stay magic

      У Сокджина очень четкое ощущение дежавю. Пока он сидит на продавленном диване в углу того подвального помещения, что Намджун использует для своих практик в призывах демонов, и отстраненно, почти равнодушно наблюдает за тем, как оккультист, сосредоточенно нахмурившись, тщательно выводит на бетонном полу черной тушью витиеватые руны внутри идеально ровного круга, он испытывает очень сильное дежавю. Полгода назад, в тот самый день, когда они вызывали Юнги, Сокджин был свидетелем в точности такой же картины, поэтому у него возникает обманчивое чувство, будто прошлое и настоящие каким-то образом наложились друг на друга, соединив вместе две реальности. У него возникает чувство, будто сейчас они будут призывать Юнги.       Головой он понимает, что они не будут этого делать, хотя бы до тех пор, пока не установят, есть ли у Юнги вообще возможность откликнуться на призыв. Что очень сомнительно, если предполагать, что виденное Тэхеном в его видении хотя бы частично соответствует тому, что действительно произошло сегодня утром. Демон не может ответить на призыв, если у него нет физического тела, которое магия могла перенести внутрь пентаграммы. Головой Сокджин понимает это, но все равно не может отделаться от воспоминаний об их с Юнги первой встрече, что сами собой навязчиво заполоняют его мысли и распространяют новые волны боли по всему его существу.       Джин уверен, что Намджун может выписывать все эти символы и с закрытыми глазами, однако парень все равно во время работы то и дело сверяется со своей древней книгой по демонологии и закусывает губу каждый раз, когда принимается дотошно осматривать результаты собственных трудов. На самом деле, это зрелище почти успокаивает. Есть что-то слишком знакомое и привычное в сосредоточенном и погруженном в свою работу Намджуне, в том, с какой серьезностью и скрупулезностью он подходит к вызову демона, даже несмотря на то, что знает - Чимин не причинит им вреда, а значит и старательно прописывать все эти охранные руны совсем не обязательно. Просто это способ Намджуна справиться со своими переживаниями, он уходит с головой в работу и исследования, пытаясь принести максимальную пользу и как можно быстрее найти ответы на все вопросы, найти решение, которое всех спасет и сделает счастливыми. Потому что в Намджуне есть эта черта – он уверен, что обязан всегда находить ответы для тех, кто в них нуждается.       И пусть это не всегда благоприятно сказывается на самом оккультисте, однако сейчас его рвение и сосредоточенность немного утешают Сокджина, ведь они очень наглядно символизируют, что Намджуну есть с чем работать, а значит, еще далеко не все потеряно. Значит, Сокджину еще рановато погружаться в пучину собственного отчаяния, как бы призывно она ни звала его в свои объятия. Сокджин все-таки хен и умудренный опытом прожитых десятилетий маг, он не может сдаться и отчаяться раньше своего смертного тонсэна. Это бы очень сильно расстроило и обеспокоило его друзей, а Джин уверен, что им и без того сложно справляться со всей этой ситуацией, и они держаться и храбрятся только потому что не хотят расстраивать и беспокоить его.       Из-за той тщательности, с которой оккультист выводит символы и руны, процедура подготовки затягивается, однако Сокджину даже не приходит в голову мысль заняться этим делом самостоятельно, пусть его и потряхивает из-за всего того нервного напряжения, что клокочет внутри него. У Джина совершенно нет сил ни моральных, ни физических, чтобы двигаться. Любое движение легко может спровоцировать и заставить оживиться его встревоженную и откровенно напуганную магию, которую все никак не получается успокоить, так что Сокджин отлично понимает, что совсем не в том состоянии, чтобы выполнять какую-либо кропотливую и требующую хотя бы минимальной сосредоточенности работу. Не говоря уже то том, что такими руками он точно не сможет начертить ни одной ровной линии. Так что Сокджин просто, не двигаясь, сидит в самом углу дивана и, скрестив руки на груди, чтобы ненароком не прожечь искрами своей магии единственный относительно годный предмет мебели в этой комнате, следит за рисующим пентаграмму для призыва Намджуном.       И хоть лишнее время означает для Сокджина лишние и совершенно не нужные ему сейчас раздумья, от которых ему становится только тяжелее и больнее на душе, он не жалуется. Хотя бы потому что, если он начнет жаловаться, то лишь прибавит своим младшим поводов для переживаний. Тэхен и без того не отходит от него ни на шаг и даже сейчас сидит, прижимаясь плечом к его плечу, и о чем-то в полголоса болтает с Хосоком, который расположился на полу у дивана и не перестает каждые несколько секунд бросать на Сокджина обеспокоенные и озабоченные взгляды. Словно он подозревает, что Джин свалится без сил или, наоборот, взорвется, стоит ему только отвести от старшего взгляд.       Сокджин не знает, насколько ужасно он выглядит, но подобное поведение его тонсэнов более чем красноречиво сообщает ему, что у них, видимо, есть все основания для беспокойства. Вероятно, он выглядит хуже, чем способен представить. И, на самом деле, он почти уверен, что они ведут себя так осторожно и тихо, что они осознанно или не очень стараются не совершать излишних телодвижений рядом с ним и даже переговариваются между собой приглушенными голосами не только из-за того, насколько разбитым и грустным он выглядит. Он понимает, что они ведут себя так, потому что Джин, вопреки обыкновению, даже не пытается скрыть, насколько ему плохо и тяжело. Потому что сейчас у него нет сил даже на самое минимальное притворство. А это… это не то, как Сокджин предпочитает справляться со своими проблемами. Они не привыкли видеть его таким, ведь даже в самых сложных и безрадостных ситуациях, Сокджин не демонстрировал им своих реальных эмоций.       Обычно он делает вид, что он пусть и не в порядке, но и не в настолько плачевном состоянии, что о нем стоит беспокоиться, а за его душевное равновесие серьезно опасаться. Обычно, даже когда ему плохо, Джин находит в себе силы натянуть на себя в присутствии младших хотя бы слабую улыбку, примерить на себя маску фальшивого оптимизма, чтобы не пугать своих тонсэнов и не давать им поводов волноваться еще больше. И, возможно, его младшие и не верили никогда этим его маскам до конца, однако Сокджин осознает, что они помогали им увериться, что ситуация действительно не настолько уж и ужасна. Раз у их хена все еще хватало сил притворяться сильным и сохранять боевой настрой, раз он все еще был в состоянии успокаивать и заверять их, что все будет хорошо, значит велика вероятность, что именно так оно и будет.       Но в этот раз Сокджин не следует привычной для себя модели поведения в чрезвычайных ситуациях. Он просто неподвижно сидит на одном месте, невидяще пялится в одну точку и варится в той гремучей смеси тяжелых, давящих, удушливых эмоций, что переполняют его грудь и переплетаются ядовитыми змеями в его животе, и пытается не дать своей магии вновь раскрасить ожогами кожу его рук. Это… не столько больно, сколько неприятно. Ему не хочется заставлять Тэхена в третий раз перевязывать ему ладони. В этот раз у Джина нет, действительно нет никаких внутренних ресурсов на то, чтобы следить за выражением своего лица. Впервые у него нет никаких сил на то, чтобы беспокоиться о чувствах окружающих. И именно это, наверняка, сильнее всего пугает его тонсэнов. Потому что Сокджин, в каком бы ужасном состоянии он ни был, всегда в первую очередь заботится о других, и то, что он не в состоянии думать об этом сейчас, уже более чем выразительно описывает его состояние.       И Сокджин, размышляя об этом, чувствует привычный укол вины, который ощущает невольно всегда, когда понимает, что заставляет своих детишек волноваться. Что-то отдаленно похожее на стыд, заставляет его поморщиться, но он все равно, пусть и старается, не находит в себе сил даже просто на то, чтобы следить за негромким разговором Тэхена и Хосока. Он не улавливает смысла слов, лишь цепляется за отдельные особенно взволнованные или печальные интонации, да наблюдает за сменой выражений на их лицах. К счастью, мимика Хосока всегда была чрезвычайно выразительна, поэтому Сокджин может примерно понять основную тему разговора, не вникая в переплетения фраз.       Судя по тому, как часто недовольно и раздраженно охотник морщит нос, закатывает глаза и кривит рот, они, скорее всего, обсуждают магов, которые явились целой толпой и бесцеремонно выгнали охотников из дома Ан Хёвона, как только энергетика смерти немного осела и начала медленно развеиваться, сливаясь с магическим фоном города. Сокджин застал только самое начало этой сцены, поэтому не знает всех подробностей. Он схватил Тэхена за руку и вызвал им портал в этот своеобразный «кабинет» Намджуна, как только издалека заметил силуэт Соджуна и его свиты. У него не было никакого намерения сталкиваться с Главным магом Сеула. Не в таком состоянии и точно не сегодня. Сегодня он не смог бы, просто не смог бы вытерпеть всю ту чушь, которую этот маг, наверняка, обрушил бы на него. А он точно сделал бы это, потому что, кажется, Соджун просто не способен игнорировать Сокджина, когда видит его. Обычно люди, страдающие от глубоко запрятанного чувства собственной неполноценности и скрытой, отрицаемой ими самим вины, делают так. Обращают чрезмерное внимание на того, кто является причиной этих приносящих им дискомфорт ощущений.       Так что Сокджин не знает, как именно прошла очередная стычка магов с охотниками. Если бы он слушал Тэхена и Хосока, он, вероятно, имел бы об этом более чем полное представление, но одного перекошенного от раздражения и негодования лица охотника, с которым тот вошел в комнату примерно полчаса назад, было более чем достаточно, чтобы понять отношение парня к этой ситуации. Поэтому Сокджин решил не тратить силы и время на расспросы. В конце концов, есть вещи куда важнее и существеннее интриг магов и действий магической общины по урегулированию той катастрофы, что развернулась на территории владений Ан Хёвона. Например, узнать, что же все-таки произошло с Юнги и в самом ли деле он… В данный момент Сокджину сложно сосредоточиться на чем-либо, что не имело бы прямого отношения к Юнги, поэтому ему нет особого дела до того, как именно маги будут разбираться со всем этим бардаком, или того, какое влияние смерть Хёвона окажет на всю магическую общину Сеула и расстановку волшебных сил пусть и не во всем мире, но в их регионе точно. Даже если весь мир взорвется и погрузится в хаос, какое сейчас это имеет значение? Когда жизнь Сокджина и без того растрескалась на мелкие части, словно зеркало, по которому со всей силы ударили кулаком.       Сокджин пытается не возвращаться мыслями к одним и тем же размышлениям, пытается не думать каждую секунду о Юнги, пытается отвлечься хоть как-то, но, кажется, его мозг просто не способен на это, потому что не перестает подбрасывать ему одно воспоминание за другим, прокручивать каждое взаимодействие с Юнги за последние дни и это… это вот вообще никак не помогает. Вот совсем. Это делает все только хуже, и Сокджин понимает это, но не может заставить себя остановиться и прекратить растравливать собственные раны, все больше и больше ковыряясь в них.       Сокджин понимает - чем больше он думает о Юнги и том, что могло с ним случиться, тем сильнее нарастает напряжение в его груди, тем обширнее становится та пустота, что черной дырой клубится в нем, засасывая в себя все чувства и ощущения и постепенно, но неумолимо пожирая Джина изнутри. И это плохо. Очень плохо, потому что эта пустота уже не пугает, она просто настораживает, вызывая нечто похожее на извращенное любопытство. Сокджин ощущает, как медленно ему становится все равно, поглотит ли его эта пустота целиком или нет, и это плохой, однозначно, очень плохой признак, который не сулит ему ничего хорошего. Обычно, если, глядя в бездну, ты перестаешь испытывать желания отойти от ее края, и вместо этого задаешься вопросом, долго ли будет длиться твое падение, это можно считать за более чем характерный показатель наличия у тебя определенных проблем.       - Хен, - Сокджин вздрагивает и быстро смаргивает все эти мысли, когда чувствует осторожное, но настойчивое прикосновение к своему плечу. Он поворачивает голову и видит обеспокоенно нахмурившегося Тэхена, уголки губ парня грустно опущены, что выдает его неприкрытую тревогу. Сокджин моргает еще несколько раз. Когда он успел вновь расстроить своего тонсэна? - Хен, что ты делаешь? – голос провидца остается ровным и выверенным, но Сокджин щурится, улавливая в низких, приятных нотах озадаченность и беспокойство. Он опускает глаза и непонимающе смотрит на собственные руки, на которые так выразительно кивает младший.       - Ох, - удивленно выдыхает Джин. Оказывается, он неосознанно растирал запястье правой руки как раз в том месте, где последние месяцы красовалась метка их с Юнги контракта.       Сокджин замирает на несколько мгновений и просто рассматривает покрасневшую от всех этих манипуляций кожу. Он никогда не сможет привыкнуть к тому, что на ней больше ничего нет. Его запястье годами оставалось чистым и в этом не было никакой проблемы, но с того самого момента, как черный прерывистый круг, обвитый золотой нитью, появился на его руке, Сокджин подсознательно осознал, что этот знак и демон, с которым он связал себя магическими узами, станут для него особенными. И ощущать магию Юнги в этой метке, казалось таким правильным, поэтому Джин не может смириться с тем простым фактом, что ее больше нет. Во всей этой ситуации он вообще мало с чем может смириться, но почему-то именно расставание с меткой выводит его из равновесия больше всего.       Отсутствие метки в очередной раз напоминает ему, что их с Юнги связи больше не существует, что магии Юнги больше нет в нем, что… что Сокджин остался один. Это осознание, которое настигает его каждый раз после прикосновения к собственному чистому запястью так же неожиданно и жестоко, как и в первый, постоянно заставляет мага задерживать дыхание на несколько очень долгих мгновений, а затем медленно, крайне осторожно выдыхать. Сокджину кажется, что если он сделает это слишком резко, воздух просто разорвет ему легкие. И в этот раз он делает также, только медленнее и еще осторожнее.       Сокджин неторопливо разжимает один палец за другим, освобождая собственное запястье. Пусть он и не осознавал минуты назад, что делает, Джин знает, что его подсознание не желало навредить ему. Это просто старая привычка. Он привык прикасаться к метке в моменты, когда ему нужно успокоиться или просто ощутить присутствие Юнги, прочувствовать его теплую, заземляющую магию и наполниться тем спокойствием, которым всегда наполнял его демон. Сокджин часто так делал прежде, и его тело и иррациональная часть его существа, которые все еще не понимают, что теперь в этом движении нет никакого смысла, и оно не принесет прежних ощущений и прежнего спокойствия, продолжают прибегать к этому методу.       Кажется, Сокджин все еще не в полной мере осознал произошедшее. Кажется, он просто не способен сейчас сделать этого. Прошло всего несколько часов, этого слишком мало, чтобы уложить в голове и переварить мысль, что тот, кого ты любишь, кого еще этой ночью держал в своих объятиях, находится сейчас там, откуда обычно никто не возвращается. Нельзя вот так взять и смириться с беспощадной в своей простоте правдой, нельзя просто принять тот факт, что судьба, неизвестно за что и по какой причине, лишила тебя самого дорогого в твоей жизни существа. Сокджин никогда не умел достойно справляться с такими вестями, он не в силах спокойно переносить потери, он не умеет терять любимых и мириться с этим. Сокджин может смириться с очень и очень многим в этой жизни, но только не с потерями.       Сокджин отводит правую руку подальше и позволяет ей безвольно свеситься с подлокотника дивана, чтобы дотянуться до нее было сложнее. Он совершенно неожиданно чувствует такую невыразимую усталость.       - Все в порядке. Просто привычка, - бесцветным голосом проговаривает Сокджин, заставляя себя посмотреть в обеспокоенные глаза Тэхена и слабо приподнять уголки губ, чтобы наглядно показать, что тут не о чем беспокоиться.       Сокджин, конечно, совсем не в порядке, но он знает, что все могло быть гораздо, гораздо хуже, так что сейчас он действительно в относительном порядке. Учитывая обстоятельства, он неплохо держится. Учитывая, что любовь всей его жизни пропала без следа, оставив ему на прощание лишь дыру в груди и удушающее чувство вины, учитывая, что, вероятнее всего, Юнги также окончательно пропал и из этого мира, он очень даже хорошо держится. Сокджин должен гордиться собой.       Тэхен хмурится сильнее и с явным недоверием и сомнением поджимает губы, но Сокджин решает проигнорировать его, потому что сейчас буквально не может ни сделать, ни сказать ничего, что убедило бы парня, что его слова - не пустая бравада и вовсе не попытка показаться сильнее, чем он есть на самом деле. Ну, разве что совсем немного. Самую малость. Так что он поворачивает голову к Хосоку, который наблюдает за магами с нескрываемой печалью и тревогой на лице. Сокджину становится почти физически больно, когда он видит это выражение у охотника, все-таки, когда извечно яркий Хосок выглядит таким откровенно расстроенным и потухшим, Джин не может не испытывать вины, зная, что он – частично причина всему этому. Хосок выглядит так, потому что ему жаль Сокджина и ему больно за них с Юнги, и Джин не хочет видеть все это, поэтому пытается как-то спасти ситуацию и развеять эту скорбную атмосферу, что удушливо стягивает воздух.       - Хосок-а, а твое начальство не будет против, что ты вот так покинул свой пост? – спрашивает он, чтобы хоть немного отвлечь от себя пристальное внимание и показать, что он не хочет возвращаться к предыдущей теме. Хосок озадаченно сводит брови вместе и неопределенно поводит плечами.       - Все в порядке, хен. Мне все равно нечего там делать. Пусть магическая община роется в пожитках Ан Хёвона и пытается скрыть его грязные делишки, меня это не волнует, - качает головой парень, неодобрительно морщась при этом. Видно, что напоминание об утреннем происшествии заставляет его вспомнить недавно пережитую стычку с магами и вновь пропитаться раздражением. – У меня есть занятие поважнее. Сейчас я должен быть здесь, - он убежденно кивает собственным словам, словно они - какая-то непреложная истина, и Сокджин не в силах сдержать немного удивленной усмешки. Блеклой и усталой, но все же.       Он не знает, как у Хосока получается это делать, как у него получается согревать в лучах своей энергии и любви всех, кто находится рядом с ним, но Сокджин в очередной раз признает, что это очень полезная и уникальная способность. Заставлять людей чувствовать себя лучше, даже когда они подавлены настолько, что больше не видят света и не способны что-либо воспринимать в позитивном ключе. Это очень важное умение. Сокджин не знает, как Хосоку удается это делать, но он мысленно желает, чтобы эта способность никогда не теряла своей силы. Потому что она может оказывать целительное действие. Джин уверен, что даже сам Хосок не осознает, насколько это ценный дар. Не осознает, что у него есть то, чего нет у всех тех волшебников, которые смотрят на него свысока из-за отсутствия магии в венах.       - Йаа, это действительно было очень трогательное заявление, Хосок-а. Ты растрогал своего старого, умудренного опытом хена, - медленно растягивая слова, проговаривает Сокджин, склоняя голову набок и выдавливая из себя вполне себе искреннюю улыбку. Уголки его губ даже почти не дрожат. Сокджин считает это достижением и явным хорошим знаком.       - Я серьезно, хен, - Хосок хмурится и решительно смотрит Сокджину в глаза, словно немного небрежная реакция мага его совсем не удовлетворяет. Даже несмотря на то, что он сидит на полу и смотрит на Сокджина снизу вверх, он все равно кажется непривычно серьезным в это мгновение. – Мы – семья, естественно, я должен быть с тобой, когда ты нуждаешься во мне, хен.       Сокджин замедленно моргает, пытаясь переварить эти слова. Он опирается локтем на подлокотник дивана и укладывает подбородок на перемотанную бинтами ладонь, чтобы прикрыть расползающуюся против его воли на лице улыбку. Хосок всегда был таким. Из-за той среды, в которой он вырос, Хосок сильно привязан к тем, кого считает близкими для себя людьми, поэтому слышать от него такие слова неудивительно, однако они все равно почему-то трогают Сокджина. Каждый раз, когда Хосока пробивает на эту обезоруживающую и немного неловкую честность, каждый раз, когда он говорит что-то подобное, Сокджина невольно застает это врасплох и лишает всякой защиты. Это все еще непривычно. Сколько бы лет ни прошло, Сокджину все равно сложно бывает осознать, что у него теперь действительно есть семья.       - Хен, ты никогда не говоришь таких вещей вслух, чтобы не беспокоить нас, но ты же понимаешь, что можешь попросить нас о помощи? Ты можешь положиться на нас, тебе не обязательно справляться со всем в одиночку, - продолжает тем временем Хосок.       Он бережно сжимает перебинтованную ладонь Джина, надавливая на нее лишь совсем немного явно из опасения, что причинит боль своими действиями. Хотя в этом нет никакого смысла, Сокджину уже почти не больно. А даже если бы и было, он мог бы потерпеть. Джин внимательно рассматривает их переплетенные руки, скользит взглядом по длинным, загрубелым пальцам парня, по тыльной стороне ладони, испещренной мелкими, поверхностными порезами, и мысленно гадает, откуда они вообще могли взяться. В их наличии нет ничего странного, учитывая специфику работы парня, но все равно Сокджин не хочет видеть руки Хосока в таком состоянии. Он должен будет залечить их потом. Когда немного придет в себя. Сейчас его магия ведет себя настолько своевольно, что он не уверен, сможет ли контролировать ее.       – Хен, мы хотим быть с тобой даже в самые тяжелые моменты, мы хотим помогать тебе и поддерживать тебя. Мы хотим быть рядом, потому что ты – наша семья. Мы все сейчас здесь, именно потому что мы – семья. Не думай, что ты один, хен, потому что это не так, - решительно сведя брови вместе, пылко проговаривает Хосок, будто бы опасаясь, что Сокджин не поверит ему, если он не будет достаточно убедительным.       Сокджин с большим трудом сглатывает слезы, что комом подкатывают к его горлу, поспешно моргает, прогоняя лишнюю влагу, и заставляет себя поднять голову, чтобы посмотреть Хосоку в лицо. Все-таки после такой проникновенной речи Хосок заслуживает этого. Так что Сокджин улыбается ему, проглатывая всю ту боль и растроганное тепло, что порождают в нем слова парня. Он проглатывает все это, потому что это то, что он должен сделать. Ради тех, кто заботится о нем, Сокджин должен это сделать. Должен собрать себя по кусочкам, даже если кажется, что он рассыпался на настолько мелкие осколки, которые невозможно собрать воедино, а его душа уже не подлежит ремонту и ни на что не годна, и кроме тела, полой оболочки от Сокджина уже ничего не осталось. Даже в таком случае, у него все еще очень много обязанностей.       Так что он должен заново наполнить эту оболочку остатками себя, должен собрать уцелевшие осколки своей души и соединить их вновь, потому что просто разбиться на части было бы большой неблагодарностью по отношению ко всем его тонсэнам, это было бы… это было бы не то, что Юнги одобрил бы. Юнги бы никогда не позволил ему просто сидеть и жалеть себя, не позволил бы ему купаться в собственном горе, сожалениях и вине. Нет, Юнги насильно потащил бы его к пентаграмме и заставил вызвать Чимина, чтобы узнать правду, которую Сокджин так боится узнать. Которую так не хочет узнавать, потому что какая-то его часть уже знает ее, и она приводит его в ужас и смятение.       Юнги всегда так поступал. Всегда подталкивал Сокджина делать то, что он должен был, но боялся сделать. Потому что Юнги всегда был мудрее и сильнее, чем Сокджин когда-либо способен будет быть. И, несмотря на то, что прошло всего несколько часов с момента исчезновения Юнги, Сокджину уже невероятно сильно не хватает его смелости и рассудительности.       Юнги бы сказал сейчас Джину, что у него все еще есть семья, о которой он должен позаботиться. Юнги сказал бы, что у Сокджина в жизни еще много других более важных обязанностей и дел, помимо беспокойства за своего демона. И хоть сам Сокджин никогда бы не согласился с тем, что Юнги и все, что с ним связанно, не имеет первостепенного значения, Юнги точно сказал бы что-то подобное. И был бы отчасти прав. Сокджин не один в этом мире, у него есть определенные обязанности, есть люди, которые зависят от него, люди, которым он важен и которые расстроятся, если он не сумеет взять себя в руки, так что он не может позволить себе предаваться унынию и горю столько, сколько ему хотелось бы.       - Да, я знаю. Я знаю, что не один. И только поэтому я вообще могу хоть что-то сейчас делать, - спешно облизывая сухие губы, произносит Сокджин. Улыбка, что кривит его рот, дрожит, но он делает вид, что не замечает этого, и он очень рад, что и Хосок и Тэхен, который очень внимательно прислушивается к его словам и наблюдает за ним, делают то же самое. – Спасибо вам всем, - он выдерживает долгую паузу, на протяжении которой с трудом выравнивает дыхание и сглатывает комом вставшие в его горле эмоции. Сокджин медленно вздыхает и откидывается на спинку дивана, принимая нарочито небрежный вид. Он не знает, насколько хорошо у него получается, но он действительно старается так сильно, как только может. - Эх, надо же. Мы с Юнги действительно вырастили таких хороших деток. Я знал, что рано или поздно вы станете нашей поддержкой и опорой. Не зря я бесплатно кормил вас всей этой едой и снабжал зельями и оберегами, - Сокджин драматично качает головой и взмахивает рукой в воздухе.       И хоть в его голосе нет привычного веселья или запала, что позволило бы действительно перевести разговор в какое-то менее серьезное русло, чего Джин и пытался неосознанно добиться, но Хосок и Тэхен, как самые лучшие тонсэны в мире, поддерживают его, принимаясь шутливо возмущаться и ныть вполголоса. Сокджин в очередной раз убеждается, что у него самые лучшие друзья, которых только могла дать ему Вселенная.       - Я думал, ты все это делаешь, потому что любишь нас, хен, - дуется Тэхен, вполне умело скрывая печальный и сочувствующий блеск в глубине темных глаз.       - Все это был сухой расчет, Тэхен-а, - серьезно кивает Сокджин, на что Тэхен делает большие глаза и неверяще прижимает руку к груди, будто не может поверить в подобное вероломство со стороны своего хена. – Чтобы в старости у меня был кто-то, кто подал бы мне стакан воды.       - В старости? Это прямо сейчас что ли? – невинно склоняет голову набок Хосок. Сокджин слабо усмехается и несильно пинает его по колену, пока Тэхен взмахом руки невозмутимо материализует из воздуха стакан воды и протягивает его Джину. Сокджин удивленно моргает, глядя на стакан, но через мгновение едва слышно фыркает себе под нос и принимает подношение.       - Йа, вот погодите, я расскажу Юнги, что вы так неуважительны к старшим, и тогда… - бездумно произносит Сокджин, но резко замирает, не договорив фразу и не донеся стакан до губ.       Джин быстро моргает, но боль, что пробуждает это напоминание такая острая, такая неожиданная и яркая, что у него на несколько секунд перехватывает дыхание. Ему в грудь словно по рукоять вонзили кинжал и прокрутили пару раз, потроша сердце. Он никогда не привыкнет к этому ощущению. Он не хочет привыкать к этому ощущению. Потому что если он привыкнет, если свыкнется с ним… это будет конец. Его надежда умрет, и после этого в нем ничего не останется, ничего, что наполняло бы его жизнью. И это страшно, очень страшно, потому что необратимо. Сокджин не знает этого наверняка, но его интуиция подсказывает ему, что именно так все и будет. Он не выберется из бездонной ямы отчаяния и скорби, если небольшой, но упрямый лучик надежды, который, вопреки всему, что он видит и слышит вокруг себя, все еще настойчиво теплится в его груди, вдруг погаснет. Поэтому Сокджин запрещает себе мириться с этой болью, запрещает привыкать к ней. До тех пор пока имя Юнги приносит ему острую боль, Сокджин может быть уверен, что он все еще надеется и верит обещаниям своего демона. И он должен надеяться и верить. Так долго, сколько Юнги только может потребоваться.       Сокджин крепче сжимает стакан в своей руке, делая вид, будто не замечает, что его содержимое вот-вот расплещется, настолько сильно дрожат пальцы Джина в этот момент. Он заставляет свои губы растянуться в горькой, ломанной и тусклой, но почти полноценной улыбке, которая, наверняка, не касается его глаз, но это и не важно. Совершенно неважно. Потому что он чувствует, как напрягаются оба его тонсэна, видит, как буквально на глазах печаль и жалость искажают черты их лиц, видит, как поспешно и потерянно они переглядываются, чувствует, как Тэхен придвигается ближе к нему, словно бессознательно стремясь утешить, и понимает, что ему нужно что-то с этим делать.       - Как только Юнги вернется… он займется вашим воспитанием, - выдавливает из себя Сокджин, и делает большой, нервный глоток из стакана. Вода оставляет после себя горькое и солоноватое послевкусие, какое обычно оставляют слезы после долгих и выматывающих рыданий, не приносящих облегчения, но вытягивающих силы, без которых очень тяжело усиленно горевать.       Тэхен и Хосок вновь переглядываются и оба выглядят при этом как потерянные щенки, очевидно, они не уверены, как именно им поступить и что сделать, чтобы поддержать своего хена. В конце концов, Тэхен молча стискивает ладонь Сокджина, выражая так свое сочувствие и поддержку, а охотник грустно, но обнадеживающе улыбается и кивает старшему магу.       - Конечно, хен. Когда Юнги-хен вернется, он хорошенько нас отругает.       Голос Хосока остается ровным, что только в лишний раз убеждает Сокджина, что, несмотря на свою солнечную и согревающую всех вокруг натуру, этот парень может быть очень зрелым и мудрым. Скорее всего, у Хосока уходит сейчас очень много внутренних сил на то, чтобы сдерживать переполняющее его беспокойство и тревогу, ведь обычно он очень эмоционален, когда кому-то из его близких угрожает опасность. Обычно Хосок бросается со всех ног спасать всех и вся, но сейчас он заставляет себя сидеть рядом с Сокджином и пытается поддержать его, вместо того, чтобы разводить бурную деятельность. Кажется, исчезновение Юнги каждого из них сбило с толку и заставило вести себя вопреки сложившимся моделям поведения.       - Хен, я закончил. Мы можем приступать, - подает голос Намджун с другого конца комнаты, откладывая в сторону потрепанную древнюю книгу и кисть, которой выводил символы на полу. Они все втроем одновременно поворачиваются к оккультисту, который в последний раз окидывает изучающим взглядом собственную работу, а после вполне удовлетворенно кивает сам себе.       Сокджин чувствует, как нетерпеливой и в то же время нервной волной прокатывается магия по его венам, заставляя кровь наэлектризовываться, чувствует, как энергия срывается золотыми искрами с кончиков его пальцев. Джин с трудом сглатывает сухим горлом и подавляет бессознательное желание вновь прикоснуться к чистому запястью правой руки. В этом нет смысла. Никакого, если на нем ничего нет. Но он просто не может заставить себя в это поверить. Какая-то часть его разума никогда не сможет в это поверить. Даже если Сокджин больше не чувствует ее, он все равно не может поверить, что их с Юнги связи больше нет.       Он вздрагивает, когда Тэхен чуть сильнее стискивает его руку, кажется, сам того не понимая. Но это помогает Сокджину немного прийти в себя, найти в себе силы встать на ноги и подойти к Намджуну и зловеще чернеющей и поблескивающей в свете электрических светильников на потолке пентаграмме. С каждым шагом ноги Сокджина будто все сильнее наливаются свинцом, и ему приходится прилагать все больше и больше усилий только для того, чтобы переставлять их, но он все равно делает это, потому что не может позволить своему страху помешать ему узнать правду. Он должен выяснить, что именно произошло с Юнги сегодня утром, даже если это знание разрушит то немногое, что осталось от его изувеченной души.       Сокджин останавливается в шаге от внешней линии пентаграммы и скользит немного рассредоточенным взглядом по знакомым размашистым рунам и совсем убористым, мелким символам, окаймляющим внутренний круг рисунка. Он делает это не для того, чтобы проверить правильность написанного, не для того, чтобы прочитать и вникнуть в условия, вложенные Намджуном в призыв. Сокджину просто нужно на что-то смотреть, на чем-то сосредоточить свое дрейфующее внимание, а пентаграмма, в которой каждому символу, каждой черточке и точке отведено свое место, очень подходит для фокусировки. Пентаграммы сами по себе напоминают изящную математическую формулу своей точностью и строгостью, и пусть Сокджин не очень хорош в математике и всем, что связано с точными науками - если, конечно, это не касается расчета граммовок в зельеварении - он может признать красоту, когда видит ее перед собой. Пентаграммы красивы, как красивы все сложные, хитроумные узоры, на создание которых уходят часы. Некоторые из них напоминают кружево, замысловатое кружево, которое можно разорвать одним лишь прикосновением. Или паутину. В центре которой демону всегда отводится особое место, словно какой-то неудачливой мухе.       Сокджину невольно становится интересно, тот демон которого Ан Хёвон сегодня вызвал и загнал в ловушку с помощью пентаграммы, чувствовал себя также? Как муха, угодившая против своей воли в паучью паутину? Наверное это отвратительное ощущение. Из раза в раз оказываться в этих круглых клетках, не имея возможности не явиться на зов призывающей магии, не имея по сути никакого выбора в этом вопросе. Если бы что-то подобное происходило с Сокджином, его бы раздражало и злило такое пренебрежение его мнением и желаниями, такое посягательство на его свободу. Наверняка, это заставляет чувствовать себя беспомощным. Как именно во Вселенной вообще мог нормализоваться именно такой порядок вещей?       Сокджину думается, что прежде, рисуя пентаграммы и прибегая к помощи демонов, он редко задумывался о том, каково это – оказаться по ту сторону заградительной линии. Полгода назад Юнги сказал ему, что для демона взаимодействие с магом такая же лотерея, как и для волшебника. Во многих фразах и словах Юнги вообще частенько проскальзывала эта мысль. Что демоны и волшебники изначально, из-за самого подчинительного характера связи, что устанавливается между ними, не могут быть равны. И разве не именно этот аспект волновал так сильно Сокджина в свое время? Что из-за их неравного положения, Юнги не сможет остаться с ним в этом мире? Сейчас Сокджин понимает, что ему все это время нужно было волноваться совсем не об этом.       - Хен, может быть… может быть я сам проведу ритуал? – сжимая его плечо, спрашивает Тэхен, каким-то очень уж осторожным тоном, словно боясь потревожить хена этим предложением. Видимо, Сокджин очень глубоко погрузился в свои мысли, пока разглядывал черные символы, раз не услышал, как парень подошел к нему сзади.       - Нет… нет, все нормально. У меня хватит на это сил, - немного глухо проговаривает Сокджин, поспешно качая головой. Его взор медленно скользит по чуть поблескивающему серебром имени Чимина, что уже аккуратно выведено рукой Намджуна в середине пентаграммы. Сокджин чуть хмурится. Это странно, ему казалось, что у всех демонов есть их личное имя, которое они никому не называют без особой необходимости, и демоническое имя, записанное в магических книгах этого мира, но, кажется, Чимин не использует никаких псевдонимов, что немного в сознании Сокджина не вяжется с тем впечатлением, что у него сложилось об этом демоне. Джину казалось, что у Чимина будет три или четыре подставных имени. – Я хочу сам с ним поговорить.       И это еще один пункт из длинного списка вещей, которые он должен сделать. Это правильно. Он должен услышать правду, глядя Чимину в глаза. Кроме слов Тэхена, у Сокджина нет никаких оснований полагать, что Чимин и в самом деле был последним, кто видел Юнги, однако, если просто подумать логически, вполне естественно предположить, что сегодня утром он точно был свидетелем того, что произошло. Он связан контрактом с Ан Хёвоном, точнее был с ним связан, он близкий друг Юнги, и Сокджин очень сильно сомневается, что Чимин мог быть не в курсе всей этой заварушки с душой и его Обещанием. В противном случае Сокджин не понимает, какой вообще смысл во всех этих расплывчатых предостережениях, которыми несколько раз снабжал его Чимин во время их личных бесед. К тому же… Сокджин невольно морщится от острой боли, когда вспоминает выражение лица Чимина после того, как Ан Хёвон вручил ему небольшой шарик души. Чимин точно знал в тот момент, чью именно душу держит в руках, и, очевидно, именно поэтому так умоляюще смотрел на Юнги.       Так что да. Сокджин должен поговорить с Чимином лицом к лицу.       Тэхен не возражает и вообще ничего больше не говорит, лишь на мгновение чуть крепче сжимает плечо Сокджина, без слов заверяя, что он услышал своего хена, а затем опускает руку, позволяя старшему сделать глубокий вздох. Джин знает, что его тонсэны сейчас напряженно переглядываются, молча общаясь между собой, но просто игнорирует это, сосредотачиваясь на предстоящем ритуале. Его мысли и чувства в таком хаотичном беспорядке, они напоминают такое спутанное и бессистемное месиво, что это точно сыграет с ним злую шутку во время призыва. Магия не терпит пренебрежения по отношению к себе, она не прощает беспечности и невнимания, не важно, насколько опытный и сильный ты маг, у нее нет любимчиков и она не делает никому поблажек. Поэтому, если он не хочет, чтобы собственные чары, неправильно вплетенные в пентаграмму, разорвали его на куски на глазах тонсэнов, Сокджин должен собраться и навести порядок в собственной голове. Настолько, насколько это сейчас вообще возможно.       - Хен, я прописал одноразовую сделку в условиях, - уведомляет Намджун, опускаясь на корточки рядом с Сокджином, который уже неторопливо перешагнул внешний круг пентаграммы и опустился на колени перед заградительной линией, внутри той небольшой окружности, что отведена специально для призывающего. – Просто на всякий случай. Вдруг вам понадобится заключить сделку, если у него есть какая-то информация о том, где сейчас Юнги-хен или как он… - Намджун запинается, а затем и вовсе замолкает, обрывая себя на середине фразы. Сокджин не смотрит в его сторону, но он может отчетливо представить себе то виноватое и неуверенное выражение, что пересекает черты лица парня в это мгновение. Оккультист наверняка сейчас мысленно отвешивает себе подзатыльник, так что Джин делает вид, будто не отгадал, какие слова не смог договорить друг.       Как Юнги умер. Именно это не сумел произнести Намджун.       Сокджин судорожно сглатывает, до боли в поврежденных ладонях сжимает руки в кулаки и медленно, очень медленно выдыхает. Он заставляет себя сосредоточиться на символах, что видит перед собой, а не на той выкручивающей боли, которая пронзает его сердце и глухим эхом прокатывается по всему его естеству. Надо же, оказывается стихия Чимина – воздух, он и не знал. Хотя это имеет смысл, если так подумать. Чимину очень это подходит, учитывая, насколько непостоянным и изменчивым он порой может казаться.       - Думаю, нам пора приступать, - проговаривает Сокджин, не отрывая глаз от мерцающих серебром букв на полу, складывающихся в имя Чимина.       У Сокджина дежавю. Дежавю, которое не развеивается, даже несмотря на то, что символы, руны и буквы, которые он видит перед собой отличаются от тех, что он видел полгода назад. Но надоедливый запах жженой полыни все тот же, бетонный пол все также холодит колени, а чернильные линии и в это раз зловеще отражают тусклый свет светильников, так что это сложно – не соотносить настоящий момент с прошлым.       К счастью, Намджун понимает намек и быстро вскакивает на ноги, принимаясь поспешно зажигать толстые свечи, расставленные в верховьях пятиконечной звезды, вписанной в широкий, заполненный символами и рунами круг. Позади Сокджина раздается громкий щелчок, след за которым тут же гаснет свет во всей комнате, оставляя Джина наедине с пентаграммой, чьи безжизненные пока линии равнодушно мерцают, улавливая оранжевые, немного нервные отсветы горящих свечей. Когда Намджун расправляется с последней свечой и отходит на достаточное расстояние от неровно освещенной несмелыми пятью огоньками пентаграммы чтобы его силуэт слился с полутьмой комнаты, Сокджин делает глубокий вдох и осторожно прикасается кончиками пальцев к едва видимой линии внутреннего круга.       Едва он делает это, как встревоженная магия, которая и без того уже долгое время неприкаянным, взволнованным зверем металась в его теле, не имея возможности сделать хоть что-нибудь, срывается с его пальцев и спешно, без всяких усилий со стороны Сокджина наполняет энергией символы и руны, заставляя их загораться золотом и серебром. Джин не контролирует ее, она сама бурным потоком покидает его, словно не желая больше иметь с непутевым хозяином ничего общего, будто бы убежденная, что без Сокджина ее шансы найти Юнги заметно вырастут. И Джин не винит ее, он ни в чем не винит свою магию. Неудивительно, что она зла на него. Он не уберег того, кого они оба любят, естественно, его магия в бешенстве. Естественно, его магия напугана, потому что он сам не знает, что ему делать, не знает, как вернуть Юнги и возможно ли это вообще, и она чувствует это.       Сокджин почти отстраненно наблюдает за тем, как быстро наливаются силой и жизнью линии пентаграммы, как они постепенно вспыхивают голубым светом, который как-то интенсивнее обычного освещает все вокруг себя, как пропитываются его магией и ее отчаянным, властным желанием поскорее получить ответы символы, как теплое, оранжевое пламя свечей вздрагивает и бледнеет на глазах, словно теряя краски. И, возможно, Сокджин должен чувствовать нечто особенное в это мгновение, но резкий отток магии лишает его возможности сосредоточиться хоть на чем-то, что не было бы связано с ритуалом, за что он, честно говоря, очень даже благодарен. Это сейчас было бы очень не кстати. Чувствовать что-либо.       Слова известного с детства заклинания сами собой послушно срываются с его губ, Сокджин даже не обращает внимания на то, что именно произносит, зная, что не ошибется. Наставник Джина очень хорошо постарался в свое время, обучая его. Сокджин резко, торопливо выдыхает последние предложения витиеватого и запутанного песнопения, смысла которого он никогда не мог понять, и заставляет магию, стекающую искрами с его пальцев, остановиться, что получается далеко и не сразу. Он будто бы пытается перекрыть бьющую под сильным напором воду, проворачивая старый, заржавевший вентиль. Ему приходится прикладывать много усилий для этого. Такими темпами он просто растратит все имеющиеся у себя силы, и сляжет с магическим истощением, что не принесет никакой пользы.       - Из мира света и тени тебя призываю. Явись на мой зов… Чимин, - Сокджин запинается всего на мгновение, но сама заминка все равно заставляет его досадливо закусить губу. С разрастающимся нервным напряжением он вглядывается в центр пентаграммы и замирает в ожидании.       К счастью для его и без того расстроенных нервов, ему не приходится ждать слишком уж долго. Пентаграмма почти сразу же начинает светиться ровным голубым и золотым светом, а волосы Сокджина откидывает мягкий, но прохладный ветерок, взявшийся, казалось бы, совершенно из ниоткуда и быстро прокатывающийся по подвалу.       Появление Чимина не имеет ничего общего с призывом Юнги, который всегда материализовывался незаметно и совершенно неожиданно, без всяких спецэффектов и звуковых предупреждений. Чимин, как совершенно нормальный и добросовестный демон, появляется в легком облачке розовато-серебритого тумана, который он небрежно стряхивает с себя, и в сопровождения нежного перезвона колокольчиков. Такое появление никак нельзя назвать устрашающим, но оно настолько подходит своей эстетичностью и трогательностью самому Чимину, что Сокджин невольно с облегчением выдыхает еще в то мгновение, как видит только его, а силуэт демона еще оказывается неразличим. Все-таки какая-то часть Сокджина боялась, что магия призыва не сумеет найти демона.       Они не могли с уверенностью утверждать, что в результате утреннего инцидента Чимин не пострадал так же сильно, как и Юнги, так что у Джина немного отлегает от сердца, когда ритуал призыва все-таки проходит успешно. Позади себя Сокджин отчетливо слышит судорожный вздох, в котором он без труда угадывает голос Тэхена, кажется, провидец также только что почувствовал небывалое облегчение. Что заставляет Сокджина вновь ощутить тупой укол вины. Погрузившись в собственные переживания, он совершенно забыл о том, что Тэхен также ничего не знает о том, что произошло с его демоном, он даже не подумал о том, что младшему может быть также по-своему тяжело и тревожно.       Розоватый туман развеивается довольно быстро, открывая им вид на невысокую фигурку, в которой, на самом деле, не сразу можно узнать Чимина. Вопреки обыкновению, демон сейчас одет во все черное, длинная блуза с широкими рукавами и глубоким вырезом очень выгодно подчеркивает все положительные стороны его фигуры, как и приталенные, узкие брюки, однако во всем его образе есть что-то намеренно провокационное и даже почти вызывающее, что-то, из-за чего Сокджину становится не по себе, когда он окидывает демона взглядом с ног до головы. Он не уверен, в чем именно дело, в том ли, как часто и резко одергивает парень манжеты своей блузы, или в том, как ярко поблескивают в свете пентаграммы многочисленные украшения Чимина, которых кажется на нем даже больше, чем обычно, или же в том, как нервно кривятся губы демона, стоит ему только осмотреться по сторонам и окинуть взором многочисленные сдерживающие письмена, которыми расписаны стены в подвальном кабинете Намджуна. Или в том, как лихорадочно мерцают его серебряные, подведенные дымчатыми тенями и темной подводкой глаза, Сокджин не уверен.       Впервые на памяти Сокджина Чимин действительно выглядит как настоящий демон-искуситель. Так, как обычно их описывают в стандартных демонологических пособиях для магов. Весь в черном, с аурой темной, подавляющей сексуальности и опасным, враждебным магнетизмом, внушающим одновременно и интуитивное опасение и желание прикоснуться. Прежде, даже когда Чимин намеренно примеривал на себя обольстительный образ, он все равно был похож на очаровательного, пусть и немного порочного, ангелочка, в нем все равно не чувствовалось того напряжения, той злости и хищного расчета, что чаще всего бывают свойственны демонам, имеющим дурные намерения. Но сейчас Сокджин чувствует все это, глядя на такого Чимина. Он чувствует в нем спрессованное раздражение и что-то очень давящее и нехорошее, что-то, что буквально невидимыми волнами негатива расходится от парня. Не то чтобы Сокджин прежде не понимал этого, но теперь он отчетливо видит, что Чимин может быть и таким – демоном от макушки до пят. И Сокджин не знает, насколько это плохой знак, но он более чем уверен, что раз Чимин предстал перед ними в таком состоянии - ни о чем хорошем это не говорит.       К тому же есть еще одно важное изменение. Волосы Чимина стали совсем светлого оттенка, в голубоватом свете магии Сокджина они отливают серебром как раз под цвет его глаз, которые на несколько мгновений останавливаются немного выше головы Джина, он более чем уверен, что именно там сейчас стоит Тэхен, и только затем обращаются к самому Сокджину. И лишь в это мгновение Сокджин замечает под слоями броского и вызывающего макияжа темные круги под глазами и явные следы усталости на красивом личике демона. Чимин выглядит так, будто не спал несколько дней. Он выглядит измотанным и почти раздраженным на первый взгляд. На второй же видно, как чуть подрагивают пухлые губы демоненка, а эта его нервная привычка теребить рукава и пытаться натянуть их пониже, закрывая пальцы, еще очевиднее бросается в глаза.       Сокджин хмурится, когда видит это. Чимин, примерил на себя очередную маску, за которой надежно спрятал свои истинные чувства, и Сокджин невольно чувствует горечь на языке, понимая это. Раз Чимин ведет себя подобным образом, означает ли это, что случилось что-то действительно непоправимое? Джин не хочет паниковать раньше времени, но ничего не может поделать с собственными мыслями, что уже испуганным галопом пробегают в его голове, принося с собой целых ворох истеричных и пессимистичных предположений.       - Я думал, вы призовете меня раньше, - неторопливо проговаривает демон, покончив со спешным осмотром обстановки. Сокджин невольно подмечает, что делает он это совсем не так как Юнги, острый взгляд которого, казалось, подмечает каждую деталь окружения и анализирует ее на степень опасности. Чимин же просто, почти без интереса осматривается, явно не прикидывая в уме заранее пути отхода. Что лишний раз доказывает - эти два демона действительно, как Сокджин и подозревал все это время, произрастали в совершенно разных кругах демонического общества. – Ты сам это с собой сделал? – Джин вздрагивает, когда Чимин выразительно кивает на его забинтованные руки. Сокджин неожиданно чувствует непонятно откуда взявшийся прилив стыда, поэтому медлит, что, видимо, само по себе является более чем красноречивым ответом для демона. Чимин хмурится и неодобрительно фыркает. – Юнги-хену это не понравилось бы. Больше всего он ненавидит, когда из-за него страдают те, кто ему важен. Но тебя он любит, Сокджин-ши, так что ему было бы больно, если бы он увидел тебя в таком состоянии.       Сокджин до крови закусывает нижнюю губу и стискивает руки в кулаки. Чимин произносит это строго и холодно, без всякого сочувствия к его чувствам и состоянию, но, скорее всего, именно поэтому этот тон и заставляет все естество мага сжаться, а сердце в груди болезненно запнуться, пропустив пару ударов. Потому что Чимин прав, Юнги точно не был бы рад, увидев его сейчас в подобном виде. Сокджин не может и дальше жалеть себя и предаваться горю, потому что это никак не вернет Юнги.       - Стой на месте. Не переступай черту, - резко произносит Чимин, вытягивая руку и глядя куда-то поверх головы Сокджина.       Джин хмурится, но быстро понимает, что слова эти обращены не к нему. Он оборачивается и видит, как Тэхен, игнорируя слова демона и его хмурый взгляд, упрямо делает несколько шагов вперед, спокойно переступая одну заградительную линию за другой. Сокджин вздрагивает, ощущая, как напряженно всколыхивается установившееся течение магии внутри пентаграммы, но, кажется, даже это не останавливает провидца, который пересекает последнюю отделяющую его от демона черту, лишь для того, чтобы, не медля ни мгновения, одним движением притянуть растерянного и сбитого с толку Чимина к себе и спрятать его в своих объятиях.       На несколько секунд Чимин замирает, и Сокджин видит, как широко распахиваются его глаза, а затем неожиданно все его лицо кривится от страха и нескрываемой тревоги. Он резко отталкивает провидца, но не отпускает его, а наоборот с силой сжимает плечи парня и принимается быстро, но очень тщательно осматривать с головы до ног, словно проверяя на наличие каких-либо видимых и не очень повреждений. Зрачки демона наливаются темным серебром, которое очень странно и завораживающе мерцает в голубом свете пентаграммы.       - Ты что идиот? Ты разве не знаешь, насколько опасно вот так заходить в пентаграмму? Тебя могло разорвать на атомы. О чем ты только думал? – голос Чимина буквально звенит от беспокойства и негодования, а глаза начинают влажно блестеть, когда он смотрит на Тэхена, сосредотачивая на нем взгляд.       Его отстраненная и демоническая маска мгновенно раскалывается вдребезги, обнажая его настоящее испуганное, взволнованное и явно держащееся из последних сил «я». И это происходит так быстро, что Сокджина поначалу даже сбивает с толку такая изменчивость, хотя, казалось бы, он уже давно должен был привыкнуть к чему-то подобному за то время, что ему довелось пообщаться с этим конкретным демоном. Он уже должен был привыкнуть к тому, что, когда Тэхен оказывается рядом, Чимин не в силах применять в полной мере весь свой актерский талант и придерживаться избранного им амплуа. При каждой их встрече Тэхену удается своей искренностью, своей упрямой честностью обнажать истинную сущность этого многоликого демона, и то, с какой непринужденной легкостью у него это получается, почти вызывает восхищение. Но сейчас, наверное, впервые с момента знакомства с Чимином Сокджин этому не рад, потому что видеть демона в таком уязвимом и встревоженном состоянии – не то, что он когда-либо хотел бы наблюдать.       - Я все утро думал, что ты мог пострадать. Дом Ан Хёвона… выглядел плохо. Я боялся, что… - хрипло выдыхает провидец, его кадык судорожно подпрыгивает, когда он поспешно сглатывает. Он звучит так непривычно сдавленно и ранимо, его голос так ломко дрожит, что Сокджин чувствует глухую боль в сердце, когда слышит своего младшего. Джин сдерживает свое инстинктивное желание подойти к тонсэну и утешить его, понимая, что это не тот случай, когда ему стоит вмешиваться. – Я так рад, что ты цел, Чимин-а. Так сильно рад, - мягко, с щемящим душу облегчением в голосе произносит Тэхен и аккуратно проводит по щеке демона пальцами, едва касаясь кожи самыми кончиками. Это такой нежный, такой осторожный жест, что со стороны он кажется даже слишком интимным. И хотя ничего и близкого к сексуальному в нем нет, но у Сокджина все равно возникает ощущение, что он подглядывает за чем-то чересчур личным. Судя по неловкому покашливанию, которое явно издает Намджун где-то позади, Джин не единственный, кому так кажется. Но Тэхен не был бы собой, если бы такие мелочи, как не совсем подходящая обстановка и излишняя публика, хоть сколько-нибудь его волновали в моменты, когда он хочет выразить свои чувства. – Я же говорил, что светлые волосы тебе пойдут, - неожиданно проговаривает парень, заворожено осматривая новую прическу демона и медленно заправляя выбившуюся блондинистую прядь за ухо демона. Даже в тусклом освещении пентаграммы отчетливо видно, как розовеют щеки Чимина в ответ на это ласковое прикосновение, но он, вопреки обыкновению, не отстраняется и продолжает пристально наблюдать за Тэхеном, который почти тут же серьезнеет: - Мне очень жаль. Мне очень жаль, что все так обернулось, - провидец произносит это совсем тихо, но Сокджин все равно слышит каждое слово, как и Чимин, который застывает после этой фразы.       Чимин несколько мгновений просто смотрит на провидца, а затем закрывает глаза и медленно выдыхает, кажется, вместе с воздухом его покидают все силы, и он измождено опускает голову. Однако, прежде чем Тэхен опять успевает заключить его в объятия, демон качает головой и вновь сосредотачивает взор на маге. Он нервным движением откидывает светлую теперь челку со лба и закусывает губу, глаза его все еще мерцают серебряными бликами, но теперь они не кажутся такими болезненными и тусклыми, как несколько минут назад, когда он только появился перед ними в облаке розового тумана.       - Я в порядке. Это не первый раз, когда происходит что-то подобное, так что я в порядке, - твердо заверяет Чимин, и Сокджин, честно сказать, не может понять, кого именно он пытается убедить – себя или же Тэхена. Но в любом случае, очевидно, что ни тот, ни другой не особо верят этим словам. Может, Юнги и был прав, когда говорил, что Чимин куда сильнее, чем кажется на первый взгляд, и, вероятно, он выглядит гораздо лучше, чем тот же Джин в это мгновение, однако более чем очевидно, что он совсем не в порядке.       Но вовсе не это привлекает внимание Сокджина в его словах.       - Не первый раз? – спрашивает Сокджин глухо, и он не знает, какое именно сейчас выражение на его лице, однако, судя по тому, как вздрагивает Чимин, когда переводит на него свой темный с серебристыми всполохами взгляд, оно с головой выдает весь тот буран из переживаний, что он испытывает сейчас. – Чимин-ши, пожалуйста, расскажи, что происходит. Ты знаешь, где… где Юнги?       Чимин поджимает губы и как-то очень уж жалостливо хмурится, от этого выражения Сокджину хочется поморщиться, но он сдерживается и лишь сильнее стискивает руки в кулаки, стараясь игнорировать собственную магию, что медленно прожигает бинты на его ладонях. В очередной раз.       Маг невольно испуганно вздрагивает, почувствовав добродушное похлопывание по своему плечу. Джин благодарно выдыхает, когда, обернувшись, сталкивается с внимательным и полным сочувствия взором Намджуна, который ради этого выражения поддержки даже присаживается рядом с пентаграммой на корточки. Сокджин также видит в шаге от себя нахмурившегося и напряженно скрестившего руки на груди Хосока, на лице которого отражается очень странная смесь из беспокойства, тревоги и решительности. Костяшки его пальцев побелели, настолько крепко он стискивает собственные предплечья. Очевидно, что все присутствующие в этой комнате напрямую заинтересованы в том, чтобы узнать, что же именно произошло с Юнги несколько часов назад, и каждый из них ожидает этого со страхом и нетерпением.       Когда он оборачивается обратно, то успевает заметить, как Чимин отрывисто кивает Тэхену, который с явной неохотой, но все же послушно отступает от центра пентаграммы и усаживается за заградительную линию рядом с Джином. Провидец некрепко сжимает колено Сокджина в простом не столько даже утешающем, сколько всего лишь обозначающем его присутствие жесте. Словно Тэхен хочет молча лишний раз напомнить, что он рядом и Джин сейчас не один. Это самую малость, но действительно заставляет Сокджина почувствовать себя лучше на несколько секунд. Пока он не поднимает глаза и не смотрит на Чимина.       Судя по серьезному, почти даже сосредоточенному выражению лица демона, он тщательно мысленно подбирает слова, что заставляет внутренности Сокджина только туже скручиваться от страха, а его магию напряженно вибрировать в жилах, нагревая кровь. Никогда прежде даже, в подростковые годы, в суровые времена бурления гормонов, его магия не слушалась его настолько плохо. Никогда прежде Сокджину не казалось, что он настолько беспомощен, настолько лишен контроля над чем-либо в своей жизни. Даже когда он сидел у постели умирающего в агонии наставника и наблюдал за тем, как разваливается на части сознание и личность некогда дорогого ему человека, он не ощущал себя настолько потерянным и бессильным, как сейчас. Поэтому каждая секунда, что тратит Чимин на то, чтобы поудобнее устроиться на пыльном и холодном бетонном полу, или на то, чтобы побуравить его изможденным, но все равно острым и испытывающим взглядом, причиняет Сокджину почти физическую боль, схожую с той, что возникает, если поковыряться в открытой ране острым предметом. Невыносимая, выкручивающая изнутри боль, которую пытаешься избежать всеми способами, но не можешь сделать этого, и она прошивает каждый нерв в твоем теле и заставляет болевой центр в мозгу разрываться и буквально кричать.       - На самом деле… я не знаю, - наконец, произносит Чимин с каким-то странным усталым смирением в голосе. Он скрещивает ноги и укладывает локти себе на колени, лишь для того, чтобы сгорбиться и упереться подбородком в правую ладонь. В таком положении Чимин напоминает маленького, очень расстроенного ребенка, которому не купили любимую сладость. Ему все еще очень грустно из-за этого, он все еще считает это очень несправедливым, но он уже выплакал все слезы и знает, что точно не получит желаемого, потому единственное, что он может сделать – грустить и пытаться смириться. – Юнги-хен никогда не рассказывал об этом месте, хотя я много раз спрашивал. Мне кажется, он не хотел о нем вспоминать. И со временем я перестал задавать вопросы, потому что начал бояться, что однажды он действительно возьмет и расскажет мне про него, - как-то странная, почти легкая усмешка пересекает лицо демона, лишь для того, чтобы тут же смениться той же отстраненной задумчивостью, что была на нем мгновение назад. Сокджин более чем уверен, что это очередная маска, помогающая парню так спокойно говорить о вещах, которые всем в этой комнате, без сомнений, причиняют боль.       На мгновение Сокджин почти завидует ему. У Чимина хотя бы есть маска, за которую он может спрятаться, Сокджин же не может даже попытаться сделать вид, что его душа не раскалывается на части в это самое мгновение.       - Это место… Чимин-ши, Юнги-хен он ведь… не мертв? – очень осторожно спрашивает Намджун, так медленно и боязливо, словно боясь, что его слова произведут эффект разорвавшейся бомбы.       И его опасения имеют под собой более чем весомые основания. Сокджин слышит, как рвано, сквозь плотно стиснутые зубы со свистом выдыхает воздух Хосок, как напрягается рядом всем телом Тэхен. Сокджин чувствует даже, как эти слова пулями прошивают его сердце, но не заставляют его остановиться, прошпиговывая его только в метафорическом смысле, и это уже очень и очень хорошо. Хватка Намджуна на его плече становится сильнее, и это немного приводит Джина в чувство, заставляя часто заморгать и сфокусироваться как следует на лице Чимина, которое, кажется, вообще не меняется после этого вопроса, разве что становится чуть более задумчивым и отсутствующим, чем было прежде. Словно это был вполне себе закономерный вопрос, который демон ожидал услышать, но все равно так и не успел подобрать к нему ответа, судя по тому низкому, протяжному мычанию, что он издает, раздумывая.       - Хммм… Это сложный вопрос, - помолчав немного, все же проговаривает Чимин, склоняя голову набок и принимаясь чуть покачиваться взад-вперед, словно не в силах до конца подавить нервное волнение, которое должно каким-то образом выплеснуться в мир. Сокджин хмурится и небрежно встряхивает левой рукой, на которой жалобно дымятся прожженные бинты. – На него нелегко дать однозначный ответ.       - Как это понимать? Нельзя же одновременно быть и мертвым и живым, – подает голос Хосок, начиная беспокойно постукивать ногой по полу, что более чем красноречиво говорит о его крайне напряженном и взволнованном состоянии. Кажется, он не далек от той точки, когда может начать встревожено расшагивать по комнате взад-вперед и размахивать руками во все стороны. Сокджин не видит охотника в это мгновение, однако спиной ощущает то напряжение и тревожное возбуждение, что волнами расходится от парня. Чимину, как эмпату, скорее всего, особенно нелегко в это мгновение не впитывать весь этот жгучий поток эмоций.       - Почему же? Для демона это вполне себе возможно, - спокойно отвечает Чимин, на мгновение одаривая Хосока на удивление хладнокровным взглядом. Демон закрывает глаза, медленно выдыхает и быстрым движением откидывает челку с глаз. Он выглядит так, словно этот разговор выжимает из него остатки сил, но он все равно вынужден его продолжать. – Если говорить о физическом теле, тогда да. В физическом плане Юнги-хена не существует, его тело разрушено, оно развоплотилось и развеялось у меня на глазах. Так что в этом смысле можно сказать, что он мертв.       Сокджин замирает на несколько очень долгих секунд, его сердце тоже ошеломленное, сломленное и растерянное тем, что он и так понимал разумом, останавливается в груди, отказываясь верить в услышанное, отказываясь биться дальше. Джин резко встряхивает головой и, не осознавая, что именно делает, со всей дури впечатывает кулак себе в грудь. Это больно, это заставляет его согнуться пополам, а его тонсэнов обеспокоенно засуетиться вокруг него, однако это помогает. Это заставляет его сердце вновь забиться, заставляет ранимый орган заработать и приняться качать кровь, что он и должен делать.       Его сердце не может подводить Сокджина таким вероломным образом, как бы тяжело, больно и невыносимо ему ни было. Потому что самому Джину тоже плохо, тоже невыносимо, тоже так больно, что хочется просто свернуться калачиком на этом полу и молить Вселенную и всех известных и неизвестных богов и магов прошлого, чтобы эта нестерпимая боль прошла или хотя бы убила его, наконец. Если еще и собственное сердце откажется биться, Сокджин не сумеет выдержать все это. Просто не сумеет.       Но он должен. Потому что Чимин еще не закончил.       Сокджин спешно отмахивается от перепуганных младших и их обеспокоенных расспросов, выпрямляется и сосредотачивает все свое внимание на Чимине, который невозмутимо, пусть и с явным сочувствием в глазах, наблюдал за ним на протяжении этой недолгой вспышки слабости. Сокджин почти благодарен демону за то, что тот не обращает особого внимания на увиденное и не придает ему сакрального значения. В его немного отстраненном взоре Джин даже замечает отблески понимания, и это немного, но успокаивает.       Сокджин действительно любит своих младших, любит всей своей осыпающейся душой и израненным, еле бьющимся сердцем, но они не понимают. Они просто не в силах понять, что именно переживает сейчас Сокджин. И какая-то его часть очень рада, что они не способны этого понять, что им не доводилось прежде переживать ничего подобного, что им не доводилось терять кого-то настолько особенного, кто занял бы не просто небольшой уголок в душе, а заполнил ее собой целиком и полностью. Сокджин отчасти действительно рад, что они не понимают, но в то же время это горько и заставляет чувствовать себя еще более одиноким в своей боли и скорби.       Ему не нужно, чтобы с ним носились, не нужно, чтобы жалели и тщательно оберегали, опасаясь, что каждое движение, неаккуратный жест или слово разобьют ему сердце. Оно уже разбито, в его груди уже не осталось ничего, что можно было бы спасти, так что ему сейчас нужно совсем не забота и участие. Ему нужны ответы, и только они могут решить его судьбу. И, кажется, Чимин это понимает, поэтому просто сидит и терпеливо ждет, когда Сокджин отдышится и соберется с духом, чтобы узнать правду, которую он может ему рассказать. В конце концов, Чимин считывает чужие эмоции, так что как никто другой должен знать, что именно необходимо окружающим, даже когда они сами не до конца это осознают.       - А не в физическом? Не в физическом плане… он жив? – невольно затаив дыхание, спрашивает Сокджин, не сводя глаз с демона.       Чимин медленно моргает и как-то очень уж неопределенно покачивается из стороны в стороны. Его лицо вновь становится таким задумчивым, словно он очень тщательно подбирает слова в голове, боясь сказать что-то лишнее или не то.       - Вы же все знаете, что демоны сильно отличаются от людей, - со вздохом начинает Чимин, он сжимает маленькие ладошки вместе и укладывает их на скрещенные ноги. Это странная поза, но со стороны она действительно кажется на удивление удобной. – Мы рождаемся иначе. Если у вас сначала появляется тело, а затем уже в нем формируется душа, которую ваш мир либо наполняет, либо не наполняет магией, то у нас все наоборот. Сначала появляется искра магии, которая либо умирает, не создав ничего, либо медленно, годами дремлет в песках нашего мира. Дремлет, пока в один момент не формирует будущую душу. Совершенно случайным образом. Это как… - Чимин очаровательно хмурится и поднимает глаза к потолку, подыскивая подходящее сравнение. – Как жемчужина. Она тоже формируется по чистой случайности, только из-за того, что в раковину моллюска попадает какая-нибудь песчинка. Так и наши души. Они формируются только в определенных условиях, по воле случая, - демон, явно сам довольный собственной аналогией, удовлетворенно кивает своим словам и продолжает: - И только затем, когда магии в душе становится достаточно много, демон обретает тело, а с ним и сознание, - обстоятельно объясняет Чимин, медленно покручивая по очереди широкие кольца на своих пальцах, заставляя их отражать белый, неровно колеблющийся свет свечей, расставленных внутри пентаграммы.       - Значит, ваше тело создает ваша же собственная магия? Поэтому вы можете при желании менять обличие и выживать, даже если физическое тело разрушено? Потому что ваша магия и душа не привязаны к нему? – понимающе подытоживает Намджун, и хоть голос его остается спокойным и ровным, Сокджин все же слышит в нем знакомые нотки любопытства и тщательно сдерживаемого исследовательского пыла. Одержимость Намджуна знаниями настолько сильна, что даже в этот момент он не может ее подавить, и это также отчасти успокаивает. Хоть что-то нормальное и привычное за весь этот тяжелый, похожий на дурной и отвратительный сон день.       Чимин чуть усмехается и кивает, глаза его немного хитро щурятся, когда он рассматривает оккультиста.       - Если хотя бы слово из моей речи попадет в твои сочинения, Намджун-ши, я засужу тебя за нарушение авторских прав, - грозится он, скрещивая руки на груди.       - Я поделюсь с тобой прибылью с продаж, Чимин-ши, - прикладывая руку к груди, серьезно заявляет оккультист, однако уголки его губ чуть подрагивают, выдавая, что он на самом деле шутит. Чимин почти полноценно улыбается на это и качает головой.       - Юнги отделил свою душу от тела. Означает ли это, что, пока его душа цела… Он может вернуться к жизни? – медленно проговаривает Сокджин, не отрывая пристального взгляда от Чимина, улыбка которого пропадает, как только их взгляды пересекаются.       - Это не всегда работает именно так, - после некоторой заминки отвечает демон, нервно прокручивая кольцо на среднем пальчике своей правой руки, это украшение оказывается также самым широким из тех, что на нем сегодня. – Даже среди демонов это что-то вроде байки, в которую далеко не все верят. Если его душа цела, демон теоретически может вернуться к жизни, но нет никаких гарантий, что это, в самом деле, произойдет. Очень мало кому действительно удавалось сделать это. А те, кому удавалось… ну, кроме их утверждений, никаких доказательств, что они не врали, не было, а верить демонам на слово – не самое разумное решение, - Чимин поджимает губы, явно вспоминая что-то не особо приятное, но когда он поднимает глаза на Сокджина, поспешно машет рукой и качает головой, на лице его отражается искреннее беспокойство. Видимо, Сокджин не сумел скрыть всех тех противоречивых эмоций, что испытывает в данный момент. Не то чтобы он очень уж пытался. – Но Юнги-хен уже делал это раньше. Так что он – живое доказательство тому, что это все-таки возможно. Он уже умирал и возвращался к жизни, поэтому был так уверен, что и в этот раз сумеет выжить.       Сокджин лишь краем сознания отмечает, как судорожно выдыхает позади него Намджун и с шумом всплескивает руками Хосок, издавая какой-то странный полузадушенный и сдавленный звук, напоминающий кашель. Лишь краем сознания Сокджин фиксирует, как утешающе и ободряюще сжимает его колено Тэхен, руки которого слишком заметно подрагивают, чтобы это прикосновение действительно в силах было успокоить. Сам Джин осторожно выдыхает через нос, в очередной раз за этот день подавляя самовольно всколыхнувшуюся внутри него магию. В нем будто схлопывается своя собственная мини-вселенная, но в самом негативном и хаотичном смысле. Его захлестывает с головой слишком подавляющей и тяжкой надеждой, накрывает облегчением таким удушающим, что у него перехватывает дыхание, и в то же время он чувствует такую пронзительную боль от понимания, что, по сути, его самые смелые страхи оправдались в полной мере и то, о чем он так сильно не хотел думать действительно произошло, что у него начинает кружиться голова. Юнги действительно умер, и, видимо, единственное, на что Сокджин может сейчас рассчитывать – что его смерть не была окончательна. Что Юнги сумеет вернуться, как и обещал.       У Сокджина нет причин не верить Юнги в этом плане, но все же… Все же это так страшно, так невероятно страшно – гадать сумеет ли Юнги вернуться к нему, или же Сокджин действительно потерял его навсегда. Это так страшно – просто думать об этом, поэтому Джин резко встряхивает головой, до боли сжимает руки в кулаки и старается перестать прокручивать эту мысль в голове. Если мысли и раздумья приносят только боль, логично отвлечься от своих размышлений, хотя бы до тех пор, пока он не останется один.       - Его душа она… она цела? – хрипло выдыхает Сокджин, не поднимая глаз и продолжая разглядывать собственные дрожащие кулаки. У него сейчас нет сил смотреть на что-то иное, он все еще не рассортировал по полочкам все те чувства, что бушуют в его груди в эту самую секунду. – Я ведь отдал ее… отдал ее Ан Хёвону, - Сокджин ощущает, как на середине фразы у него заканчивается воздух, но все равно заставляет себя через силу договорить, потому что это еще одна вещь, которую он должен сделать. Он должен узнать, как сильно навредил Юнги, сколько бы боли ни принесло ему это знание.       - О, можешь не переживать из-за этого, Сокджин-ши. Юнги-хен заранее позаботился о том, чтобы его душа не попала к тому, к кому не должна была попасть.       Сокджин резко поднимает голову и широко раскрытыми глазами смотрит на Чимина, который на удивление мягко улыбается ему, из-за чего его глаза начинают напоминать полумесяцы. Это искренняя улыбка, Чимин часто улыбается так Тэхену или Юнги, так что... возможно, он не пытается таким образом утешить Сокджина, а говорит ему правду.       - Но… Я ведь видел… - непонимающе выдыхает Сокджин, но Чимин прерывает его, небрежно взмахнув рукой в воздухе.       - Сокджин-ши, ты всего лишь передал душу мне в руки, откуда тебе знать, что произошло с ней потом?       - Так она… в безопасности? – с волнением спрашивает Сокджин, неосознанно сжимая ладонь Тэхена, который, как настоящий понимающий и готовый на самопожертвование друг, не издает ни звука, хотя ему, наверняка, больно в эту секунду от такой крепкой хватки.       Когда Чимин уверенно кивает в ответ, Джин судорожно выдыхает и едва ли не сгибается пополам, потому что вместе с воздухом, его тело покидает и большая часть сил, что удерживала его в вертикальном положении. Если душа Юнги действительно в безопасности, если она цела… у Юнги действительно есть шанс вернуться. Он действительно может выжить. И в этот момент Сокджину нет дела до того вернется ли Юнги к нему, он даже не думает об этом, одного того факта, что у Юнги есть шанс не кануть в небытие, более чем достаточно, чтобы затопить все естество Джина одуряющим облегчением. Сокджин очень рад, что сидит на коленях в этот момент, потому что у него точно подкосились бы ноги, если бы он стоял.       - Ох, слава магии, - тихо бормочет позади Намджун, не обращая внимания на Хосока, что принимается шепотом просить подтвердить его, что это действительно очень хорошая новость.       - Юнги-хен спрятал свою душу в надежном месте. Я не знаю, где именно, но уверен, что она в безопасности, - проговаривает Чимин, слабо приподнимая уголки губ. Его глаза остаются печальными и сосредоточенными, но теперь, когда он оглядывает всех присутствующих, их выражение немного смягчается, а серебро в них блестит уже не так отчаянно и ожесточенно. Словно Чимин вопреки собственному желанию проникается их коллективным облегчением.       - Но почему Юнги-хену вообще так необходимо было умереть? Это связано с тем демоном? Ёнсу? – впервые за долгое время подает голос Тэхен, будто автоматически похлопывая Сокджина по тыльной стороне руки, но при этом полностью сосредотачиваясь на Чимине.       Джин не уверен, не является ли это просто игрой света, но на мгновение ему кажется, что в глазах Чимина после этого вопроса мелькает что-то темное и очень недоброе, что-то, что пропадает без следа в следующее мгновение. Чимин медленно откидывается назад, лицо его принимает совершенно равнодушное выражение, однако Сокджин не обманывается этим наносным спокойствием, он видит, как пальцы парня продолжают прокручивать кольца, перебирая их одно за другим, словно слова и мысли в своей голове. И эта его задумчивость вновь заставляет Сокджина напрячься каждой клеточкой тела.       - Да. Это все его вина. Ёнсу-хена, - как-то неохотно проговаривает Чимин. На имени другого демона он так красноречиво морщится, что становится очевидно, какого именно он мнения о нем. И что-то есть такое в том тоне, каким Чимин произносит это, что Сокджину становится понятно – всего пара мгновений отделяют его от того, чтобы возненавидеть этого Ёнсу. Он уже ненавидит его, ведь, судя по реакции Чимина, именно из-за него Сокджин потерял Юнги. – Это долгая история, и я не думаю, что имею право рассказывать ее полностью и со всеми подробностями. Юнги-хен сделает это сам, если захочет. Когда вернется. Так что просто предоставлю вам краткое содержание.       Чимин разводит руки в стороны и принимается за действительно довольно короткий, но вполне себе содержательный рассказ, из которого они узнают о друге Юнги, демоне по имени Ёнсу, что из-за каких-то неразрешимых противоречий между ними буквально открыл охоту на Юнги и вынудил его спасаться бегством из демонического мира. Очевидно, что Чимин опускает очень много деталей и обходит стороной основные мотивы и причины этого конфликта, но даже того минимума, что он сообщает, более чем достаточно, чтобы Сокджин проникся жгучей, неконтролируемой ненавистью к этому Ёнсу. Такой концентрированной ненавистью, что от ее силы бинты на его руках окончательно истлевают, обнажая покрасневшие ладони с новенькими пузырьками ожогов на коже, что оставляет после себя его беснующаяся магия. Сокджин окончательно к этому моменту бросает попытки хоть как-то сдерживать ее и позволяет собственному дару рассыпаться вокруг него искрящимся фейерверками. В конце концов, он более чем разделяет чувства своей магии.       Чимин не раскрывает подробностей, однако по тому, как выразительно он кривится, каждый раз произнося имя Ёнсу, и как презрительно и недовольно изгибаются его пухлые губы на протяжении всего своего недолгого рассказа, он сам явно целиком и полностью в этой ситуации на стороне Юнги. Не то чтобы Сокджин ожидал чего-то иного, Юнги не раз упоминал, что ценит Чимина именно за то, что тот всегда оставался на его стороне, даже в ущерб самому себе и собственной безопасности. Даже тогда, когда, по мнению Юнги, такая позиция полностью противоречила здравому смыслу. Теперь Джин понимает, что Юнги ничуть не преувеличивал.       Согласно словам Чимина, на Юнги ополчился едва ли не весь их родной мир, необходимо обладать невероятной смелостью и преданностью, чтобы в таких обстоятельствах не побояться оказать поддержку своему опальному другу, даже несмотря на то, что подобные действия, скорее всего, и тебя самого превратят в потенциальную мишень. Сокджин был в похожей ситуации. Хоть его и не пытались лишить жизни и не преследовали, преисполнившись желанием помучить его, и он не может даже предположить, как Юнги мог вынести и пережить все это, и он не хочет представлять, потому что подозревает, что его душа вновь расколется на несколько огромных осколков, если вообразит это себе. Однако он знает, как в такой ситуации мало людей остается на твоей стороне. Сокджин знает, что стоит тебе только стать изгоем в своей социальной группе, и очень многие из тех, кого ты прежде считал друзьями, также оставят тебя. Так что Сокджин теперь еще яснее понимает, почему доверие Юнги к Чимину настолько безгранично. Эти двое действительно прошли вдвоем через огонь и воду, а подобное формирует не просто крепкие, а по-настоящему неразрывные связи.       На самом деле, Сокджину совсем не важна причина конфликта между Юнги и его бывшим другом. Ему не важно, кто из них прав и кто виноват. Это не имеет ни малейшего значения. Сокджин знает Юнги. И этого знания более чем достаточно, чтобы сделать определенные выводы об этой ситуации. Этого знания также хватает, чтобы вывести его из себя и до побелевших костяшек сжать руки в кулаки.       Юнги, которого он знает, никогда не причинил бы боль тому, кто не заслужил ее. Юнги, которого он знает, на все нужна веская причина. Юнги, которого он знает, очень дорожит своими близкими, и, если он действительно считал этого Ёнсу другом, то просто не мог сделать что-то, что навредило бы ему. Любой, кто знает Юнги, любой, кому посчастливилось познакомиться с ним поближе, подтвердит, что Юнги – одно из самых заботливых и теплых созданий в этой Вселенной, и он из тех, кто готов пойти на все ради тех, кто ему дорог, не требуя и не ожидая ничего взамен, даже благодарности. Юнги из тех, от кого совсем не ждешь тепла, но кто согревает своим спокойствием и уверенностью лучше любой магии и зелий, известных Сокджину.       Так что Сокджин не верит, что Юнги действительно мог бы сделать что-то, что ранило бы его друга, что заставило бы этого Ёнсу настолько сильно возненавидеть Юнги, чтобы спустить на него всех собак демонического мира. Сокджин знает, что его демон на подобное не способен. Юнги может быть жесток и беспощаден по отношению к своим врагам, может быть порывист и упрям, бескомпромиссен в некоторых вопросах, но он никогда не смог бы причинить боль тому, кто важен для него. Даже если сам Юнги всегда считал иначе, даже если сам Юнги был уверен, что принятые им решения или сделанные им выборы причиняют окружающим боль, Сокджин знает – в этом нет вины Юнги. Сокджин знает, что причинить боль дорогим созданиям – последнее, чего Юнги когда-либо мог захотеть.       Даже сейчас, в эту самую минуту, когда Чимин говорит о том, как Юнги умер в первый раз, чтобы сбежать из родного мира, и как он умер сегодня утром во второй, чтобы навсегда покончить с Ёнсу, Сокджин не может злиться на своего демона. Он чувствует только боль. Опустошающую и щемящую боль во всем теле, когда думает о том, каково все это время было Юнги справляться со всем этим в одиночку.       Возможно, ему даже хотелось бы злиться на Юнги. Хотелось бы злиться из-за того, как много тот, оказывается, утаивал от него, скольким не делился, отлично осознавая, как сильно это ударит по Сокджину. Джину действительно хотелось бы злиться на Юнги, который позволил ему узнать все вот таким образом, который просто поставил его перед фактом, даже не дав ему времени ни подготовиться к его уходу, ни попрощаться. Который никогда не говорил, в какой опасности находился каждый день, каждую минуту, что проводил рядом с Сокджином. Джин, честно, очень сильно хочет злиться.       Но он не может. Он просто не может. Потому что в это мгновение он чувствует только глухую и тянущую боль в груди, будто к его сердцу прикрепили стокилограммовую гирю. Он чувствует только опустошение, усталость, и собственную беспомощность, и… и ему просто хочется плакать. Ему просто хочется плакать за Юнги. Потому что он уверен, сам Юнги никогда этого не делал. Никогда за все это время. Чимин не говорит этого, но Сокджин уверен – все это произошло не за год и не за два, это тянулось несколько лет, и Юнги приходилось годы выживать, скрываясь. Юнги пришлось даже умереть только ради того, чтобы выжить. И Сокджину хотелось бы злиться на этого сумасбродного и упрямого демона за то, что Юнги оставил его сейчас, но он не может сделать даже этого. Потому что даже это, даже это Юнги сделал ради него. Ради всех них. Ведь рано или поздно Ёнсу и его прихвостни нашли бы Юнги, нашли бы лавку Сокджина, рано или поздно Ёнсу мог причинить боль Джину или их тонсэнам, а Юнги, конечно же, не мог допустить подобного исхода.       Сокджин хотел бы злиться, потому что злость на вкус лучше боли, куда лучше выкручивающей беспомощности, привлекательнее пустоты, стремительно расползающейся в его груди, но Юнги лишает его способности чувствовать даже это. Потому что это настолько в духе Юнги – делать невероятные, безумные вещи ради того, чтобы защитить тех, кто для него дорог. И когда-то, возможно, еще в тот первый день, когда они только встретились, Сокджин полюбил в нем эту черту, которая является неотъемлемой частью его личности.       Так что Сокджин не может злиться, не может гневаться, он… ничего не может на самом деле и это просто отвратительное, отупляющее и убивающее изнутри ощущение, которое Сокджин не хочет чувствовать. Но если бы все в жизни могло складываться так, как ему того хотелось бы, они сейчас не сидели бы на грязном бетонном полу в подвальном помещении, арендуемом Намджуном, и не обсуждали бы мерзких демонов, предающих своих друзей, а Юнги не находился бы сейчас где-то между жизнью и смертью, в пространстве, у которого даже названия нет. Сокджин слишком хорошо знает, что мир не подстраивается под чьи-либо желания, и неважно обладаешь ты магией или нет, бессмертен ты или твое время пребывания на этой земле ограничено всего несколькими десятками лет. И миру и Вселенной плевать, на самом деле, на твои желания.       - Я ведь уже говорил тебе, Сокджин-ши. Юнги-хен пойдет буквально на все ради тех, кто ему важен, - грустно проговаривает Чимин, и в его тоне на этот раз столько неприкрытой печали, что становится очевидно – демоненок и сам сейчас находится не в самом лучшем состоянии, ему и самому вся эта ситуация поперек горла.       И Сокджин невольно наполняется чем-то похожим на жалость. Джину больно просто слушать о том, что произошло этим утром, но Чимину пришлось непосредственно наблюдать за всем из первых рядов. Сокджин не знает, как это возможно – жить с подобными воспоминаниями. Ему до сих пор в кошмарах снится смерть его наставника, за которой он наблюдал, затаив дыхание от ужаса, но Чимину пришлось второй раз становиться свидетелем кончины его самого близкого друга, того, кого он считает своим старшим братом и единственной семьей. Юнги был прав. Конечно, он был прав. Чимин гораздо сильнее, чем кто-либо может предположить.       - Но как вы убили этого Ёнсу? – спрашивает Намджун немного хриплым голосом, заставляя Сокджина невольно вздрогнуть и, наконец, отмереть. Оказывается, Тэхен уже долгое время сжимает его руки и выводит какие-то утешающие узоры на тыльной стороне его ладони, а Хосок взбешенно шипит проклятия в адрес Ёнсу где-то позади, судя по стуку его ботинок и то приближающему, то удающемуся голосу, он взволнованно расхаживает сейчас, наворачивая круги по комнате. Сокджин, видимо, совсем выпал из реальности, пока слушал Чимина, раз отмечает все это только сейчас. – Вы же… вы же убили его? – чуть запнувшись, уточняет оккультист, на что Чимин как-то странно поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Сокджин чувствует, как вздрагивает Тэхен и неосознанно тянется поближе к демону, явно с трудом подавляя желание взять его за руку или вновь обнять.       - Зачем еще Юнги-хен стал бы себя убивать? – глухо произносит демон, принимаясь натягивать рукава своей блузы пониже на костяшки и чуть раскачиваться взад-вперед. Он все также отказывается смотреть на кого-либо из них, что наталкивает Сокджина на мысль, что парню сложно сейчас совладать со своими эмоциями. – Мы раздобыли немного крови высшего демона и запечатали с ее помощью Ёнсу-хена внутри пентаграммы, чтобы он не смог сбежать обратно в наш мир, а затем Юнги-хен влил в пентаграмму все силы, что в нем были. Все до последней капли.       - Ох… так это все равно что подать огромное количество тока на электрическую сеть, что не рассчитана на такой объем энергии, - понятливо бормочет Намджун, задумчиво потирая кончиками пальцев подбородок. – Значит, пентаграмма взорвалась и высвободила всю энергию, которой ее накачали. А Ан Хёвон умер тоже во время взрыва?       - Нет, с ним мы расправились еще раньше, - небрежно помахивает ладошкой Чимин и так забавно морщит носик, словно они сейчас говорят не о его бывшем хозяине, а о каком-то особенно противном насекомом. – Он не выполнил условия их с Ёнсу-хеном соглашения, и магия покарала его за это. А учитывая, как сильно Ёнсу-хен ненавидит волшебников, это была довольно жестокая кара.       - Не выполнил? – недоумевает Намджун, на что Чимин просто пожимает плечами.       - Ан Хёвон должен был принести ему душу Юнги-хена, только вот то, что он, в конце концов, преподнес, являлось душой лишь на первый взгляд.       - Вы подделали душу? – с невольным недоверием и ноткой исследовательского любопытства и восхищения вопрошает оккультист, но его перебивает Хосок, который явно выплеснул большую часть своей тревоги и негодования в свои нервные расхаживания, и теперь преисполнился желанием высказаться:       - Разве Юнги-хен не мог рассказать нам обо всем? Попросить нас о помощи? Вместе мы бы…       - Вы бы что? Чем бы вы помогли? Что вы сделали бы против демона 7 порядка? – обманчиво отстраненным тоном интересуется Чимин, чуть прикрывая опасно поблескивающие серебром глаза. Однако спустя мгновение он медленно моргает и чуть встряхивает головой, словно пытаясь стряхнуть свое раздражение. Его лицо тут же разглаживается и приобретает совершенно отсутствующее выражение. Сокджин понимает, что демон вновь прячется за удобную ему маску наносного спокойствия. – Если вы думаете, что Юнги-хен позволил бы кому-нибудь из вас вмешаться во все это, то вы очень плохо знаете хена. К тому же, для него это было слишком личное. Он действительно всегда очень сильно уважал Ёнсу-хена. Несмотря ни на что. Он был уверен, что обязан разобраться с ним самостоятельно.       Хосок расстроено всплескивает руками в каком-то странном, ломаном жесте, закусывает губу и в исступлении зарывается пятерней в ржавого цвета волосы. Когда Сокджин поворачивает голову в его сторону, он видит как лихорадочно и влажно блестят его глаза в голубоватом свете пентаграммы. Хосоку всегда тяжело это давалось – терять кого-либо. Сокджин понимает его. Потому что никто из собравшихся в этой комнате не обладает этим даром. В свое время Сокджин не научился этому и не сумел обучить своих младших и, возможно, именно поэтому они сейчас в таком положении. Поэтому они все так растерянны и сбиты с толку, поэтому им всем так больно и страшно. Они не умеют отпускать дорогих им существ, не умеют сдаваться относительно кого-либо, и поэтому сейчас им всем так тяжело смириться с произошедшим.       Сокджин с трудом сглатывает горький ком, что встает посреди его горла, на пробу сжимает и разжимает кулаки, из-за чего чуть притупленная магией боль простреливает его ладони, медленно, осторожно выдыхает и только после того, как понимает, что действительно может дышать и его легкие не разорваны в лоскуты, как кажется из-за боли и пустоты, что сковывают его грудь, поднимает глаза на демона. Чимин, явно почувствовав на себе его взгляд, выжидающе смотрит на Сокджина, в голубовато-белесом освещении его глаза кажутся совсем серыми и совершенно непохожими на человеческие.       - Можно ли сделать что-то… что-то, что поможет Юнги вернуться? Хоть что-нибудь? – голос Джина звучит слабо, и в нем так много нескрываемой мольбы и боли, что Сокджину самому становится тошно, когда он слышит себя, однако это все не имеет никакого значения. Он крепче сжимает руки и напряженно ждет ответа от Чимина, к которому тут же направляются взгляды всех в комнате.       Чимин молчит достаточно долго, чтобы Сокджин начал от волнения дрожать всем телом, однако он, наконец, отводит свой пристальный взор в сторону, тяжко выдыхает и усталым движением взлохмачивает волосы рукой. Его спокойная и бесстрастная маска вновь раскалывается, предоставляя им возможность посмотреть на печального и изможденного последними часами, а может быть и месяцами Пак Чимина, которому явно не помешал бы сейчас горячий чай и здоровый, крепкий сон.       - Мне очень жаль, Сокджин-ши, но я действительно не знаю. Если бы я знал… - медленно и очень неохотно тянет демон, не скрывая свое сожаления. Но сердце Сокджина не успевает в отчаянии разбиться на мелкие осколки об его грудную клетку, потому что Чимин неторопливо задумчиво добавляет: - Но, кажется, я знаю кое-кого, кто может быть осведомлен получше меня. Если ты готов заключить со мной сделку и дать мне возможность передвигаться по этому миру, я могу отвести тебя к ним, Сокджин-ши.       Сокджин несколько секунд просто смотрит на него, широко раскрыв глаза, а затем, когда спустя несколько секунд эти слова укладываются у него в голове, он поспешно кивает и, не задумываясь, протягивает демону ладонь. Если есть хоть какой-то шанс, если он может сделать хоть что-то, хоть что-нибудь, что поможет ему вернуть Юнги, как может он отказаться от такой возможности? Если бы Чимин сейчас потребовал от него его собственную душу или магию, Сокджин отдал бы все. Если бы это обеспечило хоть какую-то гарантию, что Юнги действительно вернется, Сокджин сделал бы все. Так что Чимину даже не стоило спрашивать.

***

      Сокджин терпит жжение и недовольство собственной магии, что распространяется по всему его телу, когда чужеродная энергия мягким, прохладным потоком вливается в его вены. Это неприятное и почти позабытое за последние полгода ощущение, которое заставляет его содрогнуться всем телом и до боли закусить губу, чтобы подавить готовое сорваться с его губ шипение.       За время совместной жизни с Юнги он и в самом деле умудрился отвыкнуть от того, как именно его магия реагирует на взаимодействие с волшебством, что не принадлежало бы ему. Сокджин отвык от этого дискомфорта, очень похожего на несильную, но слишком ощутимую тошноту, от которой мутит, но недостаточно сильно, чтобы организм готов был опустошить желудок. Он отвык от раздражения родной магии, что всеми силами показывает, насколько возмущена нежеланным соседством, и активно пытается вытравить непрошенного гостя из своих владений. Сокджин отвык от того простого, непреложного прежде факта, что чужая магия не уживается в нем, потому что привык нежиться в заботливом тепле магии Юнги, которое никогда не причиняло ему дискомфорта, а наоборот ласково убаюкивало и окружало своей успокаивающей нежностью. Нежностью, к которой невозможно было не тянуться, в которую невозможно было не влюбиться, к которой нельзя было не привыкнуть. И которой теперь в нем не было. И возвращение этого позабытого было раздражения и неприятия чужой магии только лишний раз напоминает ему об этом, только лишний раз напоминает, как сильно он скучает по нежности магии Юнги. Как сильно он скучает по Юнги и его теплу.       - Обещаю, это не займет много времени, Сокджин-ши, - негромко успокаивает его Чимин, мягко сжимая ладонь Джина в скрепляющем узы рукопожатии. Ручка демона кажется на удивление маленькой, когда Сокджин обхватывает ее, и Джин невольно думает, что понимает, почему Тэхен так сильно умилялся этому, в этой маленькой детальке действительно есть что-то очень милое.       Если бы не реакция его собственной магии, за которую ему иррационально становится стыдно, это взаимодействие было бы даже приятно, особенно учитывая, что магия Чимина очень похожа на него самого – она освежающа, переменчива и напоминает дуновение прибрежного ветерка в теплый весенний день. Кажется, что она должна быть эпатажна и напориста, в соответствии с тем образом, что чаще всего демонстрирует окружающим ее хозяин, но нет, она именно такая, какой и является на самом деле Чимин под всеми своими масками, отговорками и притворством – чуткая и нежная, осторожная, заботливая и такая участливая, что Сокджину, несмотря на отторжение его собственной магии, все равно становится самую малость, но легче, когда она обдувает его вены и оседает в разворошенной болью и переживаниями груди. Словно во время мучительной лихорадки, ему на горячий лоб положили компресс со льдом. Это действие не приносит реальной пользы, однако на мгновение или два позволяет почувствовать что-то смутно похожее на облегчение из-за разницы температур.       Сокджин наблюдает за тем, как на запястье Чимина медленно появляется золотистая метка их временной сделки и не может не чувствовать благодарности и сочувствия. За то, что Чимин вообще все это делает, и за то, что даже сейчас остается на стороне Юнги. Чимин действительно очень хороший парень. Он был с Юнги в самые тяжелые времена, не бросил его даже когда в их мире все отвернулись от его хена и, судя по всему, даже обосновался в человеческом мире только из-за Юнги, связав себя с самым неприятным волшебником региона. Они с Тэхеном действительно похожи гораздо больше, чем можно было бы подумать. Они оба безгранично преданы тем, кого называют своими друзьями, и в своей верности действительно могут быть даже слишком упрямы и слепы.       - Сокджин. Можешь называть меня просто по имени. Мы ведь достаточно хорошо друг друга знаем, чтобы отбросить формальности, - произносит Сокджин, поднимая глаза и глядя на демона, которого, кажется, на мгновение приводят в замешательство эти слова. По крайней мере, Джин решает именно так воспринимать его выражение лица, которое не может прочитать. – Ты хороший парень, Чимин. Я хотел бы быть твоим другом. Если ты не против.       - Ох, - немного растерянно выдыхает демон, но спустя несколько секунд смущенно поджимает губы, а его щеки очаровательно раскрашиваются едва видимым в плохом освещении румянцем. Чимин откидывает свободной рукой светлую челку со лба и чуть приподнимает в усмешке уголок рта, он все еще выглядит грустным и очень усталым, но сейчас в его глазах хотя бы ненадолго появляется знакомый хитроватый огонек, который немного утешает Сокджина. Надо же, он уже успел соскучиться по поддразниваниям этого демоненка. – Сокджин, если у тебя какой-то странный кинк на демонов, с которыми ты магически связываешься, скажи мне заранее, мне нужно знать, куда эта дружба может нас завести.       Сокджин действительно почти удивлен тем, что несмотря на всю боль, что он чувствует, на все отчаяние и пустоту, что заполняют его грудь из-за отсутствия знакомой и успокаивающей магии Юнги, он все еще способен на вполне себе искреннее выражение, пусть и отдаленно, но действительно напоминающее улыбку. Наверное, это хороший признак. То, что он все еще может улыбаться.       - Не волнуйся, Чимин, это будут чисто платонические отношения. У меня уже есть любимый демон. К тому же, я человек с твердыми принципами. Я не отбиваю чужих парней, - Сокджин слышит позади себя сдавленное покашливание, в котором он узнает глубокий голос Тэхена, но по доброте душевной предпочитает сделать вид, что ничего не замечает.       Глаза Чимина на мгновение расширяются, щеки становятся откровенно пунцовыми, что выглядит странно в бледном свете пентаграммы, но что удивляет Джина больше всего – демон не отрицает его последнее замечание, что само по себе говорит о многом. Губы демона изгибаются в мягкой и немного смущенной улыбке, которая выглядит очень ранимо на его лишенном масок и притворства лице. Сокджину нравится видеть его таким. Настоящим. Чимину вообще невероятно идут искренние выражения.       - Это хорошо. Я бы никогда не простил тебя, если бы ты стал изменять Юнги-хену, - кивает парень, чуть крепче сжимая ладонь Сокджина, дожидаясь пока связь между ними до конца установится.       - Я не настолько глуп, чтобы делать что-то подобное, - качает головой Сокджин, невольно до крови закусывая губу. Магия в его венах вновь принимается бунтовать, когда вязь магических рун прорисовывается на коже его запястья. – Для меня с Юнги никто и никогда не сможет сравниться. Я уже достаточно долго прожил, чтобы научиться понимать, кого я по-настоящему люблю и кто мне действительно необходим в этой жизни. Так что когда он вернется… - Джин поспешно облизывает губы, ощущая солоноватый привкус крови, и продолжает: - Когда Юнги вернется, я сделаю все, чтобы не потерять его вновь.       Чимин прошивает его каким-то очень уж пристальным взглядом с серебряными всполохами в темных зрачках, из-за которых Джину на мгновение становится очень не по себе. Словно в этот самый момент Чимин рассматривает и анализирует каждую его эмоцию, пытаясь понять, насколько он искренен, Сокджин почти уверен, что именно это он и делает, поэтому с некоторым облегчением выдыхает, когда взор демона становится куда мягче и теплее, а сам он кивает, показывая, что принял к сведению слова мага.       - Я сейчас перенесу нас. Это место довольно далеко, так что потерпи немного, Сокджин, - предупреждает он и учтиво дожидается кивка от Сокджина, чтобы точно быть уверенным, что он готов.       Сокджин, конечно же, в действительности совсем не готов, но ему хочется расправиться с этой неприятной частью как можно быстрее, раз уж ему все равно не избежать ее. И все проходит абсолютно так же, как и предыдущий раз, когда Чимин перемещал его. Сокджину кажется, что они продираются сквозь темную патоку межпространства бесконечно долго, так долго, что в какой-то момент у него заканчивается воздух в легких и он почти поддается панике и инстинктивному страху, что вот-вот задохнется. Рука Чимина крепко удерживает его запястье и протаскивает через это безымянное место, в котором ноги Джина по щиколотку увязают в густом, напоминающем болото тумане. Сокджин знает, что все это скоро закончится, отлично понимает, что его мозг играет с ним злую шутку и само перемещение длится не дольше нескольких секунд, но ничего не может поделать с собственным телом, которое кричит ему, что он умирает и ему нечем дышать, с магией, что напряженно вибрирует в венах, совсем не облегчая весь этот неприятный процесс. Сокджин знает, что Чимин не бросит его здесь, что он может ему доверять, но все равно… Каждое мгновение, что он проводит в этом месте, он может думать только о Юнги и о том, как сильно он ему нужен.       Когда все резко заканчивается и свежий воздух врывается в стянувшиеся легкие Сокджина, ему как всегда требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, осознать себя в пространстве, отдышаться и как следует проморгаться, прогоняя разноцветные мушки перед глазами. Он очень благодарен, что Чимин не трогает его в этот промежуток времени, не пытается помочь ему своей магией и вообще держится на некотором расстоянии, давая ему необходимое пространство. Единственное что он делает, это предусмотрительно протягивает Джину бутылку воды, что очень даже кстати, потому что за очень и очень долгое время это оказывается самым тяжелым демоническим перемещением, что Сокджину довелось пережить, и его сейчас сильно мутит. Ему даже приходится согнуться пополам и откашляться, стоит только его дыханию хоть немного восстановиться. И он знает, что в этом нет вины Чимина. Чимин действительно не виноват, что он не Юнги. И уж тем более Чимин не виноват в том, что Сокджин сегодня потратил так много магии, или в том, что Джин ничего не ел со вчерашнего дня, или в том, что его нервы сейчас представляют собой натянутые до предела струны, которые могут лопнуть, если натянуть их хоть еще немного сильнее.       Сокджин делает большой глоток из бутылки и глубоко втягивает в себя воздух, когда приходит к выводу, что оправился в достаточной степени, чтобы быть в состоянии прямо стоять, не шатаясь и не боясь свалиться от головокружения. Блевать ему все равно нечем, так что, скорее всего, он просто упал бы в обморок, не выжди он несколько минут, что после всех потрясений этого дня было бы на самом деле совсем не удивительно.       Сокджин оглядывается по сторонам, чтобы понять, куда именно переместил их Чимин и невольно удивленно моргает, когда видит вокруг себя ровную местность с очень низкой и приземистой растительностью и открытое на километры вокруг пространство. На него сразу же неприветливо и недовольно налетает порыв ледяного ветра, который едва не сбивает его с ног, что заставляет Сокджина поспешно обхватить себя рукавами, помимо тонкой куртки на нем ничего нет и, по-хорошему, было бы неплохо предупреди его Чимин о такой маленькой детали, как необходимость потеплее одеться. Но Джин подозревает, что у демоненка вообще очень плохо с пониманием концепции температуры, как у Юнги с концепцией времени, так что он оставляет свои претензии при себе. В конце концов, он уже взрослый маг, уж согреться он как-нибудь сможет.       Сокджин тут же начинает дрожать, но родная магия, пусть и все еще работающая не особо охотно и исправно, все же защищает его согревающими чарами, что делает ситуацию более сносной. Джин медленно моргает, когда видит, как вдалеке, сквозь плотное марево белесого тумана несмело занимается рассвет. Чимин был прав, они очень далеко от Сеула. Сокджин подозревает, что это Англия или же Шотландия, какое-то особенно отдаленное графство или другой забытый Вселенной уголок этой части мира.       - Нам придется немного пройти пешком, - заметив, что Сокджин пришел в себя, проговаривает Чимин, перекрикивая свирепо бьющий ему в лицо ветер. В свете пасмурного раннего утра, он выглядит еще бледнее и измотаннее, чем казался в подвале несколько мгновений назад. Удивительно, обычно бывает как раз наоборот, лица при натуральном свете выглядят лучше. - Я не предупреждал их о нашем визите, поэтому не знаю, примут ли они нас, хотя почти уверен, что примут. В прошлый раз, когда мы были здесь с… - Чимин неожиданно запинается посреди фразы, словно давится воздухом, и замирает на несколько секунд, однако поспешно смаргивает и продолжает как ни в чем не бывало, - …с Юнги-хеном, они показались мне очень даже приветливыми.       - А к кому мы все-таки направляемся? – спрашивает Сокджин, стараясь не обращать внимания на боль, что пронзает его от одного только упоминания Юнги в разговоре.       Интересно, так теперь будет постоянно? Он будет чувствовать боль каждый раз, стоит только кому-то произнести его имя? Сокджин не хочет, очень сильно не хочет, чтобы имя Юнги стало ассоциироваться у него с болью и потерей. Потому что он еще не потерял Юнги. Окончательно он еще не потерял его. Джин старается не думать о том, что может провести всю свою жизнь в ожидании, так и не узнав, потерял он Юнги или нет, что он может и вовсе не дожить до возвращения Юнги или что Юнги может никогда не вернуться, и его уже может не существовать во всех смыслах этого слова. Сокджин очень сильно старается об этом не думать, но… это же всем известно – чем больше пытаешься о чем-то не думать, тем чаще мысли об этом предмете будут посещать тебя, намеренно издеваясь и выкручивая тебе душу.       - К демону 8 подряда, у которого мы взяли кровь, и его волшебнику. Они очень сильные и древние существа, так что могут знать о состоянии Юнги-хена побольше, чем кто-либо еще в этом мире, - отвечает Чимин, кивая головой куда-то в сторону тумана и молча намекая, что им пора идти. Сокджин послушно семенит за ним следом, утешаясь мыслью, что даже если они и потеряют друг друга в этом серой невесомой массе, демон так или иначе сумеет его найти, все-таки он на то и демон.       - Демон и маг? Они…? – Сокджин хмурится, не зная, как именно сформулировать свою мысль. С одной стороны это совсем не его дело, а с другой… что-то похожее на интерес и любопытство все же невольно шевелится в его переполненной переживаниями груди.       - Ага, они любят друг друга. Думаю, отчасти поэтому они могут захотеть помочь тебе, Сокджин. Потому что смогут понять твои чувства.       Некоторое время они бредут в тишине, погруженные каждый в свои размышления. Сокджин осматривает окружающий их туман внутренним зрением и понимает, что тот, как он и подозревал, был создан с помощью магии, его необычайная плотность не зря вызвала у Джина подозрения. Однако эта оптическая иллюзия с вплетенными в нее сбивающими с пути чарами выполнена на действительно высшем уровне, Сокджин далеко не сразу понял, что перед ним не обычное природное явления, что само по себе о многом говорит. Обычно распознать чужую магию просто для волшебника, все-таки это часть их натуры – ощущать волшебство, поэтому замаскировать следы магии от других магов, пожалуй, самая сложная и трудновыполнимая задача в их колдовском ремесле.       Чимин время от времени предусмотрительно останавливается, чтобы подождать его и убедиться, что Сокджин не слишком сильно отстает, что маг считает очень милым жестом с его стороны. И хоть обычно Сокджину бывает очень неловко в тишине, однако сегодня он совсем не настроен на вежливые разговоры ни о чем, поэтому он рад, что Чимин не пытается завязать беседу. Но есть некоторые вопросы, на которые ему все же нужно получить ответы.       - Как давно… как давно Юнги планировал все это? Покончить с Ёнсу? – спрашивает он, ежась от очередного порыва ледяного ветра и покрепче обнимая себя за плечи. Его магия нестабильна настолько, что то и дело перестает его греть.       Чимин чуть поворачивает голову в его сторону, чтобы бросить на него мимолетный взгляд, но не останавливается и быстро отворачивается обратно, чтобы продолжить путь. Кажется, ему более чем комфортно в его тонкой блузе и его не волнуют ледяные порывы ветра, что взъерошивают ему волосы. Забавно, стихия Юнги – огонь, но он то и дело мерз и кутался в одеяла и куртки, при этом постоянно одеваясь не по погоде, а Чимину, кажется, нет особого дела до температуры.       - Он начал планировать все это еще до того, как ты призвал его, Сокджин. Но встреча с тобой… сильно скорректировала изначальный план и значительно его ускорила, - помолчав с мгновение, отвечает Чимин ровным тоном. Ветер отбрасывает его слова в сторону, унося их куда-то в недра ненастоящего тумана, так что Сокджину приходится приложить усилия, чтобы расслышать их.       - Я, конечно, всегда был уверен, что партнеры должны вдохновлять и мотивировать друг друга, но не думал, что смогу замотивировать кого-то на собственную смерть, - горько, без всякого веселья усмехается себе под нос Сокджин. Он вздрагивает, когда Чимин впереди него останавливает на месте, глубоко вздыхает, устало растирает ладонями лицо и только после этого разворачивается к нему, воинственно насупившись.       - Сокджин, Юнги-хен – самое упрямое существо в этой Вселенной, ты и сам отлично это знаешь. Мне чаще всего не нравятся те решения, что он принимает, мне не нравится, что он всегда выбирает страдать в одиночку, мне не нравится, что он не ценит собственную жизнь и никого не слушает, когда пытается позаботиться о ком-то. Но знаешь, что самое удивительное? Чаще всего Юнги-хен прав. Какими бы отчаянными ни казались его идеи, он не руководствуется безрассудством, и делает все, чтобы выполнить данные им обещания. И он возвращается, если действительно хочет этого, - Чимин произносит это с такой убежденностью, что у Сокджина не возникает мысли как-либо возразить ему. Единственное, что он может - это слушать демона, широко распахнув глаза, и стараться, очень сильно стараться заразиться этой уверенностью. Потому что ему тоже очень сильно хочется верить. И он верит, большая его часть очень даже верит, но вот другая, более скептичная и пессимистичная, та, что всегда полна сомнений не может не задаваться вопросом «а что если?». – И сейчас он действительно хочет этого. Он хочет вернуться к тебе, Сокджин. И он вернется. Иначе все, что он делал до этого, просто не будет иметь никакого смысла. И Юнги-хен не такой. Он не оставляет тех, кого любит. И он ни за что и никогда не смог бы отставить тебя.       Сокджин слышит, как с его губ срывается какой-то странный, истеричный смешок, который он поспешно заглушает, зажимая рот рукой. Его пальцы трясутся, а сердце трещит по швам, но все это не имеет никакого значения. Эти слова делают ему очень больно, невыносимо больно, потому что наполняют его надеждой до самых краев. А надежда может быть разрушительна. Как лекарство, что превращается в яд, если принять слишком большую дозировку за раз. И Сокджин знает, что нынешняя ситуация не похожа на то, что он переживал прежде, узнав о проклятии своего наставника. Он знает, что Юнги – не Ким Седжин, он знает все это, и все равно… тогда он тоже так сильно надеялся, каждый день он надеялся, что его учителю станет лучше. Но чуда не произошло. На самом деле, чудо – это не то, на что следует рассчитывать, проживая в мире магии. Потому что магия – не чудо, а способность, позволяющая одним людям чуть больше, чем другим. И это осознание заставило Сокджина понять, что смерть окончательна и именно в этом и заключается весь ее ужас, в ее неумолимости и неизбежности.       Но Юнги уже умирал. По словам Чимина, он уже однажды умирал. И он уже возвращался к жизни. Для него смерть чуть менее неизбежна, чем для всех остальных. И Сокджин не может не цепляться за эту мысль изо всех сил, не может не держаться за нее, потому что ему это необходимо. Ему необходимо верить, что он не потерял Юнги раз и навсегда.       - Но что если даже этого будет недостаточно? Что если, как бы сильно он ни любил меня, как бы сильно я ни любил его, даже этого будет недостаточно и он не сумеет вернуться? Что мне тогда делать, Чимин-а? – Сокджин знает, что его голос звучит жалко, но он действительно не знает, не знает, что ему делать.       Джин закрывает лицо руками и с силой надавливает пальцами на веки, чтобы не дать пролиться слезам, что жгут ему глаза. Позже он сможет выплакаться вволю, позже, когда останется один в своей квартире и заберется в кровать Юнги, чтобы свернуться калачиком под одеялом, где они только вчера заснули вдвоем, когда уткнется носом в подушку демона и ощутит знакомый запах цитрусового шампуня, он сможет дать волю слезам. Может, он даже повоет в подушку и разнесет магией свою гостиную, но все это позже, не сейчас.       - Такого не случится, - спокойно произносит Чимин, однако интуиция подсказывает Сокджину – демон врет ему в этот самый момент. Чимин врет ему. Он и сам боится, у него самого нет никаких гарантий, кроме уверенности Юнги, который всегда уверен, что у него все получится. И когда Сокджин вздыхает, отнимает руки от лица и смотрит на парня, он лишь убеждается в своей правоте. Потому что на Чимине вновь эта его бесстрастная маска, которая не имеет ничего общего с его настоящим лицом.       - Мне тоже… очень страшно. И я тоже не знаю, как именно все сложится, Сокджин, - помолчав несколько очень долгих мгновений, произносит Чимин, резко переходя на искренний и уязвимый тон. Уверенная маска на его лица трескается, превращаясь в жалобную и испуганную гримасу. Чимин осторожно берет Сокджина за руки и бережно сжимает его ладони, пальцы демоненка мелко подрагивают, и это заставляет Джина почувствовать себя немного лучше. То, что Чимин доверился ему в достаточной степени, чтобы показать свои настоящие эмоции, немного, но утешает. – Но я не хочу представлять, что он не сможет вернуться. Просто не хочу, - опуская голову, шепчет Чимин, и Сокджину ничего не остается кроме как обнять его и мягко похлопать по спине, как не так давно делал Тэхен. Все-таки это тонсэн Юнги, и Сокджин не может не заботиться об этом парне.       Теперь, когда Юнги нет рядом, Сокджин должен сделать все, чтобы Чимин не чувствовал себя потерянным и одиноким. Юнги не хотел бы, чтобы Чимин так себя чувствовал, чтобы ему некуда было пойти, не с кем поделиться своими эмоциями, не с кем ждать его. Раз Юнги дорог всем им, они будут ждать его вместе. Даже если и нет никаких гарантий, что он вернется. Потому что никто не должен мучиться ожиданием в одиночестве, никто не должен бояться и терзаться неизвестностью в одиночку. Сокджин уже пытался пережить горе, отгородившись от всех, и он знает, насколько разрушающе это действует на душевное состояние, насколько это больно и как это невыносимо. Никто, никто в этой Вселенной не заслуживает подобной муки.       Поэтому Сокджин действительно очень хочет сделать все возможное, чтобы Чимин мог назвать его своим другом. Потому что Чимину сейчас нужны друзья.

***

       - Ох, можешь не стесняться, Сокджин, и наслаждаться чаем. Как ты уже, наверняка, заметил, мы с Хару ведем довольно уединенный образ жизни, так что я рад каждому гостю. Хару не очень гостеприимен и довольно ворчливый по натуре, как и большинство демонов, так что не обращай внимания на его отсутствие. Даже ради меня он не встает так рано, - мягко и располагающе улыбается Сокджину волшебник, представившийся Аластором и открывший им с Чимином несколько минут назад дверь небольшого коттеджа – единственной жилой постройки на, кажется, мили окрест.       После недолгого брождения в туманном лабиринте, они с Чимином натолкнулись на защитные поля, переливающиеся ярко-лиловой, уверенной магией. Сокджину достаточно было быстро взглянуть на них внутренним взором, чтобы понять, что перед ним не просто первоклассные чары высокого качества, перед ним творение настолько могущественной и монументальной магии, аналогов которой он всего несколько раз видел вживую, когда издалека смотрел на артефакты сотворенные древними магами или изучал чары, сотканные сильнейшими волшебниками современности. Чимин говорил, что здесь живет маг, но отчего-то Сокджин и не предполагал, что это может быть один из сильнейших ныне живущих магов в мире, хотя ему стоило прийти к подобному выводу еще во время осмотра иллюзорного тумана. И, если так подумать, в этом есть смысл. Чтобы жить с демоном 8 порядка, этот маг должен быть не просто могущественен, он должен быть по-настоящему выдающимся. Во всех отношениях.       Поэтому, когда после прохождения через врата, образовавшихся в полях, после того, как Чимин осторожно прикасается к одному из них маленькой ладошкой, дверь уютного и совершенно обычного на вид домика им открывает высокий англичанин с привлекательными, аристократическими чертами лица, вежливой, немного заспанной улыбкой, но откровенно оценивающим и цепким взглядом холодных серых глаз, Сокджин не может скрыть своего удивления. Для кого-то, кто настолько силен этот человек кажется очень… обычным. Не в плане внешности или поведения, хотя и они немного сбивают Сокджина с толку. Нет, все дело в ощущениях.       В том, что Сокджин не чувствует никакого магического напряжения от этого человека, не видит и не ощущает его магии. И это странно, потому что обычно именно это и делает магия – она пропитывает собой место, в котором проживает ее владелец, оставляет свои следы на особенно любимых и наиболее часто используемых им вещах, забивается в щели и заполняет пространство вокруг своего мага, красноречиво показывая, кому принадлежит это территория. Однако Сокджин не видит магии этого человека рядом и не чувствует ее в воздухе. Словно… его магии и ему самому не нужно ничего доказывать, не нужно никоим образом демонстрировать, что это место принадлежит им, это и без того становится очевидно на каком-то глубоко интуитивном уровне.       - Ох, Чимин, рад вновь видеть тебя, хотя я и надеялся, что мы свидимся не так скоро, - первым делом произносит волшебник, быстро осматривая двух незваных гостей, что сейчас оказываются на пороге его дома.       Судя по одежде мужчины – широких, свободных бежевых штанах и вязанном сером кардигане, накинутом поверх пижамной рубашки в тон штанам, они буквально вытащили этого человека из его постели, за что Сокджину становится невольно немного стыдно. Возможно, им стоило подождать час или два. Хотя он и сомневается, что в состоянии был бы это сделать. По крайней мере, его магия, что даже сейчас мелкими, взволнованными искрами срывается с его пальцев, не смогла бы ждать.       Проницательные и пытливые глаза, что сосредотачиваются на Сокджине и его лице спокойно и испытывающе поблескивают, и Джину приходится крепко сжать руки в кулаки, чтобы не дрогнуть под их изучающим взглядом. Это не тяжелый и не подавляющий своей силой взор, однако Сокджин все равно чувствует себя в точности так же, как чувствовал, когда его наставник проверял, насколько хорошо он усвоил материал после долгих часов зубрежки. Немного нервно, уязвимо и растерянно.       - Видимо, Юнги действительно решил не откладывать свои планы в долгий ящик. Похоже, это очень в его духе, - немного задумчиво проговаривает маг, с ненаигранным сочувствием поджимая тонкие губы и хмуря брови. На этот раз Сокджин не сдерживает дрожи, что прошивает все его тело. Это все еще больно и неприятно – находить все больше и больше доказательств того, что Юнги действительно долго и тщательно планировал свой уход, в подробности которого было посвящено гораздо больше людей, чем Джину казалось изначально.       - Простите, что заявились к вам так рано, - кланяется Чимин, в его голосе звучит искреннее извинение и вина, но хозяин дома лишь благосклонно машет рукой в воздухе и морщится, отмахиваясь от его слов.       - Ничего страшного, я не против ранних подъемов. К тому же, мне и самому хотелось встретиться с тобой, Сокджин. Ты ведь Сокджин, маг Юнги и его любимый человек? – Сокджин поспешно моргает, немного озадаченный и смущенной тем, что этот мужчина, оказывается, знает, кто он такой. Джин быстро соображает, что, скорее всего, Юнги пришлось рассказать о нем и их отношениях, чтобы получить кровь, поэтому быстро стирает удивление со своего лица. Волшебник добродушно улыбается ему и протягивает руку, которую Сокджин спешно пожимает. – Меня зовут Аластор. Как ты относишься к чаю?       - Аластор? Тот самый… - изумленно восклицает Сокджин, но поспешно зажимает свободной рот рукой и растерянно закусывает губу.       Он знает только одного волшебника по имени Аластор. Того, что жил в Великобритании около века назад, однако тот маг уже на протяжении множества лет всем мировым магическим сообществом считается давно умершим, ведь в один момент этот во всех отношениях выдающийся волшебник просто исчез, не сказав никому ни слова и не оставив после себя никаких следов. В один момент один из самых сильных, на тот момент, магов мира, что специализировался на создании инновационных заклинаний и чар и страстно интересовался оккультными практиками, пропал, и никто не смог понять, куда и как это произошло.       Создание заклинаний – одно из самых тяжелых, трудоемких и опасных магических ремесел, потому что тем магам, что пытаются вывести новые формулы чар и создать новые плетения для заклинаний приходится много экспериментировать с магией, десятки лет проводить в расчетах и корпеть над сложными и запутанными расчетами, одна единственная ошибка в которых легко может стоит им жизни. Так что, когда Аластор пропал, никто в магическом мире особо не удивился. Все просто решили, что во время разработки очередного нового заклинания что-то пошло не так и волшебник поплатился жизнью за игры с непредсказуемой и так и не изведанной до конца силой. Это не первый и далеко не последний подобный случай. К тому же, Аластор был слишком одаренным и прогрессивным для магической общины своей страны, которая не очень была довольна его рвением и эффективностью на новаторском поприще. Наверняка, у него, как и у любого талантливого человека, было много завистников и ненавистников. Наверняка, после его пропажи очень многие собратья-волшебники вздохнули с облегчением.       Однако сейчас этот самый выдающийся волшебник стоит перед Сокджином в своей пижаме и приветливо пожимает ему руку. Джин чувствует, что у него начинает кружиться голова, а колени немного дрожать от всего того напряжения, что он пережил за весь сегодняшний день. Он понимал, что оказался на территории сильного мага, но не мог предположить, что столкнется лицом к лицу буквально с легендой, которой посвящены целые главы в истории магического мира. Весь этот день просто слишком безумен, чтобы Сокджин мог выдержать его.       - Да… чай… я бы не отказался, - немного слабо кивает головой Джин, выдавливая из себя блеклую, но как он надеется, не очень уж жалкую улыбку. Чимин был прав. Если и существует какой-то способ вернуть Юнги, то только такой человек, как Аластор, может о нем знать.       Поэтому Сокджин без возражений садится за немного аляповатый круглый стол, который сам собой материализуется посреди странной комнаты, в которую их проводит волшебник. Сокджин не подмечает всех деталей, потому что из-за общей слабости, нервного напряжения и сосредоточенности на попытках удержать в себе беснующуюся магию его внимание немного рассеянно, но он с немного отстраненным изумлением отмечает какой немного хаотичной и загроможденной кажется это комната, выполняющая функции нескольких комнат сразу. Но это засилье предметов смотрится вполне себе органично и даже создает впечатление обжитости пространства и какого-то приятного уюта. В нем так и читается, что в этом доме живут двое очень разных, но каким-то образом естественно уживающихся вместе существа, и это… это выглядит мило, честно говоря. Сокджин ловит себя на мысли, что ему хотелось бы, чтобы их с Юнги квартира выглядела бы также, чтобы по ней сразу было видно, что в ней живут двое, чтобы в ней было больше вещей Юнги и следов его присутствия.       Сокджин растирает замершие после холода тумана руки и без особого стеснения обхватывает ими кружку с горячим чаем после того, как левитирующий по воздуху чайник осторожно наполняет ее. Аластору хватает короткого, поверхностного взгляда, чтобы заметить, как дрожат руки Сокджина, и он щелчком пальцев услужливо зажигает небольшой камин позади себя. Джин благодарно кивает, чувствуя себя немного неловко под слишком уж понимающим взглядом этих серых умудренных опытом глаз, от которых ему хочется спрятаться, но он заставляет себя сидеть прямо на довольно удобном стуле и стискивать в руках теплую чашку, что обжигает его и без того обожженные ладони. Сокджин лишь крепче стискивает зубы и игнорирует боль, потому что это не так уж и важно сейчас.       Пока он привыкает к обстановке и собирается с мыслями, Чимин с Аластором обмениваются какими-то вежливыми фразами, смысла которых Джин сейчас не улавливает, однако их свободное взаимодействие дает ему понять, что эти двое, несмотря на то, что виделись всего несколько раз, со слов того же Чимина, уже вполне себе нашли общий язык. Поверхностный язык вежливых формальностей, но все же он помогает заполнить тишину и дает Сокджину достаточно времени, чтобы взять себя в руки и подготовиться к непростому разговору.       - Спасибо за то, что приняли нас в столь ранний час, Аластор. Надеюсь, вы поймете мое нетерпение, учитывая… обстоятельства, - проговаривает Сокджин, когда в разговоре демона и мага наступает пауза, которую он мог бы заполнить. Сокджин горд собой, ведь запинается только на последнем слове, а его голос звучит собранно и ровно, он даже может прямо смотреть магу, что сидит напротив него, в глаза. Это хорошо. Это очень хорошо.       Аластор сочувствующе хмурится и плотнее запахивает полы своего кардигана, каким-то образом даже это простое движение выходит у него очень элегантным и собранным.       - Я понимаю. И надеюсь, что вы также с пониманием отнесетесь к моему наряду. Честно говоря, мне лень его менять, поэтому придется вам потерпеть, - с мягкой, но безликой усмешкой на тонких губах покачивает головой волшебник. И это замечание в очередной раз напоминает Сокджину, что перед ним действительно могущественный маг, который лишь из жалости и сострадания впустил их с Чимином в свой дом и решил выслушать.       Сокджин сильнее стискивает чашку в руках и медленно выдыхает через нос.       - Юнги… в свой прошлый визит он ведь рассказал вам, что планирует сделать? – спрашивает он, наблюдая, как волшебник после этих слов тяжко вздыхает, делает неторопливый глоток из своей чашки и кивает. Сокджин набирает в грудь побольше воздуха и смелости для следующего вопроса. – Тогда вы должны знать, что он… что его тело…       - Да, он говорил о том, что собирается умереть, - перебивает его Аластор, поняв, с чем связана трудность Сокджина. Джин судорожно сглатывает, а чашка в его ладонях красноречиво звякает об блюдце, но он все равно не позволяет себе отвести взгляда от спокойных серых глаз старшего мага. – Тебе нужно привыкнуть называть вещи своими именами, даже если это причиняет тебе боль, Сокджин. Чем быстрее ты осознаешь, что именно произошло, чем быстрее примешь случившееся, тем меньше будут шансы, что оно сломает тебя. А сейчас ты не можешь позволить себе сломаться. Как бы тяжело тебе ни было, ты не можешь позволить себе этого.       Сокджин не может подавить почти инстинктивного раздражения, что всколыхивают в нем эти слишком рассудительные и взвешенные слова, которые заставляют возмутиться его изодранное в клочья сердце. Джин понимает, что это естественная реакция, понимает что он чувствует это лишь потому что ему больно и пусто без Юнги, и он просто очень сильно хочет, чтобы все это прекратилось, оказалось отвратительным, неправильным сном. Джин понимает, что не ощущает негатива по отношению к самому Аластору, но все же… Это неприятно. Слышать подобное в такой момент, когда он особенно уязвим, очень неприятно.       - Я… знаю это, - медленно, чтобы не сказать ничего лишнего и не продемонстрировать своей злости, выдыхает Сокджин. Аластор спокойно рассматривает его лицо несколько мгновений, а затем невозмутимо делает еще один глоток из своей чашки. Даже несмотря на то, что сидит сейчас перед ними в пижаме, немного растрепанный после сна, у Сокджина не возникает никаких сомнений, что перед ними сидит самый настоящий аристократ с утонченными манерами и железной выдержкой.       - Мой демон не из тех, кто готов тратить свое время на кого-то, кого встречает впервые. И он не настолько щедр, чтобы отдавать свою кровь, только потому что ему рассказали трогательную и очень грустную историю, - медленно, с расстановкой принимается объяснять Аластор, бесшумно ставя чашку на блюдце. – Сантименты ему совершенно не свойственны. Но после всего одного разговора наедине, он отдал свою кровь Мин Юнги. Как думаешь, почему он это сделал, Сокджин?       - Потому что Юнги умеет убеждать, - нахмурившись, отвечает Джин, не особо понимая, куда именно ведет этот разговор. Аластар спокойно качает головой.       - Дело не в убедительности. Просто он увидел, что Юнги готов на все, просто чтобы остаться с тобой Сокджин. В этом мире, - Аластор пожимает плечами с таким видом, будто не сказал ничего удивительного, ничего, что могло бы разбить сердце Сокджина, которое и без того представляет собой сейчас жалкие, раздробленные на мелкие кусочки осколки. Он выглядит так, будто не замечает, какой эффект эти слова оказывают на его гостя, и Сокджин не знает жестокость ли это или такая странная форма тактичности.       Джин вздрагивает, когда чувствует мягкое прикосновение к своей руке. Он поспешно поворачивается и видит обеспокоенные глаза Чимина, губы которого дрожат, явно от волнения за него, и это действительно помогает. Это помогает Сокджину взять себя в руки и выдохнуть боль из своей груди. Он кривит губы в подобие улыбки и успокаивающе похлопывает парня по тыльной стороне ладони, давая понять, что все нормально, он выдержит это. Он должен. Кое в чем Аластор без сомнения прав – он должен быть в состоянии выдержать правду и столкнуться лицом к лицу с произошедшим. Он не может бежать и отгораживаться от этого, не может сторониться собственных чувств, как бы много боли они не приносили, как бы страшны в своей интенсивности и подавляющей силе они ни были. Потому что это не избавит его от боли, не убережет его душу и не скроет от него правду, которая все равно нагонит и настигнет его, которая все равно поглотит и погребет его под собой. Сокджин уже пробовал однажды этот метод и слишком хорошо знает, что он не работает.       Если он не сможет столкнуться с правдой, принять ее – он не сможет выдержать долгую разлуку, что его ожидает, не сможет ждать Юнги и верить, что демон рано или поздно вернется к нему. Потому что ожидание будет еще тяжелее и болезненнее, чем принятие того факта, что он потерял Юнги.       - Я тоже готов на все, чтобы быть с ним. Скажите, существует ли способ вернуть его? Хоть какой-нибудь? – настолько твердо, настолько только может в это мгновение, произносит Сокджин, вновь сосредотачивая свое внимание на старшем маге.       Взгляд волшебника заметно смягчается, а уголки губ даже чуть приподнимаются в одобрительной усмешке, которая немного удивляет Сокджина. У него складывается впечатление, что Аластор пытался добиться от него определенной реакции, и когда, наконец, получил ее, с удовольствием отбрасывает строгое выражение лица, словно ненужную накидку.       - Не думаю, что вернуть его в твоих силах Сокджин. Скорее всего, никто, кроме самого Юнги не способен на это, - придвигаясь поближе и задумчиво нахмурившись, отвечает Аластор, явно тщательно подбирая слова. Однако душа Сокджина не успевает жалобно и обреченно расколоться, потому что маг продолжает: - Но у меня есть одно предположение. И согласно ему, ты, Сокджин, можешь сделать кое-что, что, в теории, может помочь Юнги быстрее найти путь к тебе.       - Быстрее? Это может… может помочь Юнги вернуться? Что… что я могу сделать? – невольно затаив дыхание, шепчет Сокджин, боясь спугнуть ту призрачную надежду, что призывают эти слова. Чашка в его руках с треском раскалывается, а искры его магии беспорядочно осыпаются на осколки и блюдце, но он даже не замечает ничего из этого, слишком поглощенный мыслью, что он может сделать хоть что-то для Юнги. Хоть что-то.       - Это лишь моя личная, неподтвержденная гипотеза, основанная на том, что я знаю о демонической природе, имей это в виду, Сокджин, - предостерегает Аластор, строго сводя брови вместе. Но видя, что выражение лица Сокджина не меняется и не становится менее воодушевленным и преисполненным надежды и откровенной мольбы, он тяжко вздыхает и сдается. – Его душа. Тебе нужно найти его душу, Сокджин. Если я прав, душа на данный момент единственное, что хоть как-то связывает его миром живых, так что если ты будешь взаимодействовать с ней, подпитывать ее силами время от времени, это может вызвать какую-то реакцию и, возможно, сможет напомнить ему, что его ждут и ему необходимо поскорее вернуться.       Сокджин широко распахивает глаза и тратит несколько мгновений на то, чтобы уложить эту информацию в голове и обдумать ее как следует. Он не уверен, что полностью воспринимает ее, однако это не мешает надежде горячим цветком распуститься в его душе, заставляя ее острые, потрескавшиеся края медленно соединиться друг с другом в робком, несмелом желании верить. Сокджин так сильно, так невероятно сильно хочет верить.       - То есть, вы предлагаете общаться с его душой так же, как люди общаются с коматозными больными, надеясь, что те их слышат? – спрашивает Чимин непривычно сосредоточенным и серьезным тоном. В голосе его отчетливо проскальзывают скептические нотки, но ни Аластора, ни Сокджина, который готов хвататься за любую соломинку, это нисколько не смущает.       - Да, что-то вроде того. Только не словами, а с помощью магии, в этом случае она явно будет эффективнее слов, - невозмутимо кивает Аластор, переводя взгляд на демона. – Они с Сокджином еще недавно были связаны, так что его магия будет знакома Юнги. Тем более Юнги любит его, так что шансы, что он отреагирует на магию любимого человека гораздо выше, чем на магию кого-то еще.       - Но… мы не знаем, куда Юнги спрятал свою душу, - закусывая губу, произносит Сокджин.       Аластор внимательно смотрит на него почти минуту, а затем небрежно пожимает плечами и отводит взгляд.       - Ты же сам сказал, что готов на все, Сокджин. Неужели найти его душу для тебя - непосильная задача? Один раз ты это уже сделал, сделаешь и во второй, - Аластор неожиданно подбирается и взмахивает рукой. В ответ на это движение из одного стеллажа выдвигается небольшая книжица, по размерам больше похожая на ежедневник, которая торопливо пролетает через всю комнату и покорно опускается в руки мага. – У меня есть для тебя подарок в честь нашего знакомства, Сокджин, - произносит мужчина и протягивает Джину простую на вид книгу с толстой обложкой из темно-желтой крашеной кожи. Сокджин непонимающе моргает и автоматически берет книгу в руки. Она оказывается еще легче, чем он предполагал, словно в ней все-то от силы страниц пятьдесят. – В этой книге хранятся очень важные для меня знания, которые достались мне очень дорогой ценой, Сокджин. Так что я надеюсь, что никто кроме тебя никогда не прочтет ее. Обещаешь? – сурово и максимально серьезно спрашивает Аластор, пристально глядя на Сокджина.       - Да. Я обещаю. Спасибо большое, - не до конца понимая, к чему это все ведет кивает Сокджин, крепче стискивая кожаный переплет. – Это большая честь, что вы настолько доверяете мне. Но… что в ней? – интересуется он, рассматривая книгу, на обложке которой даже нет никакого названия.       - Кое-что, что ты, наверняка, очень захочешь узнать, когда твой демон вернется к тебе, Сокджин, - широко улыбается ему Аластор с хитрыми и очень довольными огоньками в серых глазах. – Кое-что, что тебе необходимо знать, если ты действительно хочешь быть с ним.       Сокджин чувствует, как расширяются его глаза, как учащается сердцебиение, как немного ожившая было душа наполняется чем-то искристым и теплым. Это больно, но сейчас все, абсолютно любая эмоция причиняет ему боль и неважно положительная она или отрицательная, так что Сокджин привычно отмахивается от этого ощущения. Джин не уверен в значении этих слов, не уверен, что трактует их верно, но все же он благодарен, так сильно благодарен этому магу за то, что тот подарил ему нечто, за что Джин может зацепиться. Потому что Сокджину сейчас как никогда необходима хоть какая-нибудь опора, любая.       Сокджин до побелевших костяшек сжимает книгу в руках, встает из-за стола и кланяется старшему магу так низко, как только может. Даже если ничего из этого не поможет, эта встреча все равно немного утешает и успокаивает Сокджина, даря ему такую роскошь, как несмелая надежда, а это уже больше, чем он рассчитывал получить.