юнги, он будет так сильно напуган, когда все узнает.       Так что у него просто нет выбора. Ему приходится сказать это, чтобы хоть немного успокоить и их и себя. В конце концов, Сокджин же их хен, они не могут не доверять ему, поэтому почувствуют себя чуть лучше, услышав это, даже если и поймут, что он не совсем честен. К тому же, Сокджин не сильно кривит душой. Может, он и не может верить, что все будет хорошо, сейчас ему вообще очень сложно не мыслить негативно и сдерживать собственную буйную и беспокойную фантазию, подкидывающую ему один вариант развития событий хуже другого, однако он действительно верит в Юнги. И это единственное, во что он способен верить в это мгновение.       Хосок, наконец, отпускает его, а затем внимательно осматривает, будто проверяя, не рассыпался ли его хен на мелкие осколки в его руках. Но Сокджин цел. Его душа и сердце нет, они представляют собой такие же жалкие руины, что окружают их сейчас, однако тело цело, что почти даже печально. Сокджин предпочел бы физическую боль тому, что чувствует в данный момент.       - Хен, ты узнал имя? – спрашивает Тэхен, опираясь на плечо Намджуна и явно передавая парню немного своей утешающей магии, судя по тому, как чуть светлее лицо оккультиста. Сокджин кивает и судорожно выдыхает.       - Да, но, прежде чем вызывать демона 7 порядка, давайте пообщаемся с тем, кто точно знает, что именно здесь произошло. Давайте призовем Пак Чимина.