stay magic

      На самом деле, когда Чимин перемещает их, Сокджин не думает о том, куда именно демон его приведет, и не задумывается о том, сколько времени они провели на другом конце земного шара. Он полностью поглощен анализом слов Аластора и мыслями о Юнги, так что даже неприятная процедура самой телепортации не в силах отвлечь его внимание на себя, пусть и привычно лишает его дыхания и заставляет на несколько мгновений поверить, что его легкие вот-вот разорвутся из-за нехватки воздуха. Ступая в липкую темноту межпространства, он лишь крепче прижимает к себе книгу, врученную ему старшим магом, до побелевших костяшек стискивая ее кожаный переплет, потому что боится потерять ее в этом непригодном для жизни месте, где расстояние и время сплющились воедино, и следует за Чимином, макушка которого даже в окружающей вязкой и будто одушевленной тьме белеет, пусть и тусклым, но все же светлым пятном.       Поэтому когда Сокджина выкидывает посреди его собственной гостиной и он сгибается пополам, вслепую хватаясь на спинку ближайшего кресла, на которое он наваливается всем весом в попытках отдышаться, он немного сбит с толку, потому что отчего-то не ожидал оказаться именно здесь. Но спустя несколько мгновений, когда кислород активно насыщает его мозг, он приходит к выводу, что это более чем логичный выбор локации. Куда еще, в конце концов, Сокджину возвращаться, как не к себе домой? Как не в их с Юнги дом? Что еще ему делать, куда податься?       Сокджин не уверен, что готов быть здесь. Что готов вдыхать воздух, знакомо пропитанный собственной магией, даже несмотря на то, что он куда легче и охотнее оседает в его легких, по сравнению с обычным, и явно помогает ему гораздо быстрее прийти в себя. Сокджин не уверен, что готов открыть глаза и осмотреться вокруг только для того, чтобы до боли отчетливо понять, что Юнги здесь нет и эта квартира, весь его дом, на самом деле, теперь выглядит пустым, покинутым и… неправильным.       Сокджин не уверен, что хочет сейчас возвращаться сюда, в место, где так много воспоминаний о Юнги, в место, которое никогда больше не будет восприниматься также без него, в место, которое Джин впервые за всю свою долгую, магическую жизнь изменил специально для кого-то слишком важного и особенного. Которое он изменил только для того, чтобы Юнги захотелось в нем остаться, чтобы все в этом доме, каждый уголок, каждая мелочь напоминало Джину, что он больше не один.       Сейчас Сокджин ясно осознает, что не уверен, готов ли он столкнуться вновь с этим напоминанием, которое прежде делало его таким счастливым. Сокджин не уверен, что готов в очередной раз убедиться, что Юнги жил здесь, что Юнги был с ним, а затем Джин просто взял и потерял его. Это произошло несколько часов назад, а рана в его груди такая же глубокая, боль от нее такая же оглушительная, подавляющая и глухо воющая, как и в самые первые мгновения мучительного осознания произошедшего. Словно всех этих часов и не было. Этот дом и оставшиеся в нем крохи магии Юнги, все еще ощутимые в воздухе, заставят Сокджина заново переживать потерю, и он не уверен, что готов к этому морально. Не уверен, что когда-либо вообще будет готов.       Сокджин не уверен, но он знает, что должен вернуться в их дом. Должен, потому что… как бы больно ему ни было понимать, что он вынужден будет теперь существовать в этих стенах без Юнги, заново привыкать к отсутствию тихих, но таких знакомых и успокаивающих звуков, подтверждающих, что в доме есть еще кто-то, к необходимости готовить в одиночку, работать в мастерской самостоятельно, не ощущать заземляющего и не всегда даже зримого присутствия демона где-то рядом, не слышать любимого негромкого голоса и не ждать ответа на обычные и повседневные вопросы, которые он автоматически приучился задавать, Сокджин убежден, что именно здесь, именно в этом доме он должен ждать Юнги.       И да, жить в окружении воспоминаний будет больно и нелегко для Сокджина. Это уже сейчас больно, когда он просто дышит и осознает, что не ощущает в воздухе привычной доли магии Юнги, которая и без того никогда не была особо навязчива, но все равно ярко ощущалась и выделялась своим спокойным и уверенным присутствием, а сейчас медленно, но неуклонно развеивается и ускользает от него. Это и так больно, когда Сокджин понимает, что кресло, на которое он опирается – то самое любимое бордовое кресло Юнги, первая вещь в этом доме, которую он без возражений и упреков молча уступил демону. Чего никогда ни для кого не делал прежде. Черт, ему следовало уже в тот момент понять, насколько опасно для его сердца и души это новое соседство. Маловероятно, что это хоть что-нибудь изменило бы, но все же… Сокджин знает, что это будет больно – учиться вновь быть одному, продолжая жить в месте, что буквально кричит о том, какой была его жизнь, когда он не был один, о том, какой она в действительности должна быть.       Сокджин знает. Но если и есть место, куда Юнги может вернуться, куда он должен вернуться – то это их дом. И Сокджин должен сделать все, чтобы сохранить этот дом, сохранить место, в которое Юнги мог бы вернуться. Он должен сохранить его как раз потому, что в нем так много воспоминаний и оно дорого им обоим. И потому что Юнги, наверняка, был уверен, что Сокджин будет ждать его здесь.       Так что Чимин оказывается прав, когда перемещает их в его квартиру. Ведь именно здесь Сокджин и должен быть. Это их с Юнги дом, и именно здесь он и должен быть.       Сокджин вздрагивает, когда ощущает утешающее и полное сочувствия похлопывание по своей спине, но почти тут же расслабляется. Ему не нужно поднимать глаза или поворачивать голову в сторону и отводить расфокусированного взгляда от бордовой обивки кресла, в которое он так отчаянно вцепился, чтобы узнать прикосновение широкой ладони Тэхена. В конце концов, это ведь его тонсэн, было бы странно, если бы он не узнал его. Этого Сокджин вроде как тоже должен был ожидать. Он должен был ожидать, что его сердобольные детишки не смогут спокойно разойтись по домам, не станут сидеть сложа руки и обязательно оккупируют его квартиру только для того, чтобы удостовериться, что он безопасно вернется и не утонет в своем горе, оставшись в одиночестве. Он должен был этого ожидать, но все равно, что-то в нем растроганно сжимается и стягивается, заставляя подавиться только-только восстановившимся дыханием, когда он осознает, что его ждали.       Все-таки, возможно… Сокджин не такой уж и плохой хен. Возможно, ему все же удалось правильно воспитать этих негодников. Хотя он знает, что эмпатичность его друзей – вовсе не его личная заслуга. Сокджин знает, что ему просто повезло найти таких замечательных людей и каким-то образом стать частью их семьи. Сокджин знает - ему просто очень сильно повезло, что рядом с ним есть те, кто искренне переживают за него, кто готов оставить все свои личные дела, работу и остальные занятия только ради того, чтобы убедиться – в такой сложный для него момент он не будет один.       Сокджин знает, что ему очень сильно повезло. Знает, потому что в его жизни были по-настоящему темные и мрачные периоды длиной в годы, в десятки лет, которые он переживал в одиночку. И он знает, что может справиться с этим. Джин может справиться с потерей Юнги и его последующим ожиданием, потому что это то, что он должен и готов сделать ради того, кого любит. Сокджин может вытерпеть и перенести все это, но тот факт, что ему необязательно, действительно необязательно делать это одному, тот факт, что его совсем уже взрослые тонсэны готовы и хотят быть с ним, делает что-то невероятное с его истерзанным сердцем.       Не в плохом смысле. Конечно, нет. Это хорошее и утешающее ощущение, однако его сердце настолько изломано, настолько раздроблено всеми событиями этого дня, что представляет сейчас собой одну сплошную открытую рану, изрезанный и вывернутый наизнанку кусок мяса, и поэтому любые, даже самые позитивные и теплые эмоции причиняют ему боль. Даже чужая забота, которая заставляет его почувствовать согревающую изнутри благодарность и признательность, в этот самый момент ощущается им как прикосновение к раскаленному металлу.       Сокджин сглатывает болезненный стон, что едва не слетает сам собой с его губ, и через силу поднимает голову, чтобы посмотреть в обеспокоенные и полные сочувствия темные глаза Тэхена, который стоит рядом с ним и все продолжает и продолжает втирать успокаивающие круги в его спину. Будто Сокджин выглядит в это мгновение настолько ужасно, что создается впечатление, что ему это необходимо. Сокджину начинает казаться, что Тэхен этими движениями пытается успокоить не только своего хена, но и себя самого.       Теперь при свете дня, что полностью освещает гостиную через незашторенные окна, Сокджин впервые за последние часы действительно как следует приглядывается к провидцу. Он замечает темные круги под глазами тонсэна, видит глубокую, болезненную печаль в глубине его зрачков, отпечаток которой также явно виден в грустных морщинках, залегших в уголках его рта. Тэхен выглядит бесконечно усталым и грустным, и это плохо, действительно плохо, потому что Сокджин понимает, что ничего не может с этим поделать. Его рефлекторное желание как хена - сделать все, чтобы прогнать это выражение с лица младшего, но Сокджин быстро понимает, что ничего, буквально ничего не может сделать для этого, потому что у него нет сил даже на то, чтобы стоять прямо, что уж говорить об утешении других. Он даже себя не в силах сейчас утешить.       - Как ты, хен? – спрашивает Тэхен. Из-за беспокойства и печали его голос звучит еще глубже, чем обычно, в глубине его глаз мелькает что-то похожее на надежду и волнение, но, конечно же, он поспешно прячет свои эмоции, видимо, не желая обременять ими Сокджина сейчас, когда он еще толком не пришел в себя. Тэхен, как и всегда в подобные моменты, очень чувствителен и проницателен.       Сокджин как-то отрывисто кивает и принимается усиленно моргать, чтобы быстрее прийти в себя и достигнуть того состояния, когда он сможет давать адекватные ответы. Краем глаза он замечает, что Тэхен поднимает голову и обменивается поверх его плеча взглядами с Чимином, о присутствии которого Сокджин уже почти было забыл. Он не знает и не видит, как протекает их немое взаимодействие, потому что смотрит только прямо перед собой, не знает, что именно удается передать взором или мимикой демону, но что бы это ни было, оно, кажется, немного успокаивает Тэхена, заставляя его напряженные плечи немного расслабленнее опуститься, морщинки вокруг рта чуть разгладиться, а его самого с некоторым облегчением выдохнуть. Это наводит Сокджина на мысль, что, возможно, иногда, когда он сам не в силах сделать что-либо для своих тонсэнов, ему нужно позволить разобраться с этим кому-то другому. В конце концов, он ведь всего лишь простой маг, он не может помочь всем и во всем. Он даже самому себе далеко не всегда в силах помочь. Некоторые вещи просто находятся вне его юрисдикции и власти.       Он, наконец, сосредотачивается на окружении в достаточной степени, чтобы услышать доносящееся с кухни характерное шкворчание и уловить булькающее пыхтение кофемашины, что мгновенно заставляет его насторожиться и выпрямиться. Он знает, что это не может быть Юнги, что он не может быть сейчас в их квартире, это просто невозможно. Он знает это, но все равно…       Тянущая боль, вновь разливается в его груди. Это всего лишь кофемашина, но из-за того, что последние месяцы ею в основном пользовался только Юнги, это так больно – просто слышать, как она работает, потому что этот звук мгновенно перемещает Сокджина во все те неисчислимые утренние часы, когда он готовил им с Юнги завтрак, а демон сонно нависал над машиной, пытаясь по памяти попасть по верным кнопкам и приготовить себе кофе. Глаза Юнги обычно всегда были все еще полузакрыты к этому моменту, а сам он полностью закутан в собственное одеяло, потому что приготовление кофе всегда было буквально первой вещью, которую он делал после пробуждения. Если Сокджин не решал пожалеть его и не включал машину за несколько минут до предполагаемого пробуждения демона, что он делал очень редко, потому что… Это всегда было забавно. Видеть Юнги таким – сонным, уютным, милым, растрепанным и трогательно беззащитным. Да, это было очень забавно.       - Хосок решил приготовить нам завтрак… или обед… или… в общем, еду, - поспешно поясняет Тэхен, видимо, заметив, как взгляд Сокджина метнулся в сторону кухни.       - Главное… чтобы не Намджун, - хрипло выдыхает Сокджин, с трудом сглатывая после первого слова. Его горло оказывается слишком сухим, чтобы получилось произнести фразу целиком с первого раза. Тэхен делает большие, полные ужаса глаза и поспешно мотает головой, будто одна только мысль о том, чтобы допустить оккультиста на кухню пугает его. Честно говоря… Сокджина тоже.       - Хен, у нас еще есть здравый смысл. Даже сам Намджун понимает, насколько это опасно. Поэтому он сейчас в твоем кабинете. Наверняка читает или выставляет книги в шкафу в алфавитном порядке, - проговаривает Тэхен, кивая в сторону упомянутой комнаты, которую Сокджин добровольно отдал Юнги некоторое время назад. Тогда это казалось правильным. Выделить целую комнату, что принадлежала бы лишь одному Юнги. Как мастерская Сокджина, которая принадлежит только Джину. И это до сих пор кажется правильным. Поэтому Сокджин ничего не может поделать с тем, что его немного коробит сам тот факт, что в этой комнате сейчас кто-то находится. В личном пространстве Юнги, без его на то разрешения. Хотя… Юнги все равно в данный момент не сможет его дать. – Кстати, хен… - неожиданно немного нерешительно произносит Тэхен, заминаясь и подозрительно отводя глаза в сторону. – Тут такое дело… Вас с Чимин-и не было пару часов, и за это время кое-что произошло.       Сокджин хмурится и тут же заставляет себя действительно встать прямо. Тэхен обхватывает его плечо, стоит ему только неловко покачнуться, и помогает остаться в вертикальном и устойчивом положении, но Джин не особо обращает на это внимание, потому что слишком сильно сосредоточен на его словах, произнесенных таким подозрительно-осторожным тоном, что Сокджин даже не допускает мысли, что его ждут какие-то приятные новости. Ничего в этом дне не может быть приятным. Сокджин знает, исходя из своего опыта и того, что нашептывает ему интуиция, что ничего хорошего его не может, просто не может ожидать в ближайшее время.       - Что случилось? – напряженно выдыхает Сокджин.       - Хм, кто-то еще умер, пока нас не было? Потому что, если нет, Тэхен-а, то я буду очень разочарован. Сейчас что-то уровнем пониже просто не заслуживает такой таинственности, которую ты тут навел, – с деланным спокойствием в голосе проговаривает Чимин, настойчиво надавливая на плечо Сокджина и буквально заставляя его опуститься в кресло. Хватка демона оказывается на удивление жесткой и тяжелой, Сокджин и не предполагал в нем такой силы, но это же Чимин, внешность которого, он уже четко это себе уяснил, очень обманчива.       Когда Сокджин поднимает голову, чтобы посмотреть на него, он видит, что демон выразительно поднимает одну бровь и выжидающе смотрит на Тэхена, уголки губ которого несмело приподнимаются, будто он сам не хочет так мягко и тепло улыбаться, но просто ничего не может поделать с этой рефлекторной реакцией на демона.       - Нет. Слава всей магии мира, нет, - качает головой провидец, и вновь оборачивается к Сокджину, обращая следующие слова уже к нему одному. – Хен, сюда приходил Ким Соджун.       - Соджун? Что… что ему было нужно? – растерянно спрашивает Сокджин, часто моргая и пытаясь уложить в голове эту мысль.       На самом деле, появление Соджуна в его доме - буквально последнее, что он мог бы предположить, и эта новость действительно на мгновение сбивает его с толку. Сокджину не приходит в голову ни одна мало-мальски логичная причина, что могла бы привести этого мага в его магазин. Зачем он вообще мог понадобиться Главному магу Сеула сейчас? Джин очень сильно сомневается, что тот решил просто заглянуть попить с ним чаек, чтобы немного отвлечься от всего того бардака, что оставила после себя смерть Ан Хёвона. Да, и учитывая, в каком именно русле протекали все их немногочисленные беседы после исключения Сокджина из общины, очевидно, что это был отнюдь не дружеский визит.       - Видимо, я занимаю не достаточно высокое положение в магической иерархии, чтобы он счел нужным посвятить меня в подробности, - пожимает плечами Тэхен, словно сообщая что-то само собой разумеющееся.       Судя по его тону и формулировке, он выражается сейчас чужими словами, и Сокджин даже уверен, что знает, чьими именно. И хоть самого провидца они явно нисколько не задевают, Джин невольно сжимает руки в кулаки, чувствуя слабое, но довольно освежающее раздражение. Это неплохо – спустя несколько часов, на протяжении которых он ощущал только опустошенность, боль, растерянность, разрывающее изнутри горе и множество других очень мрачных эмоций, почувствовать нечто похожее на злость и при этом никак не связанное с Юнги. Это действительно немного, но бодрит.       - Он просто продолжал настаивать на том, что должен с тобой поговорить, хен, и отказывался верить, что тебя нет дома. Он прождал какое-то время, и ушел, когда понял, что ты не появишься в ближайшее время, - заканчивает Тэхен, после чего поджимает губы и довольно резко качает головой.       Весь его вид очень красноречиво сигнализирует о том, насколько неприятно ему даже просто вспоминать об этой встрече, что дает Сокджину довод думать, что выпроводить Соджуна – было делом не таким уж и легким. Он знает, что это было нелегким делом, потому что с Соджуном, особенно после того, как он занял пост Главного мага Сеула, всегда было нелегко. И что-то в том, как упрямо и решительно сжимает провидец челюсти, подсказывает Сокджину, что его тонсэну пришлось прочувствовать это на себе.       Сокджин тяжело вздыхает, закрывает глаза и устало трет переносицу. Только этого ему сейчас не хватало для полного счастья. Заиметь хоть какое-то отношение к магической общине и всему тому беспорядку, что в ней сейчас происходит после смерти Ан Хёвона, ее теневого лидера. Очевидно, что оставшись без руководства, Соджун пребывает в панике, потому что он, наверняка, не посвящен и в половину дел, которыми заведовал Хёвон, и ничего не знает о связях и действиях, которые обеспечивали стабильное функционирование общины на протяжении многих десятков лет. Что не очень хорошо, потому что это ставит под угрозу не только благополучие отдельных магов, лично заинтересованных в продолжении деятельности Хёвона, но и сохранность многих важных для магического сообщества отношений.       Очевидно, что от Соджуна, как от официального главы магической общины, требуют каких-то конкретный действий, требуют ответов и объяснений, как именно все будет работать теперь, и будет ли работать вообще. Возможно, те, кто реально был посвящен в делишки Хёвона или имел к ним какое-то реальное отношение, и не требуют этого от него, наверняка, у них уже есть какие-то запасные планы, однако рядовые маги, простые волшебники, не являющиеся настоящей элитой волшебного общества… они, скорее всего, активно наседают на, выбранного самим Ан Хёвоном, лидера.       Очевидно, развал огромной сети Хёвона непременно ударит по всему волшебному миру Сеула, что может, и непременно приведет к не самым приятным последствиям. Смерть такого важного и влиятельного человека просто не может не оставить свой след, просто не может пройти тихо и незамечено. Обычно кончина таких людей оказывает на мир не меньшее воздействие, чем их деяния при жизни. И как бы странно это ни звучало, если брать во внимание личность Ан Хёвона и все то зло, что он причинял почти каждому, с кем так или иначе сталкивался, это воздействие, скорее всего, будет не только положительным, но и негативным. Кого-то эта смерть освободит и спасет, но кого-то она окончательно погубит и таких людей будет не меньше, чем спасенных.       Сокджин понимает все это, однако чего он совсем не может понять – какое он имеет ко всему этому отношение? Зачем Соджуну заявляться к нему домой в такое нелегкое для магического сообщества время? Что именно ему было нужно от простого владельца магазина зелий, которому он сам говорил жить тихо и не высовываться?       У Джина есть определенные подозрения, в конце концов, у них с Соджуном не так уж и много тем, которые они могли бы обсудить между собой, но даже эти предположения, честно говоря, не отвечают на его вопросы. Может быть, это и эгоистично, но… Сокджину сейчас откровенно плевать на магическую общину и на то, что там в ней происходит. И он не понимает, почему ему не должно быть плевать. В конце концов, его исключили из этого сообщества десятки лет назад, и смерть Ан Хёвона никак не меняет этого простого факта. Потому что с самого начала дело было вовсе не в Хёвоне, каким бы ублюдком он ни был сам по себе.       И сейчас у Сокджина есть дела куда важнее магов и их внутренних разборок. Честно говоря, даже если бы все это каким-то образом напрямую касалось его, Джину даже тогда не было бы никакого дела. Он только что потерял свою любовь, и ему придется научиться жить в ее ожидании, как что-то может быть хотя бы в половину так же важно, как это? Даже если бы за его окном сейчас разразился апокалипсис, Сокджин не нашел бы нужным что-либо делать с этим.       - Он оставил тебе визитку, хен. Сказал, чтобы ты переместился в резиденцию Главного мага, как только вернешься домой, - проговаривает Тэхен, протягивая Джину небольшой темно-синий прямоугольник с выведенными на нем вычурным шрифтом ярко-золотыми буквами, складывающимися в имя Главного мага и его официальный титул. Картонка выглядит пафосно и дорого, как, в целом, и должна, учитывая, кто хозяин этой визитки-ключа, с помощью которой Сокджин сможет свободно пройти через защитные поля обители Соджуна, судя по вплетенным в нее чарам, которые замечает Джин.       Надо же, ему предоставили доступ в святая святых. Видимо, Соджуну он действительно очень сильно зачем-то понадобился.       Сокджин с мгновение внимательно рассматривает карточку, покручивая ее в руке, а затем устало вздыхает и отбрасывает картонку на кофейный столик. У него действительно нет ни желания, ни времени выслушивать хотелки и истерики Соджуна. Как свободный волшебник он не обязан прибегать по первому зову Главного мага. На самом деле, он вообще никому и ничего не должен, так что это очень странно – что, кажется, Соджун убежден в обратном, хотя именно он в свое время сделал все, чтобы Сокджин приобрел подобный статус.       Некоторые люди никогда ничему не учатся и никогда не меняются. Казалось бы, у них, людей, обладающих магическими способностями, куча времени в запасе, чтобы научиться новому, сотню раз поменять мировоззрение и пересмотреть свои приоритеты. У обычных людей нет подобной роскоши, поэтому им простительно пребывать в плену собственных заблуждений до конца своих жизней. Но у магов есть, может, и не все время этого мира, но гораздо больше, чем доступно простому смертному, и все равно… Сокджин давно отметил, что наличие огромного количества свободного времени, чаще всего, не способствует самосовершенствованию, а упрямство и приверженность своим привычкам во многих могут быть такими же сильными, как само время. И Сокджину не хочется тратить свое время на одного из таких людей.       - Ох, так вы говорите про Главного мага Сеула? – включается в разговор Чимин, видимо, успев прочесть надпись на визитке через плечо Сокджина, прежде чем тот отбросил ее в сторону. Демон как ни странно, откровенно пренебрежительно хмыкает и демонстративно морщит носик, словно Ким Соджун вообще не стоит того, чтобы о нем вспоминать. – Какой забавный человечишка. В кабинете Ан Хёвона он всегда чуть ли не на коленях ползал и боялся шагу ступить без его одобрения, но врываться в дома других магов у него хватает смелости, - с каким-то тусклым, злым весельем в голосе тянет демон, небрежно поигрывая рукавом собственной блузы. – Маги действительно такие забавные, - отводя взгляд в сторону, бормочет Чимин, принимаясь с интересом оглядываться по сторонам. Сокджину приходит в голову мысль, что, скорее всего, Чимину может быть любопытно, где именно провел последние полгода Юнги. Он, конечно, уже бывал в этом доме ранее, но тогда они все были заняты Чонгуком и его обращением, так что вряд ли у демоненка была возможность осмотреться как следует.       - Не все маги такие, как он и Ан Хёвон. Честно, не все, Чимин-а, - неожиданно негромко, но с жаром произносит Тэхен, глядя на демона, который чуть поворачивает голову после этих слов в его сторону, чтобы посмотреть на провидца краем глаза. Скулы Тэхена окрашивает густой румянец, но он, кажется, совершенно этого не замечает, полностью сосредоточившись на демоне.       И хоть Чимин стоит к нему в пол-оборота, и Сокджин не может видеть его лицо полностью, он замечается, как губы демоненка трогает едва заметная, но мягкая улыбка, а взгляд становится гораздо теплее, когда он отвечает:       - Да, я знаю. Если бы я этого не знал, меня бы сейчас здесь не было, - очень мягко, словно убеждая ребенка или сообщая какой-то смущающий секрет, говорит Чимин.       Тэхен моргает, а затем расплывается в полной облегчения квадратной улыбке, которая, наконец-то, делает его хоть немного похожим на того Ким Тэхена, которого Сокджин так хорошо знает. За последние часы, Сокджин успел по нему соскучиться. Это немного, но утешает – видеть Тэхена таким, даже несмотря на все произошедшие события. Сокджин в очередной раз думает, что это хорошо – что эти двое есть друг у друга. Раньше он сомневался в этом, потому что вообще склонен сомневаться во многих вещах, и прежде был уверен, что, если у этих двоих что-то и получится, они должны прийти к этому сами, в своем собственном темпе, однако теперь Сокджин решает, что будет не лишним немного подтолкнуть Тэхена. Хотя он, честно говоря, не верит, что именно его тонсэн – тот, кому в этих отношениях нужен толчок, но раз эти детишки все еще продолжают неловко вальсировать вокруг друг друга, очевидно, какое-то вмешательство все же необходимо.       Просто… Сокджин не может не беспокоиться, ведь, очевидно, у демонов есть такая неприятная особенность – просто брать и пропадать из этого мира. Если Тэхен действительно любит этого конкретного демона, то ему не стоит терять времени, ведь никогда не знаешь, когда можешь потерять того, кого любишь. Сокджин очень сильно не хочет, чтобы его тонсэну пришлось проходить через тот же болезненный урок, который усваивает сейчас он сам. На самом деле, Сокджин никому не пожелал бы проходить через что-то подобное. Так что, пока Чимин и Тэхен могут быть вместе, Сокджин просто хочет, чтобы они позволили себе это и начали уже делать друг друга счастливыми.       Это ведь не так уж и сложно, на самом деле. Когда вас не разделяет пропасть в виде небытия, смерти и неизвестности, все становится гораздо, гораздо проще. По крайней мере, Сокджину хочется в это верить.       - Это хорошо. Очень хорошо, - кивает Тэхен, глаза его довольно загораются после ответа Чимина, а сам он как-то странно, поспешно кивает головой, из-за чего кудрявая челка падает ему на глаза. Он молчит с мгновение, а затем резко вздрагивает и поворачивается к Сокджину, будто неожиданно вспомнив о чем-то. – Кстати, хен, у нас есть еще одна проблемка.       Сокджин замедленно моргает и хмурится. Их же не было всего час или два, откуда столько проблем на квадратный метр? Вот почему он убежден, что его тонсэнов нельзя оставлять одних. Стоило ему только отлучиться ненадолго, как в его дом повадились ходить всякие незваные и хамоватые гости, и начали образовываться еще какие-то проблемы. Он откидывается на спинку кресла, готовясь к худшему, потому что выражение лица Тэхена слишком уж сильно напоминает сейчас извиняющуюся мину, что обычно является свидетельством того, что провидец в чем-то напортачил.       - Хен, ты же помнишь, что магическая энергия после сорванного ритуала у Ан Хёвона накрыла весь город? – начинает провидец, тяжело вздыхая, словно ему приходится сообщать о чем-то неизбежном. Сокджин терпеливо кивает, потому что было бы странно, если бы он об этом забыл, все-таки именно расследованием этого инцидента и его последствий для Юнги они занимались все утро. – До стаи оборотней она тоже докатилась, - заканчивает Тэхен, и теперь Сокджин понимает, почему он выглядит таким расстроенным и виноватым. Мгновенно все становится на свои места.       Сокджин закрывает глаза и медленно втягивает воздух через нос. Его руки сами собой сжимаются в кулаки, и ему приходится заставить себя их разжать. Магия Джина только, только стабилизировалась после визита к Аластору и его демону и обретения той призрачной надежды и некоторого утешения, что зародил в нем этот визит, так что его ладони не так давно, наконец, исцелились, было бы неприятно вновь раскрасить их ожогами.       Тэхену нет нужды договаривать, Сокджин отлично понимает, на что именно парень намекает. Сокджину требуется несколько долгих секунд, чтобы перевести дыхание и заставить себя открыть глаза.       - Чонгук, - произносит он, ощущая, как на него волнами начинает накатывать усталость от одной только мысли, что именно последует далее. - Ты рассказал ему? – спрашивает Сокджин, наконец, сосредотачиваясь на Тэхене, который медленно качает головой в ответ, озабоченно сведя густые брови вместе.       - Я… я не смог сказать ему по телефону. Это… не казалось правильным. Мы с Хосоком пытались убедить его, что расскажем все, когда приедем навестить его через пару дней, но ты же знаешь его, хен, - Тэхен горестно и немного виновато поджимает губы и всплескивает руками в воздухе. – Он понял, что что-то очень сильно не так и мы чего-то не договариваем, поэтому, скорее всего, явится сюда, как только ему подвернется возможность сбежать с тренировок.       Сокджин медленно кивает и устало растирает лицо руками. Он действительно так сильно вымотался, весь этот день, который еще даже не подошел к середине, выжал его и эмоционально, и магически, и физически. Единственное, чего он хочет сейчас - это лечь в их с Юнги постель, свернуться калачиком под одеялом и заснуть, желательно до тех самых пор, пока Юнги не вернется. Как та принцесса из сказки, что заснула и проснулась лишь от поцелуя ее принца. Сокджин тоже очень бы хотел сейчас проснуться от поцелуя Юнги и обнаружить, что последние часы были просто страшным сном. Он даже не был бы против оказаться проклятым, если бы это означало, что исчезновение Юнги, его… смерть – всего лишь жестокая иллюзия, обман. Сокджин предпочел бы что-то подобное, но… Он знает, что та сказка – всего лишь очень приукрашенная история про неправильно приготовленное зелье глубокого сна, и никакого поцелуя в ее конце на самом деле не было. Та девушка просто заснула и не проснулась никогда, и в этом не было ничего романтичного.       К тому же Аластор был прав, когда намекнул ему, что он не может прятаться от проблемы и избегать ее, что он должен называть вещи их реальными именами, как бы страшны ни были эти имена. И ему нужно набраться смелости и встретиться лицом к лицу с произошедшим, а один из способов сделать это – начать честно говорить о случившемся, как бы невыносимо больно это ни было. Нужно попытаться, даже если от одной мысли озвучить это, все внутри Сокджина восстает и выкручивается от боли и страха. Страха, что слова сделают все случившееся более реальным, хотя, казалось бы, куда еще реальнее.       Рано или поздно Чонгук все равно обо всем узнал бы, и Тэхен прав – такие вещи лучше сообщать лично. Сокджин не уверен готов ли он морально к реакции макнэ, готов ли вообще говорить об этом, но это и не важно, на самом деле… Не важно готов ли он к этому, ради Чонгука он должен сделать это. Потому что Чонгук тоже, определенно, не готов услышать, что одного из его любимых хенов больше нет в этом мире, и никто не знает, когда он вернется и вернется ли вообще. Чонгук точно не готов услышать ничего подобного. Ко многим вещам, которые нам приходится делать в нашей жизни, мы не готовы, но это не меняет того, что их нужно сделать.       Сокджин мог бы отсрочить это признание, мог бы найти оправдание и выбраться более «подходящий» момент, чтобы сообщить эту тяжелую новость, однако он осознает, что… для подобной новости не существует подходящих моментов. Это в любом случае будет больно и тяжело, какое бы время Сокджин ни выбрал, так имеет ли смысл откладывать и держать Чонгука в неведении? Нет, это было бы неправильно и просто-напросто жестоко. В конце концов, Чонгук, пусть и всегда будет их любимым макнэ, которого все они старательно оберегают, уже давно не ребенок и имеет полное право знать всю правду. Какой бы тяжелой и болезненной она ни была.       Да, Чонгук должен узнать правду, и когда это произойдет Сокджин, как его хен, должен быть рядом с ним. Потому что… Чонгук будет так сильно напуган. Так сильно растерян. Ему будет так больно.       И одна только мысль об этом в очередной раз за этот бесконечный день разбивает Сокджину душу. Сокджин уже даже не пытается понять, осталось ли хоть что-то целое от его души, а просто стойко, насколько только может, пережидает приступ острой боли в груди. Он уже так сильно устал резаться об осколки собственной растрескавшейся души, что предпочитает вообще игнорировать ее страдания. В конце концов, это ведь его душа, и он может делать с ней все, что хочет, даже игнорировать.       - Хен, мы с Намджуном можем сами с ним поговорить, тебе не обязательно… - начинает Тэхен, но Сокджин опускает руки и поспешно качает головой, обрывая его на середине фразы.       - Нет… все в порядке. Думаю… я должен сказать ему лично. Так будет… правильнее, - с трудом выдыхает он, медленно сжимая и разжимая руки в кулаки.       Магия напряженно вибрирует в его венах и покалывает кончики пальцев, пустота в его груди все также требовательно ноет, но Сокджин не может дать ей то, о чем она его просит. Если бы он только мог, он был продал ради этого и душу, и магию – вообще все, что Вселенная ни попросила бы у него, только вот… она ничего не просит, и жертвы Сокджина ей совсем ни к чему. Очевидно, она принимает жертвы только от одного конкретного демона. И, честно говоря, Джин ненавидит ее за это всем тем немногим, что осталось от его разбитой души. С ним прежде происходило много несправедливых вещей, но вот это… это просто за гранью жестокости. И Сокджин не знает, он просто не знает, как именно расскажет обо всем этом Чонгуку.       - Черт, его точно опять выгонят из стаи, - покачивая головой и закусывая губу, произносит Сокджин только для того, чтобы хоть немного отогнать тянущую боль в груди или хотя бы чуть отвлечься от нее. – Он и месяца там не продержался. А он и так был на испытательном сроке. И вот что нам делать с этим ребенком?       - Ну, его комната у охотников вроде все еще свободна, - бесхитростно поддерживает его Тэхен, как он делает всегда, будучи действительно хорошим и понимающим тонсэном, когда это больше всего необходимо. – В крайнем случае, у меня есть старая лежанка Ёнтана, я могу одолжить ее, - провидец задумчиво кивает собственным мыслям, словно, в самом деле, всерьез рассматривая подобный вариант.       - Не думаю, что Чонгук будет особо рад такому предложению, - невольно слабо улыбается Сокджин, на что Тэхен непонимающе хмурится.       - Странно, Ёнтану она так нравилась. Уверен, если применить на ней расширяющие чары…       - Либо же всегда можно переубедить главаря стаи оборотней. И помочь ему понять, как важно прощать и понимать других, - небрежно проговаривает Чимин, отвлекаясь от тщательного разглядывания коллекции фигурок Сокджина из MarpleStory, которую маг еще полгода назад перенес из комнаты, что сейчас является спальней Юнги. Тогда Сокджин был уверен, что они не будут здесь к месту и… да, он был совершенно прав, но он, определенно, не станет больше их никуда переставлять. В конце концов, это не так уж и важно – где именно они стоят. Это всего лишь фигурки.       Чимин, видимо, почувствовав на себе взгляды магов, удивленно разворачивается на каблуках и непонимающе склоняет голову к плечу, становясь похожим на маленького невинного щеночка, который не понимает, что такого особенного или необычного сделал. И Сокджин невольно задается вопросом – все ли свои проблемы Чимин решает подобным образом? Это… очень демонический метод на самом деле, так что ему, вероятно, не стоит так сильно удивляться. Не так давно Юнги сказал, что Чимин достаточно искусен во внушении, чтобы быть в силах применять его даже к магам, так что, видимо, для него это действительно распространенный способ решения проблем. Что… довольно удобно на самом деле. Владение ментальной магией, определенно, в разы упрощает жизнь.       - Ты… в самом деле мог бы сделать это, Чимин-а? – с придыханием проговаривает Тэхен, губы его складывают в растроганную улыбку, которая заставляет Чимина отвести глаза и порозоветь всем лицом. Демон выглядит явно сбитым с толку такой реакцией.       - Ну, это не сложнее, чем стереть чьи-то воспоминания, так что… - стараясь напустить на себя небрежный вид, проговаривает Чимин, неловко поводя плечами и опуская голову. Что не сильно помогает, потому что яркий румянец на его лице только еще отчетливее подчеркивают его теперь уже светлые волосы, раньше он хотя бы мог скрыть его за розовой челкой. Сокджину кажется забавным тот факт, что Чимин, будучи таким хорошим лжецом и актером, просто не способен скрыть свои слишком честные реакции, когда дело касается Тэхена. Это действительно почти что болезненно мило.       - Ты такой добрый, Чимин-а, - восхищенно выдыхает провидец. Сокджин хмурится, потому что это довольно странно – считать проявлением доброты насильственное навязывание своей воли другому существу, пусть и во имя благой цели обеспечить будущее их макнэ. Но Тэхен помимо того, что всегда придерживался необычных взглядов относительно… всего, так еще и точно не может быть объективным в вопросах связанных с Чимином, поэтому Сокджин делает скидку на все эти факторы. – Нет, серьезно, - неспешно проходя через всю комнату и останавливаясь совсем рядом с демоном, произносит провидец своим низким, бархатистым голосом, специально опуская голову и пытаясь заглянуть Чимину в глаза, которые тот старательно отводит в сторону. – Это просто нелепо… что ты сам не видишь, насколько ты замечательный.       Чимин издает какой-то странный булькающий звук, всплескивает руками и быстро отворачивается от Тэхена, оставляя магов любоваться своим затылком и розовыми кончиками ушей. Скулы Тэхена окрашиваются в темно-красный, он поспешно облизывает губы, словно собираясь с мыслями, но не отодвигается от демона ни на шаг. Между ними повисает такое очевидное и густое напряжение, что его при желании точно можно было бы потрогать руками, так что любому, даже самому недогадливому стороннему наблюдателю стало бы неловко.       Сокджин не то чтобы очень тугодум, поэтому тихо, настолько только может, встает и осторожненько покидает комнату, оставляя этих двоих наедине. Что бы далее ни произошло в этой комнате, Сокджин не хочет быть этому свидетелем, это слишком неловко и смущающе, да и вообще… моменты, подобные этому, не должны становиться достоянием общественности, тем более если она представлена в лице Сокджина. Пусть детишки сами разбираются в своих любовных делах, они уже достаточно взрослые, чтобы быть в состоянии справиться и без его участия. Но вот если даже этого окажется недостаточно, вот тогда уже Сокджину придется вмешаться, потому что это уже просто невозможно.

***

      Тэхен оказывается прав – Намджун в самом деле читает. Когда Сокджин заходит в кабинет, парень поднимает голову от книги, которую держит на весу, и поворачивается на звук открывшейся двери. Он стоит у широкого книжного шкафа, и лучи полуденного солнца, освещающего всю комнату, выполненную в теплых ореховых и каштановых оттенках, красиво высвечивают его высокую фигуру, теряются в светлых, коротких волосах и отражаются от его очков с широкой черной оправой. Намджун в этот момент очень сильно похож на какого-нибудь профессора из университета, но он почти всегда производит подобное впечатление, пока не начинает ненароком переворачивать стулья и столы или не разбивает какие-то безделушки, которым не повезло оказаться на его пути, так что в этом нет ничего особенного. Однако Сокджин не может не отметить мимоходом, насколько Намджун всегда органично вписывается в подобные места, привнося в них какую-то особенную интеллектуальную атмосферу. Он всегда так хорошо смотрится в кабинетах, библиотеках и музеях, словно именно в них ему и место.       Может, все дело в книгах, которые постоянно окружают его или, если быть точным, которыми он сам постоянно окружает себя. А может в той сосредоточенности, с которой он изучает каждый попавший ему в руки талмуд. Или же в том, что по Намджуну всегда видно, как сильно он любит книги и те знания, что они содержат в себе. Как по Юнги всегда было видно, насколько сильно он любит пианино и музыку, что оно способно создавать. Эта невольная мысль заставляет Сокджина судорожно сглотнуть и отвести взгляд от коричневого пианино, на которое он смотрел, сам не осознавая сколько времени. Было бы странно, если бы, стоя в этом кабинете, его мысли не вернулись бы к Юнги, но когда это все же происходит, Сокджин не может не почувствовать горький привкус невыплаканных слез на языке.       Выражение лица Намджуна из сосредоточенного тут же становится озабоченным и обеспокоенным, стоит ему только увидеть Сокджина. Брови его хмурятся, и между ними появляется встревоженная морщинка. Маг уверен, что ему, видимо, придется привыкнуть к тому, что именно такую реакцию в ближайшее время он будет вызывать у всех своих друзей. Все они, скорее всего, так же, как сейчас Намджун, будут при каждом его появлении в поле их зрения спешно сканировать его глазами, проверяя на взгляд его состояние и пытаясь определить, насколько плохо ему в эту конкретную секунду. Будь у Сокджина немного больше сил, он бы сумел натянуть на себя хотя бы подобие ободряющей улыбки, но у него их нет. Может, завтра. Может, завтра у него будут на это силы. Может, завтра, когда он немного придет в себя, откроет глаза и поймет, что Юнги все еще нет в их доме, когда он полностью поверит в это, потому что какая-то слишком упрямая часть его существа все еще не верит в это, он сможет хоть ненадолго притвориться, что ему не так уж и невыносимо плохо. Может быть.       - Хен, - выдыхает Намджун, затем чуть встряхивается, поспешно захлопывает книгу и ставит ее на полку, прежде чем подойти к Сокджину и осторожно заглянуть ему в лицо. – Как… как все прошло, хен? Ты получил хоть какой-то ответ? – спрашивает он, очень внимательно и сочувствующе смотря ему в глаза.       Сокджин очень рад на самом деле, что сейчас перед ним не исследователь Намджун, не энтузиаст волшебного мира, не ярый альтруист, который беспокоится обо всех и вся, он действительно рад, что перед ним сейчас именно его друг, Ким Намджун, которому плевать на весь остальной мир в это мгновение. Сокджин испытывает облегчение, когда видит именно своего рассудительного и мудрого не по годам друга, что всей своей широкой и любящей душой переживает за него и только за него сейчас. Это помогает в такие моменты, когда Джин чувствует себя особенно уязвимым и неуверенным. Потому что ему начинает казаться, что Намджун только ради него способен перерыть все существующие библиотеки этого мира, изучить все, что только способен изучить человеческий мозг, чтобы найти для него ответ на любой вопрос, решение любой проблемы. Даже если этого ответа или решения не существует, сама готовность их искать, что отражается в глазах друга, уже успокаивает Сокджина.       Сокджин устало вздыхает и без сил опускается в бордовое кресло, которое само собой появляется на том самом месте, где, видимо, и должно было изначально стоять – между аккуратными невысокими книжными башенками, что покоятся на небольшом кофейном столике, и напротив пианино Юнги. Насколько Сокджин помнит, это кресло, с тех самых пор, как эта комната официально закрепилась за Юнги, стояло именно на этом месте, если сам демон в нем не нуждался. Сокджин не вызывал его, он уже давным-давно не считает его своим, но, видимо, теперь, когда Юнги больше нет в этом доме, кресло решает следовать повсюду за своим прежним владельцем. И эта мелкая деталь, наверное, должна вызывать у Сокджина боль, как и вообще любое напоминание о Юнги, но Джин уже просто устал ощущать ее. Нет, глухая и противная боль все-таки пронзает его сердце, но это и вполовину не такое щемящее и болезненное ощущение, как то, что он ощущал в начале дня, когда все его нервы и эмоции были оголены и искрились от любого прикосновения к ним. Поэтому он просто игнорирует эту боль, опускается в кресло Юнги и протягивает Намджуну книгу Аластора в мягкой кожаной обложке.       Намджун бережно берет ее в руки, вертит некоторое время, рассматривая, а затем раскрывает и принимается пролистывать зачарованные кофейного цвета страницы. С каждой страницей Намджун все больше и больше хмурится и задумчиво качает головой, пока не останавливается и не поднимает голову, чтобы посмотреть на Сокджина с немного недоверчивым недоумением, написанным во всех чертах его лица.       - Хен, это чьи-то заметки по оккультным практикам? - спрашивает он, голос его звучит непривычно неуверенно, и Сокджин понимает почему. Он успел мельком их просмотреть и понять, что на первый взгляд в них нет ничего особенного. Однако, очевидно, такой могущественный волшебник не стал бы давать ему эту книгу с таким таинственным видом, если бы в ней содержалось всего лишь тривиальное описание применяемых им практик.       Сокджин медленно кивает головой, глядя куда-то поверх плеча друга, туда, где на стене пляшет солнечный зайчик. Сокджин не знает, почему его разум так фокусируется на этой мелочи, но все продолжает и продолжает ломать голову над тем, отражением от чего это может быть. Солнечного луча от линз в очках Намджуна? Или от экрана его мобильного телефона, что лежит на столике рядом с Джином? Но угол совсем не подходящий, так что Сокджин отбрасывает это предположение.       - Да. Мне дал их волшебник по имени Аластор, - отвечает он, заставляя себя отвести взгляд и сосредоточиться на разговоре. После чего он в общих чертах рассказывает об их с Чимином посещении дома могущественного мага и демона 8 порядка и суть их беседы.       Намджун, вначале явно очень впечатленный личностью мага, все-таки он знаком с историей магии не хуже самого Сокджина и наслышан об Аласторе и его достижениях в магическом мире, ближе к концу этого повествования сосредоточенно хмурится и принимается задумчиво постукивать пальцами по собственному колену, обрабатывая полученную информацию. Он уже давно присел на самый краешек скамеечки, что стоит перед пианино, и теперь, чуть склонившись вперед, обдумывает услышанное, поджав губы.       - Значит, нам нужно найти душу Юнги-хена, чтобы ты мог установить с ней какое-то подобие магической связи, что может, в теории, привлечь его в наш мир? – подытоживает он, и когда Сокджин медленно кивает, оккультист неспешно продолжает: - И Аластор-ним дал тебе эту книгу, утверждая, что в ней хранится очень важная информация, но не сказал, какая именно? - выразительно взмахивая книжкой в воздухе, проговаривает он. Сокджин вновь кивает и смотрит на него, не моргая, ожидая окончательного вердикта. Намджун хмурится еще сильнее, раздумывает несколько долгих мгновений, а затем чуть откидывается назад и выдыхает как-то очень уж протяжно и устало. – Ну, что ж… - все еще раздумывая, проговаривает он, качаясь взад и вперед, пока в конце концов не замирает и не пожимает плечами. – Честно говоря, у меня нет никаких других идей. Я не знаю, что еще можно сделать в этой ситуации, хен. Не имею ни малейшего представления, так что… это уже хоть что-то? – признается неожиданно честно и обреченно он, оформляя под конец свою фразу в виде неуверенного вопроса. – Прости, хен, но я действительно не знаю, что еще нам делать.       На самом деле, на памяти Сокджина это едва ли не первый раз, когда он видит Намджуна таким откровенно потерянным. И судя по печальным и виноватым глазам друга, ему самому от этого очень плохо. Потому что у Намджуна есть в его очень умной голове одна навязчивая и нездоровая мысль, одно пагубное убеждение, будто он обязан все знать, обязан быть в силах найти ответ на любой вопрос, каким бы сложным и заковыристым он ни был. И когда он не знает, когда не может помочь своим близким и найти решение, он уверен, что подводит этим тех, кто ему дорог. Что, конечно же, неправда и просто несусветная чушь, но каких бы открытых и широких взглядов ни придерживался Намджун в этом плане он остается, на удивление, непреклонен и упрям.       Это нормально – не знать чего-то, это нормально – не иметь ответов на все вопросы. Сокджин не знает ответов на половину вопросов, что подкидывает ему жизнь, и он знает, что есть вопросы, на которые просто нет ответов, а есть вопросы, ответы на которые и вовсе не нужны. И Сокджин знает, что порой даже наличие ответов не спасает нас от ошибок, не спасает от трагедий и боли. Иногда наличие ответа ничего не меняет, и он не так уж и важен.       Но, конечно же, сколько бы раз ни говорил об этом Намджуну, тот никогда его не слушал и не верил ему, что просто возмутительно. Как вообще можно не верить своему хену, что старше тебя на… много лет? Однако все его тонсэны упрямы, и Намджун, каким бы дипломатичным и вдумчивым ни казался, ничем в этом плане не уступает остальным, порой он может быть даже хуже всех остальных, особенно когда уверен на сто процентов, что прав. Так что Сокджин тяжело вздыхает, придвигается ближе и утешающе сжимает широкую ладонь понурившегося парня.       - Намджун-а, все хорошо. Я тоже не знаю. Даже сам Аластор сказал, что не знает наверняка. Потому что неизвестно, можно ли… - Сокджин с трудом сглатывает слова, что встают у него поперек горла, но он заставляет себя договорить, - вернуться из мертвых, - Намджун заметно вздрагивает и смотрит на мага расширившимися глазами, но Джин делает вид, что не замечает этого, и вновь сосредотачивает взгляд на светлом пятне на стене у него над плечом. – Никто из людей этого не делал. Так что не вини себя. Всем нам сейчас нелегко, тебе не стоит брать на себя еще и это, потому что… лучше от этого никому не будет, ни тебе, ни ребятам, ни мне.       - Хен… - грустно выдыхает Намджун, перехватывая руку Сокджина и сжимая ее сильнее, словно пытаясь таким образом передать ему немного своих сил, как делает это иногда сам Джин с помощью своей магии.       Но у Намджуна нет магии, так что, конечно же, единственное, что он способен передать - лишь тепло своего тела, которое ненадолго согревает руку мага. Но этого достаточно, этого более чем достаточно, потому что Сокджин знает – если бы Намджун мог, он отдал бы все силы, что у него есть, если бы думал, что это хоть немного поможет его хену. Просто потому что он именно такой человек, щедрый и слишком добрый для этого мира. В такие вот моменты Сокджин невольно думает, что это хорошо – то, что у Намджуна нет магии, иначе он давно уже раздал бы ее без остатка всем нуждающимся и страждущим, всем, кому необходимы утешение и надежда.       Может быть, это обязательное условие. Может, нужно быть от природы эгоистом, чтобы нести в себе свет магии. Что, конечно же, приводит к закономерному вопросу о том, насколько же в таком случае сам Сокджин эгоист.       - Хен, я уже говорил это, но… я действительно верю, что Юнги-хен не покинул бы тебя, не покинул бы нас, если бы не был уверен, что вернется. Он просто не такой. Он не оставил бы никого из нас на произвол судьбы, - тихо, но от этого не менее горячо и уверенно произносит Намджун, настойчиво пытаясь поймать взгляд Сокджина. – Я не знаю, что нам делать, хен, честно говоря, я в смятении. Однако я знаю, что нам следует верить в Юнги-хена. Он ведь еще ни разу нас не подводил. К тому же… сейчас ему нужно, чтобы мы верили в него.       Сокджин выдавливает из себя что-то похожее на кривую улыбку, он понимает, что со стороны это, скорее всего, выглядит неправильно, если не жутковато, но он пытается хотя бы так показать, что ценит эту попытку приободрить его. Он действительно ценит это, ценит то, что его друзья сейчас здесь, с ним, даже то, что они так же, как и он, напуганы и растерянны. И он надеется, действительно очень сильно надеется, что спустя какое-то время сможет выразить это как следует, что у него будет достаточно сил на это. Как-нибудь потом, когда он немного смирится и привыкнет.       - Да. Конечно. Конечно, я верю в Юнги, - медленно произносит Сокджин, стараясь не слишком сильно морщиться в процессе – слова царапают ему горло. – У меня не так уж и много вариантов. Что еще я могу, кроме как верить в него? – какой-то странный полузадушенный смешок слетает с его губ, и Джину приходится до боли закусить губу, чтобы не дать еще каким-то необдуманным, явно лишним сейчас словам вырваться из него. Он отводит глаза в сторону и часто моргает, пытаясь прогнать ненужную влагу, что жжет ему веки.       Намджун, благослови его магия всего мира, лишь судорожно вздыхает и крепче сжимает его ладонь, но ничего не говорит несколько мгновений, благородно давая Сокджину возможность в тишине совладать с эмоциями, что вновь накатывают на него упрямыми и бесконтрольными волнами. Как морская вода по время прилива, что отходит от берега, но всегда возвращается через равный промежуток времени, жадно поглощая и погребая под собой песок, неминуемо, безжалостно, неустанно.       Сокджин невольно задается вопросом, будет ли теперь так всегда? Будет ли он всегда чувствовать эти эмоциональные качели, разрываясь между оцепенелым бесчувствием и апатией и гиперчувствительностью и желанием выть на всю Вселенную, чтобы хоть как-то выпустить из себя всю эту боль и обиду, хоть как-то выреветь все эти слезы, что камнем встают посреди горла? Сокджин очень хотел бы, чтобы это было не так. Он действительно так сильно хотел бы, чтобы все, абсолютно все было иначе.       Сокджин знает, каково это – жить с болью утраты, каково это – носить в себе тяжкий груз горя, который только и делает, что тянет твое сердце к земле, словно какая-то неподъемная гиря. Знает, каково это – каждый день просыпаться, открывать глаза и думать лишь о том, как сильно желаешь, чтобы эта боль просто исчезла, чтобы все случившееся обратилось сном, а тебе не нужно было вставать с постели и жить эту жизнь вот так, с этими чувствами в груди, которые режут тебя изнутри после каждого нового вздоха.       Сокджин знает.       Или, по крайней мере, он думал, что знает.       Потому что даже то, что он испытывает сейчас не идет ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал, когда потерял своего наставника. Даже сейчас, когда Сокджин еще не до конца осознал ситуацию, в которой оказался, когда он еще не прочувствовал это как следует, ему уже гораздо, гораздо больнее, чем было когда-либо в его жизни. Это уже сейчас почти невыносимо. И Сокджин знает, знает, что ему будет становиться только больнее. Со временем его боль притупится, и он научится с ней жить, приспособится к ней, и она не будет уже такой острой и до рези в глазах и душе яркой, но до этого ему еще нужно дожить. И, наверняка, порой ему будет казаться, что он этого не хочет. Боль делает это со всеми. Она заставляет верить в вещи, которые не могут являться правдой, она заставляет забыть, кто ты и что рано или поздно, в том или ином виде, всему приходит конец, даже ей. Иногда боль заставляет верить, что жизнь не имеет никакого смысла. И иногда ты ей веришь.       Сокджин знает, что это будет тяжело. И страшно, очень, очень страшно и больно. Возможно, не менее больно и страшно, чем самому Юнги. И только эта мысль не дает Сокджину действительно предаться ужасу и панике. Мысль о том, что где-то там, неизвестно где, Юнги сейчас страдает, не дает Сокджину жалеть себя, хотя ему и очень хочется. И он, в самом деле, благодарен своим тонсэнам за то, что они сейчас рядом, потому что, если бы не они, он, скорее всего, все-таки позволил бы себе расклеиться и развалиться на части, потонув во всех этих слишком интенсивных эмоциях.       Потому что Сокджин не настолько силен, чтобы остаться целым, когда его сердце так надрывно болит и ноет, а его душа разбита на куски. Сокджин, несмотря на текущую в его жилах магию, все-таки в первую очередь обычный человек, у которого есть свой лимит восприятия боли.       - Хен… мы разберемся с этим. Мы справимся. Мы ведь всегда справляемся, - осторожно и очень мягко проговаривает Намджун, голос его дрожит лишь самую малость, и Сокджин в очередной раз гордится им. Как же сильно он гордится своими детишками. Если бы только Юнги видел, как образцово и смело все они держатся ради Сокджина… он был бы так сильно горд. – Хен, мы проверим все места, где Юнги-хен мог спрятать свою душу. Мы найдем ее, вот увидишь.       Сокджин отрывисто выдыхает что-то среднее между сдавленным хрипом и фырканьем, и заставляет свои подрагивающие губы сложиться в улыбку настолько ободряющую, насколько только позволяет его состояние сейчас. В конце концов, он ведь их хен, он тоже должен быть смелым ради них. Иначе все это становится совсем неправильным и жалким. Так что Сокджин поводит плечами, встряхивается, словно пытаясь скинуть с них тяжесть всех этих сокрушительных эмоций и переживаний, тяжесть осознания неизбежности и неисправимости произошедшего, и придает своему лицу выражение хотя бы отчасти похожее на уверенное.       - Конечно, найдем, Намджун-а. Я, в конце концов, Ким Сокджин. Я достаточно силен и талантлив, чтобы найти душу своего парня и вернуть его обратно в этот мир. Даже не сомневайся в этом, - Сокджин приподнимает дрожащие уголки губ и выразительно грозит пальцем Намджуну, на что тот хмурится, но послушно пытается следом за ним изобразить улыбку на лице. Хотя больше получается что-то жалостливое и очень грустное. Все-таки Намджун совсем не умеет притворяться, он не маг и не демон, чтобы быть в этом мастером, но порой Сокджину хотелось бы, чтобы он был более искусен в подобных вещах. Просто чтобы ему самому было немного легче поверить в собственные бравады.       Ведь если он сам не будет в это верить, как он сможет воплотить что-то подобное в жизнь?

***

      К тому моменту, как в дом Сокджина вбегает взмыленный и раскрасневшийся от бега Чонгук, явно промчавшийся через весь город так быстро, как только смог, Джин успевает насильно залить в себя полчашки кофе и откусить целых два куска от тоста, который ему настойчиво всовывает в руку сердобольный Хосок. Сокджин совсем не хочет есть, и ему вообще кажется странным, что друзья так уверенно убеждают его в том, что ему это сейчас необходимо, но он все равно послушно жует поджаренный хлеб, не желая умалять труды пристально наблюдающего за ним охотника. Он и без того отупело буравил взглядом тарелку с яичницей и беконом около минуты, пытаясь вызвать у себя хоть какое-то желание взяться за вилку, но так и не преуспел в этом, так что решил съесть хотя бы тост, чтобы успокоить Хосока.       Сокджин, как и все за столом, вздрагивает, услышав торопливый топот по ступеням лестницы, отчетливо сигнализирующий, что Чонгуку все же удалось улучить момент и ускользнуть из стаи. Их непривычно тихий разговор, во время которого они обсуждали информацию, которую узнали Сокджин и Чимин, обрывается посреди рассуждений Намджуна о том, какие места в этом мире могли бы подойти для хранения демонической души, и все они настороженно и напряженно переглядываются, потому что отлично понимают как именно Чонгук воспримет новость об исчезновении Юнги. И потому что никто из них не готов к этому.       Поэтому все кроме Чимина, который продолжает, задумчиво надув пухлые губы и сведя вместе брови, раздумывать над возможным местоположением души Юнги, в конце концов, смотрят на Сокджина. Хосок сильнее стискивает вилку в руках, а выражение лица Намджуна становится еще более озабоченным. Тэхен сочувствующе сжимает плечо своего хена, словно пытаясь вновь молча заверить его, что он не обязан этого делать, не обязан лично сообщать все Чонгуку. Но Сокджин лишь тяжко вздыхает, похлопывает его по тыльной стороне ладони и качает головой.       Он знает, что должен. Он знает, что Чонгуку лучше услышать это от него самого.       - Я… прибежал, как смог. Что… что случилось… хены? – буквально влетая в кухню и замирая у ее порога, схватившись за дверной косяк, выдыхает запыхавшийся парень. Чонгук быстро оглядывает лица своих хенов и хмурится, грудь его все еще тяжело и часто вздымается и опускается, но он, кажется, совершенно перестает обращать внимание на сбившееся дыхание, теперь он выглядит по-настоящему встревоженным. Сокджин коротко вдыхает и выдыхает. Да, его смертные тонсэны явно не самые лучшие притворщики в мире, раз сейчас одни только их лица пугают макнэ, сообщая ему, что произошло действительно что-то плохое. – Джин-хен… что произошло? Кто-то ранен? – тут же поворачиваясь к нему, спрашивает Чонгук, глаза его становятся совсем круглыми от тревоги, и они уже сейчас так ярко и лихорадочно блестят, что Сокджину становится больно от одной только мысли, какими они станут после того, как он расскажет, что произошло на самом деле.       - Гук-а, пойдем, мне нужно кое-что тебе рассказать, - зовет его Сокджин, вставая из-за стола.       Чонгук быстро моргает, закусывает губу и поспешно откидывает взмокшую каштановую челку с глаз, но осторожно кивает и послушно следует за Джином, не забыв напоследок непонимающе и немного испугано оглянуться через плечо на всех остальных своих хенов, которые остаются за столом.       У Сокджина нет никакого четкого плана, нет заранее приготовленных слов, нет на уме какого-то способа, каким он мог бы сообщить эту весть помягче. Сокджин не знает, как вообще можно мягко донести что-то подобное, поэтому он даже не думает пытаться. И он не думает, что Чонгуку это нужно. Их макнэ не из тех, кто особо хорош в чтении намеков, так что, возможно, просто выложить все как есть – это лучшее решение в данной ситуации. Пусть и не самое щадящее.       Сокджин не может не думать, что будь на его месте Юнги, он бы знал, что делать. Хотя Сокджин прежде вполне себе исправно справлялся со своими обязанностями хена годами, он просто не может не чувствовать себя таким растерянным, таким сбитым с толку и незащищенным без привычной поддержки и выдержки Юнги. Потому что, казалось, Юнги всегда знал, как делать такие вещи, как сообщать тяжелые новости и принимать сложные решения, которые никто не хочет, но кто-то должен принимать. Потому что, казалось, Юнги всегда знал, как правильно утешать, как правильно защищать, как убедить, что все будет хорошо и…       Сокджин морщится от острой боли, что вновь скручивает его сердце, когда он приводит Чонгука в свою спальню и закрывает за ними дверь взмахом руки. Он так сильно скучает по Юнги. Прошло всего несколько часов с его ухода, а Джин уже не знает, что ему делать без него.       - Присядь, - немного глухо просит Джин, указывая рукой на свою кровать.       Чонгук настороженно поглядывает на него, быстро облизывает губы, но молча садится, и одно то, что он делает это без всяких возражений и вопросов, что совершенно ему несвойственно, красноречиво говорит о том, насколько он встревожен и сбит с толку сейчас. Чонгук – не послушный щеночек, он дерзкий и упрямый парнишка, но, видимо, что-то в выражении лица Сокджина, в его позе и том, что он старается особо не смотреть на макнэ, сбивает с оборотня всю привычную спесь и сообщает ему, что ситуация более чем серьезна. Потому что тот Джин-хен, которого он знает, не ведет себя так. Сокджин всегда старается казаться веселым и беззаботным, уверенным и уравновешенным перед своими тонсэнами, так что Джин понимает, почему сейчас Чонгук так встревожен, видя, что он ведет себя совершенно иначе.       Чонгук усаживается на кровать и тут же неосознанно принимается быстро-быстро притопывать ногой, как беспокойный и напуганный кролик, и нервно кусать нижнюю губу, глядя на Сокджина своими большими, полными вопросов глазами раненого олененка. От этого взгляда Сокджину становится очень больно, а любые слова, что были у него, мгновенно вылетают из головы потому что… Чонгук смотрит на него так, словно у него должны быть ответы на все вопросы, должно быть решение, словно Джин может это сделать – исправить все, каким бы ужасным и неисправимым ни было произошедшее. Но Сокджин знает, что не может. На самом деле, никто не может. И когда ему придется сказать об этом Чонгуку, это точно разобьет парнишке сердце, а разбивать сердце бедному ребенку, у которого и без того так мало дорогих ему людей и существ в этом мире, последнее, что Джин хотел бы делать.       Если бы он только мог, он ни за что не стал бы причинять Чонгуку боль, но ему придется сделать это. Ему придется, потому что он должен быть честным, ведь… Чонгук заслуживает честности.       - Хен, пожалуйста… я…. ты пугаешь меня. Кто-то действительно пострадал? Что вообще произошло? В стае никто ничего не знает, а Тэхен-хен и Хоби-хен так толком и не объяснили по телефону, - Чонгук нервно потирает руки друг об друга, тон его заметно ускоряется, и он все более и более встревожено поглядывает на Сокджина.       Сокджин материализует себе стул и садится напротив оборотня, чтобы иметь возможность смотреть парню прямо в глаза. Не то чтобы это было обязательно, просто Сокджину кажется, что Чонгуку так будет легче, да и Джин не думает, что сможет сказать все это, стоя. У Сокджина мелькает в голове одинокая мысль о том, что, несмотря на все свои мускулы, несмотря на высокий рост и недюжинную физическую силу, несмотря на то, что Чонгук сейчас совершенно не похож на того щупленького и стеснительного подростка, которого несколько лет назад Хосок привел к нему в магазин, Джин видит перед собой сейчас того самого ребенка. Сейчас на него смотрят глаза того самого растерянного и напуганного, ничего не понимающего мальчика, и также как и тогда, Сокджину хочется завернуть этого бедного ребенка в плед и напоить его теплыми, успокаивающими настоями, ему хочется заверить его, что все обязательно будет хорошо. Но эта мысль, эта естественная потребность проносится в сознании Сокджина и сгорает, как упавшая звезда, что мелькает лишь на короткое мгновение на небосклоне, а затем растворяется без следа, оставляя после себя только длинный след.       Сокджин быстро сжимает и разжимает руки в кулаки, прежде чем переплести пальцы вместе и соединить ладони. Он снял с них бинты, ему не хотелось, чтобы Чонгук задавался вопросом, зачем они могли ему понадобиться. Ему не хотелось пугать парня еще больше, показывая, как тяжело он сам воспринял случившееся.       - Да, кое-что произошло, Гук-а. Дело в том… - Сокджин делает очень глубокий вздох, надеясь, что это поможет ему вытолкнуть из груди слова, которые ему не хочется говорить, надеясь, что это придаст ему сил, не позволит его голосу дрогнуть, но, конечно же, ничего из этого не происходит. Его голос ломается, а сам он почти давится словами, так что ему приходится судорожно сглотнуть, прежде чем продолжить: - Гук-а… дело в том, что Юнги больше нет в этом мире, - выдавливает он, наконец, ощущая себя так, словно в процессе вместо слов извлекал из себя битые стекла.       Чонгук замирает на мгновение или два, а затем непонимающе хмурится, часто хлопает глазами, будто смысл сказанного не совсем доходит до его сознания и не укладывается в голове. Будто Сокджин говорит с ним на каком-то другом языке, с которого он пытается перевести для себя на корейский. Затем оборотень резко качает головой, облизывает губы и смотрит на Сокджина, широко раскрыв глаза.       - Так, хен, погоди… Что значит… что значит Юнги-хена больше нет в этом мире… он что вернулся в свой мир или что? Что ты хочешь сказать? – растерянно бормочет он, но Сокджин видит, как постепенно нарастает внутри парня паника, потому что инстинкты Чонгука не могут не реагировать на настроение Сокджина, не могут не говорить ему, что все очень плохо. В конце концов, если бы не его интуиция и чутьё, Чонгука здесь сейчас вообще бы не было. Оборотни действительно отлично чувствуют подобные вещи – когда происходит что-то по-настоящему ужасное.       - Чонгук-а, Юнги он… его совсем нет. Он… ушел и… вероятнее всего, еще не скоро вернется, - морщась от острой боли, что разрывает его грудь и разносится вместе с кровью по венам, проговаривает Сокджин так медленно, будто ему действительно приходится выжимать из себя каждый звук.       И по факту так оно и есть. У него создается такое ощущение, словно каждое слово острым лезвием проходится по его вывернутому наизнанку сердцу, оставляя на нем все новые и новые открытые раны. В какой-то момент, всего на секунду, но Сокджин боится, что истечет кровью изнутри, но затем он понимает, что этого не случится. А даже если бы это и произошло, это вряд ли убило бы его.       - Я не понимаю, хен. Как это Юнги-хен мог куда-то уйти? Зачем ему это делать? В этом нет никакого смысла, - упрямо встряхивает головой Чонгук, лицо его кривится от такого искреннего непонимания, что Сокджину даже становится его жалко. Потому что для Чонгука, очевидно, его слова действительно не несут никакой смысловой нагрузки.       И Сокджин заранее мысленно просит у макнэ прощения за то, что скажет далее, но он должен сделать это, потому что иначе Чонгук не поймет. Он не поймет, пока Сокджин не поставит его перед суровым фактом, не оставляя ему никаких иных вариаций интерпретации произошедшего.        - Он умер, Гук-а. Юнги нет в этом мире, потому что он умер. Во время того инцидента, что произошел сегодня утром. Он умер.       Глаза Чонгука медленно расширяются, он просто застывает на месте, не моргает и, кажется, даже не дышит, его рот приоткрывается, но ни звука не слетает с его губ. Сокджин напряженно ждет, его руки, переплетенные вместе, дрожат, золотые искры обвивают его запястья и вновь неприятно жалят кожу, он слышит, как сухо потрескивает лампочка в светильнике у них над головами, но игнорирует это, потому что реакции его собственного организма на это заявление сейчас не имеет никакого значения. Сейчас важнее всего Чонгук и его реакция, которая медленно, но неуклонно начинает проявляться, по мере того, как секунда утекает за секундой.       Парень, наконец, медленно моргает, в его глазах появляется какой-то жалобный, влажный блеск, словно совершенно неожиданно ему становится невыносимо больно, но он не может понять, что у него болит и почему. Его губы начинают дрожать, а затем эта дрожь распространяется по всему его телу, и вот уже через мгновение его бьет нервный мандраж. Как только Сокджин замечает это, он поспешно усаживается на кровать рядом с Чонгуком, обхватывает его ладони и вливает в него немного своей утешающей магии, надеясь хоть как-то унять эту дрожь, но его магия не помогает, она ничего не делает, и Чонгук начинает еще сильнее дрожать, словно до смерти напуганный кролик. Чонгук цепляется за его руки, сжимает их до боли, до хруста, что заставляет Сокджина поморщиться, но сам парень не обращает на это внимание и смотрит на своего хена такими умоляющими и испуганными глазами, что это причиняет Джину больше боли, чем вероятная трещина в кисти.       - Нет… этого не может быть… скажи, что это неправда, хен. Пожалуйста, скажи, что это неправда, - умоляет Чонгук таким убитым и тихим голосом, что Сокджин вновь отчетливо ощущает, как из-за него очередной кусок отваливается от его души. Джин хочет, он тоже очень сильно хочет, чтобы все это не было правдой. Никто, даже сам Чонгук в это мгновение, не может хотеть этого больше, чем он, но… это все же правда, и Сокджин ничего, абсолютно ничего не может с этим поделать.       - Прости, Гук-а. Хену так сильно жаль, - выдыхает он обессилено и обреченно, и Сокджин совсем этого не хочет, он хочет быть сильным в эту секунду, хочет утешить Чонгука, хочет быть тем идеальным хеном, которого Чонгук достоин, но…       Это так больно, и Сокджин ничего не может поделать с теми слезами, что сами собой наполняют его глаза и солеными дорожками скатываются по его щекам. Он ничего не может поделать с ними, не может их остановить, потому что это так безумно больно – видеть Чонгука таким, говорить ему все это и понимать, слишком ясно понимать, как сильно ему хотелось бы, чтобы Юнги сейчас был рядом с ним и сказал, как сделать все это правильно. Как бы ему хотелось, чтобы Юнги был рядом и заверил его, что он сможет это все выдержать. Потому что без слов Юнги, Сокджину кажется, что он не сможет, просто не сможет справиться. Без слов Юнги, ему кажется, что это все слишком для него.       И, видимо, слезы, стекающие по щекам Сокджина, развеивают любые сомнения, что еще оставались в Чонгуке и убеждают его, что все это взаправду. Именно эти слезы мгновенно убеждают его, потому что прежде Сокджин никогда не позволял себе сломаться при нем. Никогда, как бы тяжело ему ни было. Чонгук никогда не видел, как он плачет, и это зрелище явно рушит многие непреложные ранее представления в голове парня, они ошеломляют и пугают его ничуть не меньше, чем предшествующее им признание.       Чонгук потрясенно замирает, его губы дрожат и он пытается, Сокджин видит, что он действительно пытается держаться, но проходит несколько мгновений, и он не выдерживает. И как можно винить его за это? В конце концов, Чонгук никогда не скрывал того, что чужая боль и чужие слезы, воспринимаются им острее, чем собственные страдания. Чонгук, и без того очень эмоциональный и чувствительный, просто не способен спокойно переносить чужие мучения.       - Нет, нет, нет… Юнги-хен не мог… - быстро качает он головой, и Сокджин видит, как краснеет его нос, как слезятся его глаза, слышит, как ломает его голос, превращаясь во что-то глухое и гнусавое, что добавляет еще несколько новых ран на сердце мага. – Нет, нет… - Чонгук продолжает повторять это, даже когда Сокджин прижимает его к своему плечу и крепко обнимает, пытаясь спрятать в своих объятиях от этого жестокого мира и не менее жестокой правды. И когда он делает это, Чонгук отчаянно цепляется за него, стискивая ткань его футболки на спине, словно он тонет, а Джин – единственное его спасение, единственное, за что он может сейчас зацепиться.       - Да, я знаю, Гук-а. Я знаю. Мне так жаль. Так сильно жаль, - шепчет Сокджин, мягко перебирая волосы парня и мерно покачивая его из стороны в сторону, надеясь, что это хоть как-то поможет им обоим. Чонгук лишь сильнее прижимается к нему и глухо воет ему в грудь, совсем по-волчьи и так жалобно и обреченно, что Сокджину приходится до крови закусить губу и запрокинуть голову, чтобы сдержать слезы, которые только-только перестали стекать по его щекам.       Он знал, что это будет больно, но не представлял в действительности насколько. Он не мог этого себе вообразить. Конечно, не мог. Он продолжает укачивать и утешать Чонгука, продолжает гладить парня по волосам и выводить успокаивающие круги на его напряженной и подрагивающей от рыданий спине. Продолжает бормотать какие-то утешающие и ничего не значащие вещи, так мягко, как только может, и негромко рассказывает во всех известных ему подробностях, что именно произошло с Юнги, когда Чонгук затихает, очевидно, немного истощенный слезами. Сокджин не уверен, что Чонгук его слышит, потому что тот никак не реагирует на его слова, но все равно раз за разом повторяет, что Юнги вернется, что он никогда бы не оставил их, если бы не был уверен, что сможет вернуться. Он повторяет все это, словно какую-то мантру, какое-то заклинание, которое заработает после сотого повторения и обернется реальностью. Словно что-то, во что ему самому необходимо поверить.       Сокджин не знает, сколько проходит времени, время как будто замирает, пока он совершает одни и те же действия из раза в раз, уже и не понимая, для Чонгука ли все это делает или же для самого себя, чтобы хоть немного успокоить ту воющую от безнадежности пустоту в его груди, которая уже несколько часов медленно ширится, разрастаясь с каждой секундой. Чонгук ничего больше не говорит, лишь шмыгает носом и так сильно цепляется за Сокджина, что ребра и спина мага начинают протестующе ныть от такого напора. Однако он и не думает жаловаться, потому что чувствует - Чонгуку это нужно сейчас, ему нужно ухватиться за что-то, и если он не может найти никакой метафорической опоры, то пусть использует физическую, Сокджин не против. Если это поможет младшему, он совсем не против.       Потому что, честно говоря, Джин не знает, как еще может ему помочь. Он не знает. Чонгук еще так молод и он еще никогда не терял кого-то дорогого. Не терял вот таким образом. Сокджин не знает этого наверняка, но он почти уверен, что Чонгука прежде бросали, им пренебрегали, его оставляли одного на произвол судьбы, наедине с этим большим и страшным миром, но он никогда ранее не терял кого-то, кого считал бы частью своей семьи, а именно так он относился к Юнги. За такое, казалось бы, короткое время Юнги успел стать важным для всех, кто сейчас находится в этом доме. И Сокджин не знает, как может помочь Чонгуку пережить это.       Он не знает, как сам может это пережить, что уж говорить о других.       - Он вернется? – неожиданно раздается очень хриплый и слабый голос Чонгука, приглушенный тканью футболки Сокджина, к которой он все еще прижимается. Она насквозь мокрая от слез младшего, но Сокджин уже давно перестал обращать на это внимание. Он замирает на мгновение, пораженный не только той болью, надеждой и просьбой, что слышит в этом голосе, но и самим вопросом. Он уже много раз говорил это Чонгуку, но когда он сам спрашивает его таким тоном, что-то в голове Сокджина перемыкает. – Ты в это веришь, хен? Ты действительно веришь в это, хен? – он чувствует, как Чонгук задерживает дыхание, в ожидании его ответа, и понимает – Чонгук поверит ему сейчас, что бы он ни сказал. Он поверит в это, и будет держаться за эти слова.       И это было бы настоящей жестокостью – отравлять Чонгука сейчас ложной надеждой, внушать ему то, что никогда не станет реальностью. Это было бы просто бесчеловечно, и Сокджин не хочет с ним этого делать, конечно, не хочет.       Если Юнги никогда не вернется… Сокджин не хочет даже думать о подобном исходе, но если это все же произойдет… Получится, что он обманул своего тонсэна.       Сокджин зажмуривается и медленно облизывает пересохшие губы. Его глаза вновь жгут слезы, но на этот раз у него хватает сил их сдержать. Это легче сделать, когда он не смотрит на Чонгука, у него, как и у всех них, на самом деле, всегда была слабость перед этим волчонком.       Сокджин мог бы дать неопределенный ответ, мог бы дать понять, что может произойти все что угодно и им всем нужно готовиться к любому исходу. Им нужно быть готовыми к тому, что Юнги может никогда не вернуться и просто… умереть. Им нужно допускать мысль, что Юнги мог уже умереть. Сокджин мог бы сказать все это Чонгуку. Мог бы. Возможно, ему даже стоило бы сделать это. Но он делает то, что, в конце концов, делает всегда – он верит Юнги. Сокджин просто ничего не может поделать с этой своей привычкой, которая является неотъемлемой частью его существа и его любви к Юнги.       Он всегда верит Юнги и в него, и ничто, даже смерть, не сможет это изменить.       Поэтому он доверяется Юнги и в этот раз, верит, что его любимый демон, как и прежде, оправдает его надежды и не сделает его лжецом, солгавшим своему тонсэну. Нет, Юнги никогда его не подводил, и не сделает этого сейчас. Сокджин знает это.       - Да, я верю в это, Гук-а. Конечно, я в это верю, - произносит он так уверенно, что у него самого не остается никаких сомнений, что так оно и есть, что он верит в этой всей душой и сердцем.       Чонгук медленно с облегчением выдыхает, будто эти слова действительно помогают ему, снимая часть горестного груза с его плеч, и громко шмыгает носом, прежде чем аккуратно отстраниться от Сокджина. Он спешно и смущенно потирает красные глаза и вытирает щеки, его нос покраснел и раздулся, по нем сразу же видно, что он не просто плакал, а рыдал до тех пор, пока в его теле не кончились слезы. Сердце Сокджина вновь жалостливо и сочувствующе сжимается, и он не сдерживается и утешающе взлохмачивает и без того взъерошенные его стараниями волосы парня, на что Чонгук слабо мычит что-то очень отдаленно напоминающее протест. Что бессмысленно, потому что Чонгук не предпринимает никаких попыток сдвинуться с места, и продолжает потирать глаза, будто это может каким-то образом может помочь ему собраться с силами и успокоиться.       - Тогда… тогда Юнги-хену лучше поспешить и побыстрее вернуться, - втягивая в себя воздух, сдавленно проговаривает парень, когда, наконец, оставляет свое лицо в покое. – Без него ты станешь совсем невыносим, хен, и никто не будет тебя одергивать, когда ты начнешь жульничать в играх.       - Я никогда не жульничал, Чонгук, это все клевета, - чуть приподнимает в подрагивающей улыбке уголки губ Сокджин. – Ты просто не умеешь играть.       - Вот поэтому нам так нужен Юнги-хен – он никогда не позволял тебе нести чушь, хен, - блекло усмехается Чонгук, что из-за его заплаканного лица выглядит действительно жалко, на самом деле.       - Да… я уверен, он вернется к нам так быстро, как только сможет, - успокаивающе произносит Сокджин, складывая губы в кривоватую улыбку – единственное, на что он способен в это самое мгновение.       Чонгук согласно мычит и медленно выдыхает из себя весь воздух, что больше похоже на нечто среднее между всхлипом и сдавленным рыданием. Он пытается, он изо всех пытается успокоиться, Сокджин видит это, но также он отчетливо видит, что Чонгук совсем не в порядке, что эта новость ломает что-то в нем, и пусть это и было неизбежно, Джин не может не испытывать острого сожаления. Потому что Вселенная отобрала Юнги не только у него, она отобрала его у всех, кому он был дорог, и это так несправедливо и жестоко.       Отбирать Юнги у его семьи, которой он так сильно нужен… просто жестоко.

***

      Сокджин не знает, хочет ли он остаться один. Его одновременно и прельщает и пугает эта мысль. Он слишком подавлен и разбит, чтобы поддерживать хоть какое-то подобие беседы или играть роль добродушного хозяина, но он понимает, что в этом доме, наполненном воспоминаниями и присутствием Юнги, с ним может произойти что-то действительно ужасное, если он останется один. Сокджин не уверен, что пока готов к этому – быть в этом доме без Юнги.       Прежде его очень сильно беспокоил тот факт, что Юнги, будто намеренно, оставляет очень мало следов своего проживания в доме Сокджина, что его комната до сих пор кажется необжитой и безликой, что во всей квартире можно найти не больше трех-четырех личных вещей Юнги, которые он принес бы в нее сам. Прежде Сокджину хотелось, чтобы Юнги и следов его нахождения рядом было как можно больше, но сейчас он понимает, что как бы мало ни было этих следов, их более чем достаточно, чтобы Джин мог во всем, в каждом уголке этой квартиры видеть Юнги. Ему хватает быстро осмотреться в гостиной, окинуть кухню мимолетным взглядом, чтобы его сердце защемило от боли и ему пришлось потратить секунду или две, чтобы убедить свое глупое, упрямое сердце, что демон не материализуется сейчас у него за спиной совершенно бесшумно, чтобы, как всегда, напугать его своим неожиданным появлением.       Так что Сокджин почти уверен, что, будь он сейчас один, это точно не привело бы ни к чему хорошему. Возможно, то, что он сделал со своей кухней, на приведение в порядок которой Тэхен явно потратил порядочно времени, могло бы повториться, но уже в больших масштабах. Сокджин не уверен, что хочет проверять это на деле, да ему и не дают такой возможности, потому что его друзья, видимо, и вовсе не допускают мысли, что могут сегодня пойти домой и оставить его одного. Они не обсуждают это, но более чем очевидно, что им такой вариант даже не приходит в головы. Тэхен даже специально перемещается к себе домой, чтобы забрать Ёнтана и часть вещей песика, что без слов говорит Джину о том, что провидец твердо решил на некоторое время обосноваться в его доме.       После их с Чонгуком непростого разговора Хосок вновь усаживает Сокджина за стол и строит самые жалобные и грустные глаза, какие только может построить, пока Джин не вздыхает и не сдается, принимаясь ковыряться вилкой в остывшей яичнице. Все-таки расстроенный и обеспокоенный Хосок – просто невыносимое зрелище, которое должно быть запрещено законом, и ему Джин просто не может противостоять.       К удивлению Сокджина, Тэхен и Чимин на пару, каким-то естественным образом мгновенно скооперировавшись, принимаются отвлекать Чонгука, который выглядит настолько подавленным и разбитым, что поначалу вообще не реагирует на них. Однако Чимин, время от времени словно непреднамеренно прикасающийся к его плечу или запястью, явно творит свою демоническую магию, корректируя эмоции парнишки, и уже вскоре Сокджин с облегчением замечает, как Чонгук оттаивает и начинает чуть больше напоминать себя обычного. Очень грустного и подавленного, но уже больше похожего на знакомого им Чон Чонгука, а не на его восковую копию. Он даже слабо возмущается, когда Тэхен по-доброму поддразнивает его, стирая с лица парнишки влажные дорожки слез и говоря, что обязательно во всех подробностях расскажет Юнги, когда он вернется, как сильно Чонгук убивался по нему и сколько слез выплакал. Чонгук дуется и недовольно фыркает, но не пытается по-настоящему вырваться и позволяет Тэхену и дальше сюсюкаться с ним. Глядя на это, Сокджин не может не чувствовать горячей благодарности к Тэхену и Чимину. Все-таки он не знает, что делал бы без своих тонсэнов.       После того, как Хосок остается относительно удовлетворен тем немногим количеством еды, что съедает Сокджин, они все устраиваются в гостиной и рассаживаются полукругом прямо на полу у дивана вокруг кофейного столика. Тэхен наколдовывает им немного выпивки и пару пачек с чипсами, впервые на памяти Сокджине не одолженные из его личных запасов, и пусть никто явно не настроен особо пить, Джин ценит его предусмотрительность. Чонгук, которого Тэхен с Чимином зачем-то заворачивают в плед, устраивается рядом с Сокджином, прижимаясь к нему плечом, и остается в таком положении до конца вечера, особо не двигаясь. Он ничего не говорит и даже не обращает внимания на еду, что для него является, пожалуй, самым красноречивым выражением его глубокой печали, потому что есть очень и очень мало вещей в этом мире, что могли бы заставить Чонгука потерять аппетит. Чонгук не оставляет его ни на мгновение, и Сокджину он невольно напоминает промокшего и замершего под дождем щенка, что теперь жмется к единственному источнику тепла, который может найти. Так что Джин время от времени растирает руки парня и похлопывает его по колену, просто потому что не может выкинуть эту ассоциацию из головы и потому что Чонгуку, очевидно, необходим сейчас любой физический контакт. Это подсознательно помогает ему верить, что он не один.       Они рассуждают, где именно Юнги мог спрятать свою душу, и хоть это и не самая приятная и довольно болезненная для всех тема, Сокджин понимает, что им нужно об этом поговорить. К тому же это было бы просто невыносимо странно и противоестественно, если бы сейчас они пытались разговаривать на отвлеченные темы и делать вид, будто исчезновение Юнги и все что с ним связано – не единственное, о чем все они могут думать. Так что Сокджин не против, совсем не против, что они говорят об этом… даже несмотря на то, что по мере развития диалога, он все отчетливее понимает, как же мало все-таки ему известно о Юнги.       Не то чтобы Юнги был очень уж скрытным по натуре, однако он действительно очень неохотно рассказывал о себе, своем прошлом и опыте пребывания в этом или другом мире, а Сокджину почему-то никогда в голову не приходило просто посадить его и начать расспрашивать обо всем во всех подробностях. Сокджину все казалось, что у него более чем достаточно времени, чтобы постепенно обо всем узнать, но он ошибался, и сейчас не может не жалеть, что не был более настойчив и заинтересован в прошлом Юнги. Что так сильно был сфокусирован на настоящем, на том, чтобы узнать побольше о нынешнем Юнги, был так погружен в их новоприобретенные отношения, что ни о чем другом не мог думать.       Ему никогда даже в голову не приходило, что Юнги что-то намеренно скрывает от него или недоговаривает, и, скорее всего, демон этого и не делал. Зная Юнги, он, Сокджин почти уверен в этом, вероятно, на полном серьезе думал, что его прошлое не настолько и важно, чтобы говорить о нем, он, скорее всего, совсем не придавал ему значения, так что это нельзя назвать полноценным обманом или сокрытием. И все равно…       Это неправильно. Потому что это важно. Прошлое Юнги действительно важно, а Сокджин почти ничего о нем не знает. И это неправильно, что, когда Намджун спрашивает Сокджина о каких-нибудь памятных или любимых местах Юнги в этом мире, маг замирает и растерянно хлопает глазами, неожиданно осознавая, что не может ответить на этот вопрос, потому что… он не знает.       Он знает, какой кофе Юнги любит больше всего, знает, что из еды ему нравится, а что он терпеть не может, знает, как пахнет его шампунь, как забавно он морщит нос, когда чем-то недоволен, что он касается мочки уха и задней части шеи, когда смущен. Сокджин знает, как загораются его глаза, когда он говорит о чем-то, в чем искренне заинтересован, Джин выучил все интонации и полутона его голоса и может с легкостью сказать, в каком настроении находится Юнги, только послушав его. Сокджин знает, как он улыбается и может мысленно воспроизвести воспоминание с каждой его улыбкой, которую ему выпало счастье увидеть. Он знает так много мелочей и очень важных вещей о Юнги, Сокджин действительно знает Юнги, и все равно… Болезненное осознание, что он знает далеко не все, возможно, даже не половину, что до сих пор большая часть жизни Юнги остается для него настоящей тайной, которую он и не подумал разгадать, когда у него было на это время и возможности, метафорически наотмашь бьет его по лицу.       Видимо, Юнги был прав. У Сокджина все очень плохо с романтическими отношениями и премию «Бойфренд года» ему явно не выиграть.       - Хммм, Юнги-хен довольно много путешествовал по этому миру в свое время, но не припомню, чтобы он упоминал какие-то особенно запомнившиеся ему места, - задумчиво проговаривает Чимин, нарушая неловко повисшую в комнате после вопроса Намджуна тишину.       Демон чуть дует и без того пухлые губы, сосредоточенно хмурится, раздумывая, и рассеянно почесывает радостно виляющего хвостиком Ёнтана, что прыгает у него на коленях. У Сокджина и прежде были подозрения, но сейчас он более чем уверен, что песик действительно просто имеет слабость по отношению к собратьям-демонам, раз буквально не отлипает от Чимина с того момента, как Тэхен привел его через портал. Хотя вкусняшки, которые то и дело появляются в руках демоненка тоже могут иметь к этому какое-то отношение.       После этой реплики все глаза обращаются к Чимину, но сам он выглядит так, будто не замечает этого, и продолжает невозмутимо поглаживать собаку, сосредоточенно думая.       - Но у него было недостаточно времени, чтобы спрятать душу далеко. У нас было не больше часа, чтобы заменить ее, - продолжает рассуждать он, пока Ёнтан становится на задние лапки и упирается ему в грудь передними в попытке дотянуться до его лица и лизнуть демона, что заставляет губы Чимина растянуться в улыбке, прежде чем он вновь нахмуривается, возвращаясь к своим мыслям. – Когда хен вернулся в первый раз, он довольно долго жил в Тэгу. Ему вроде как нравилось там, - поводит плечами Чимин, но голос его при этом звучит неуверенно. Сокджин закусывает губу. Он даже не знал, что Юнги прежде жил в Тэгу. – Ох, - неожиданно выдыхает демон, подпрыгивая на месте и воодушевленно хлопая в ладоши. Тэхен, все это время внимательно наблюдавший за ним, предусмотрительно придерживает рукой его колено, чтобы оно ненароком не ударилось о столешницу стола. – Есть одно место. Юнги-хен точно всегда считал его особенным. Он использовал его как свои ворота между мирами и именно там он… - Чимин резко обрывает себя на середине фразы, моргает, словно вспоминая о чем-то, и продолжает уже спустя мгновение гораздо спокойнее и сдержаннее. – Я знаю, что для него это важное место.       - Чимин-а, ты… не мог бы ты взять меня с собой, когда захочешь проверить это место? – Сокджин слышит, что его голос звучит неестественно хрипло, и поспешно откашливается, но это не сильно помогает унять зуд в его груди, что появляется из-за всего этого разговора.       Чимин пристально смотрит на него несколько мгновений, затем его взгляд заметно теплеет, и он медленно кивает.       - Конечно. Не вижу причин, почему не могу этого сделать. Не думаю, что хен был бы против. Скорее всего, он посчитал бы, что это место может тебе понравиться, Сокджин, - Чимин опускает глаза и принимается взлохмачивать шерстку Ёнтана, на губах его играет грустная и немного ломкая улыбка.       Сокджин благодарно кивает ему, хоть и знает, что демон этого не увидит, но это не важно. Чимину ведь не нужно видеть или слышать, чтобы почувствовать его благодарность. Очень удобно. Сокджин надеется, что благодарность – это единственное, что Чимин сможет уловить, ему явно с головой хватает и собственной боли и печали, ни к чему ему проникаться грустью и сожалениями еще и Сокджина.       Они сидят до вечера, под конец они все уже почти не разговаривают, немного устав от этого полного эмоций дня и обсуждения всех подробностей того, как именно демоны воплотили свой план по избавлению этого мира от Ан Хёвона и демона по имени Ёнсу. Это часть, конечно же, особенно сильно интересует Хосока и Намджуна, который не сдерживается и все-таки впечатлено выдыхает, когда слышит, что Чимин использовал внушение на своем хозяине. Сокджин пропускает половину слов мимо ушей, потому что ему действительно очень тяжело сконцентрироваться. Он часто выпадает из разговора на неопределенное время, и если бы не мягкие похлопывания Хосока, который, видимо, взял на себя обязанность не давать ему слишком сильно погружаться в свои невеселые мысли, Джин вообще, скорее всего, пропустил бы всю суть диалога.       В конце концов, Сокджин растягивает губы в неловкой улыбке, извиняется и, ссылаясь на усталость, говорит о том, что хочет спать. Это не совсем неправда. Он действительно чувствует себя выжатым и разбитым, но он не думает, что даже это поможет ему уснуть. Однако он чувствует, что больше также не может сидеть здесь. Он любит своих тонсэнов, которые тут же спешно переглядываются между собой, понимающе кивают и принимаются без возражений убирать все, что осталось на кофейном столике, но Сокджин чувствует, что сейчас ему, хотя бы недолго, необходимо побыть одному. У него есть подозрение, что он взорвется изнутри, если не сделает этого. Все-таки, как он и думал, это утомительно – просто сидеть на месте, общаться и делать вид, будто его сердце не разваливается в это мгновение на части. Со временем он привыкнет к этому ощущению, но пока оно все еще слишком непривычно и свежо, чтобы он мог с легкостью с ним справиться.       Пока друзья убирают остатки еды и немногочисленную посуду, он мановением руки организовывает спальные места для своих младших, которые явно не собираются расходиться сегодня по домам, оказывая ему поддержку своим присутствием. Сокджин невольно вздрагивает, почувствовав, как Чонгук несильно тянет его за рукав футболки, привлекая к себе внимание. Когда он поворачивается к нему, Чонгук не смотрит на него, вместо этого парень кусает губы и рассматривает собственные колени.       - Да, Гук-а? - негромко откликается Сокджин, наклоняя голову, чтобы услышать младшего. Он уверен, что тот будет говорить сейчас совсем тихо, и не ошибается.       - Хен, можно… можно сегодня я посплю с тобой в комнате Юнги-хена? – произносит он, и Джин невольно поджимает губы, когда слышит, как глухо и печально звучит голос парня. – Просто… просто… там все еще остался его запах и… я просто… - запинается он, но Сокджин поспешно перебивает его и успокаивающе сжимает плечо оборотня.       - Все в порядке, Гук-а. Конечно, ты можешь там спать. Все хорошо, - заверяет он так мягко, как только может. Все-таки это просто нелепо – думать, что Сокджин мог бы отказать в такой простой просьбе. Словно у него есть на это право. В конце концов, Сокджин понимает – он не единственный, кто потерял Юнги.       Чонгук несмело поднимает на него глаза, чтобы убедиться в его искренности, и только после этого он с облегчением выдыхает и благодарно кивает.       - Спасибо, хен.       После этого короткого разговора Сокджин сбегает в ванную на несколько минут, просто чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Его руки трясутся, когда он проворачивает вентиль, включая воду, отражение в зеркале демонстрирует ему очень неутешительный вид, который заставляет Сокджина скривиться. Он выглядит… плохо. Очень плохо на самом деле. Безжизненные и тусклые глаза, болезненно бледная кожа, общий нездоровый и измотанный вид, какой обычно бывает у человека, сраженного неожиданной и скоротечной болезнью. В целом, если так подумать, Сокджин выглядит так, как и должен выглядеть, учитывая обстоятельства. Как человек, душу которого вырвали, раскрошили в мелкое, острое крошево и засунули все это месиво обратно ему в грудную клетку. Поэтому Сокджин не удивлен, увидев что-то подобное в собственном зеркале, но тот факт, что он ожидал увидеть себя таким, не означает, что это хоть сколько-нибудь приятно – удостоверяться в своей правоте.       Он всполаскивает лицо несколько раз ледяной водой, до красноты растирая его ладонями в надежде, что это хоть как-то прояснит его мысли, но, кажется, подобные трюки срабатывают, только если находишься немного в подпитии и тебе нужно освежиться, а не избавиться от круговорота пугающих и навязчивых мыслей, от которых кружится голова. Кажется, вода не в силах смыть его тревоги или хотя бы немного облегчить их. Джин подозревает, что никто и ничто не в силах этого сделать. Поэтому после нескольких неудачных попыток, он смиряется, упирается руками в борта раковины и просто сосредотачивается на дыхании, которое все еще болью отдается в его легких. И когда боль становится особенно острой, он стискивает ткань собственной футболки на груди, закрывает глаза и задерживает воздух в груди. В этом нет никакого смысла, это не отгоняет боль, но он все равно делает это, и резко выдыхает, только когда приступ становится не таким ошеломляющим и ярким.       Он знает, что очень близок к тому, чтобы сломаться. Он чувствует это. Но он не может себе этого позволить, потому что вскоре ему нужно вернуться к друзьям и выглядеть при этом не так, будто он в пяти секундах от нервного срыва. Сокджину не хотелось бы их пугать еще больше. Этот день и без того был тяжелым и эмоционально выматывающим для всех, к тому же, он уже порядочно заставил младших поволноваться о себе. Он уже разнес собственную кухню утром, одной истерики в день уже более чем достаточно. На подобные вещи должна существовать своя квота, иначе он не протянет долго в таком темпе.       Когда Сокджин возвращается в гостиную, он застает там только шепотом переговаривающихся Тэхена и Чимина, на коленях которого свернулся пушистым клубочком Ёнтан. Чимин неуверенно хмурится и медленно качает головой, пока Тэхен порывисто сжимает его ладошку и в чем-то с жаром убеждает, выглядя при этом особенно решительно и настойчиво. Когда провидец замечает Сокджина, он тут же обращается к нему:       - Хен, скажи Чимин-и, что ему не нужно никуда уходить. Что он может переночевать здесь, - Тэхен корчит ему умоляющую гримасу и просительно округляет глаза, кивая на демона, пока тот не видит. Словно убеждая Сокджина помочь ему. Что странно, потому что Джин вроде как думал, что это уже решенный вопрос, и даже не подозревал, что Чимин не собирается оставаться.       Сокджин моргает, чуть поднимает бровь и переводит взгляд на демона, на лице которого отражается сомнение и нечто похожее на неловкость. Если, конечно, Сокджин хоть немного научился читать этого парня.       - Конечно, ты можешь переночевать здесь, Чимин-а. Я уже постелил вам с Тэхеном в своей комнате, - невозмутимо подтверждает он, что вызывает на удивление бурную реакцию у обоих парней. Щеки Чимина становятся пунцовыми, а глаза его расширяются, в то время как Тэхен замирает на мгновение, а затем поспешно отводит взгляд в сторону, смущенно растирая шею, скулы его тоже окрашиваются румянцем.       - В твоей… нам вдвоем? Это… немного… - бормочет Тэхен, краем глаза посматривая на Чимина, чтобы проверить его реакцию.       Сокджину с большим трудом удается сохранить невозмутимое выражение на лице, слишком уж забавные у этих парней лица сейчас. Но Сокджин хороший хен. А хороший хен может хоть раз в жизни поработать свахой, тем более, когда у него самого разбито сердце. Если он не может пока быть счастливым, пусть хотя бы его тонсэны будут.       - Ну, других комнат у меня нет, так что… - пожимает он плечами, словно, в самом деле, ничего не может с этим поделать. Словно он не владеет магией и расширяющими пространство чарами.       Чимин медленно моргает, затем поджимает губы и хмурит брови, щеки его все еще горят красным, а сам он прожигает Сокджина очень красноречивым взглядом, который так и кричит, что демон видит его насквозь. Но, честно говоря, это ничуть Сокджина не пугает, потому что Чимин выглядит сейчас как смущенная булочка, а бояться хлебобулочных изделий как минимум странно.       - Я не могу злоупотреблять твоим гостеприимством, Сокджин, - отнекивается демон с более чем серьезным видом, на что Сокджин поспешно качает головой, принимая свой самый серьезный вид.       - Чимин-а, пожалуйста, оставайся. Я не хочу, чтобы сейчас ты был один. И я уверен, Юнги тоже этого не хотел бы. Так что, прошу, сделай мне одолжение – оставайся, - со всей искренностью, которую испытывает в этот момент, проговаривает он. Тэхен быстро кивает головой, активно поддерживая его слова.       - Именно, Мин-а. Юнги-хен, настаивал, что кто-то должен о тебе позаботиться, так что, дай нам это сделать, пожалуйста, - просит он, бережно стискивая маленькую ладошку. Чимин резко разворачивается и смотрит на него такими удивленными глазами, словно вообще впервые видит Тэхена.       Сокджину приходится поджать губы, чтобы сдержать смешок. Кажется, Тэхен сам не заметил, как именно назвал демона, а может и заметил, может, он вообще сделал это специально, с Тэхеном никогда нельзя сказать наверняка. С Тэхеном все равно никогда не угадаешь когда и каким образом он начнет выражать свои чувства.       - Зачем… ты постоянно это делаешь? – непонимающе выдыхает Чимин, не сводя глаз с Тэхена, его голос звучит как-то странно, полузадушено и почти напугано. Честно говоря, Сокджин не особо понимает, что именно Чимин имеет в виду, однако это не важно, вполне достаточно того, что Тэхен, очевидно, его понимает. Судя по тому, как поспешно он облизывает губы и решительно сжимает челюсти, провидец отлично понимает, что именно Чимин имеет в виду, и это заставляет его выглядеть очень серьезным.       - Разве ты не знаешь, Мин-а? Ты же читаешь эмоции, ты не можешь не знать, - Тэхен чуть щурит глаза, внимательно рассматривая лицо Чимина, словно пытаясь прочитать его мысли, заставляя демона немного нервно отвести взгляд в сторону. Наверное, это непривычно для него – когда кто-то другой пытается сделать что-то подобное, и у него это получается. – Или ты просто не хочешь поверить тому, что чувствуешь, - делает вывод Тэхен на удивление спокойным и невозмутимым голосом. Какой-то огонек в его глазах печально затухает и он аккуратно опускает руку демона, что заставляет Чимина вздрогнуть и, нахмурившись, посмотреть на него. – Ты не обязан отвечать мне взаимностью, Чимин-а. Ты ничего мне не должен, серьезно, но… Я просто хочу, чтобы сегодня ты не был один, я не хочу, чтобы ты грустил в одиночестве. Нет ничего печальнее, чем грустить в одиночестве, - уголки губ Тэхена вздрагивают, словно он пытается заставить себя улыбнуться, но у него не получается, после чего он поспешно встает на ноги, кивает старшему магу и скрывается в спальне Джина, пока три озадаченные пары глаз, если считать Ёнтана, провожают его спину.       Сокджин неловко откашливается и поворачивается к понурившемуся Чимину, который одновременно выглядит и задумчивым и расстроенным. Он рассеянно продолжает поглаживать Ёнтана, который непонимающе поскуливает в его руках, растерянно глядя на закрывшуюся дверь, где скрылся его хозяин, а затем на Чимина. Честно говоря, Сокджин разделяет чувства бедного песика. Все-таки как же с этими ребятишками сложно. Джин устало вздыхает и уже в очередной раз за этот день думает о том, что будь здесь Юнги, он бы знал, как разобраться с этой ситуацией. Он бы точно быстро и эффективно вправил этим двоим мозги на место.       - Тебе тоже кажется это глупым? – неожиданно подает голос Чимин, поднимая голову и глядя на Сокджина, утомленно прищурившись, словно ему очень сильно хочется спать, но он не может позволить себе заснуть.       Джин недоуменно сводит брови вместе, потому что не знает, что на это ответить, ему чудится какой-то подвох в этом вопросе, но он не может понять какой. Но в общении с Чимином всегда так. Все из его уст звучит так, будто в этом есть какой-то подвох. К тому же, он не уверен, что имеет право судить, что глупо, а что нет. Не тогда, когда дело касается чужих чувств и чужих романтических отношений, ведь когда дело касается подобных вещей, ничто не может быть просто и однозначно. Чувства это всегда сложно. Только чужие чувства всегда кажутся нам обманчиво понятными и простыми.       Чимин не дожидается его ответа и просто как-то самоуничижительно усмехается, опуская голову. Его многочисленные кольца тускло поблескивают, запутываясь в темной шерстке Ёнтана.       - А вот мне очень даже кажется, потому что это, в самом деле, глупо. То, что я ничего не могу с этим поделать, - демон медленно выдыхает и кусает нижнюю губу. – Обо мне никто никогда не заботился, кроме Юнги-хена, и я не знаю, как реагировать на… что-то подобное. Я не знаю, как реагировать, когда кто-то искренен со мной. Это пугает, Сокджин. Я ведь постоянно обманываю, так что это что-то вроде профессиональной деформации. Мне сложно быть честным, но еще сложнее принимать честность других.       Чимин произносит все это, глядя в одну точку, словно и не к Сокджину вовсе сейчас обращается, а больше говорит с самим собой. Сокджин не хочет испытывать жалость, потому что Чимин явно не для этого рассказывает ему что-то подобное, поэтому сосредотачивается на других эмоциях, что вызывают в нем эти слова. Например, на сочувствии и на мысли, что, оказывается, это действительно очень сложно – быть отцом-одиночкой и иметь дело с проблемными детишками.       - Чимин-а, я не понимаю только одного. Почему ты говоришь все это мне, а не Тэхену? Ты не думаешь, что было бы куда больше смысла, объясни ты это все ему? - всплескивая руками в воздухе, спрашивает Сокджин. Чимин пристально смотрит на него снизу вверх, напоминая в это мгновение немного обиженного ребенка, который пожаловался на свою проблему, а ему просто говорят пойти и решить ее. Очевидно, Сокджин поступает совсем несправедливо.       - Теперь понятно, почему вы с Юнги-хеном сошлись. Вы оба никому не даете игнорировать их проблемы, - протягивает он как-то недовольно, что заставляет Сокджина выразительно поднять бровь. Он даже не знает, как ему реагировать на это заявление.       - Мы сошлись, потому что я невероятно красив, а он похож на котенка большую часть времени, что дышит, а в остальную - до ужаса крут. Но да, честное обсуждение проблем и готовность решать их вместе, тоже немного помогли расцвести нашей сказочной любви, - небрежно пожимает плечами Джин, а затем взъерошивает светлые волосы демоненка, когда тот расстроено дует губы, обнимая Ёнтана и явно не оценив его сарказма. – Не волнуйся, Чимин-а, страшно будет только в начале, а потом ты привыкнешь. Вот увидишь, Тэхен окружит тебя такой заботой, что ты забудешь о том, что когда-то мог жить без нее, - серьезно заверяет он, на что Чимин протяжно выдыхает.       - А что если я привыкну, и в один момент он перестанет дарить мне всю эту заботу, перестанет лю… - Чимин обрывает себя на полуслове и до крови прокусывает губу. – Чувства меняют, люди меняются. Нет гарантий, что с ним или со мной такого не произойдет.       - Ну… по такой логике я вообще никогда не должен был позволять себе влюбляться в Юнги, - спокойно проговаривает Сокджин, покачивая головой. – Но знаешь, что, Чимин-а? Даже если бы я мог вернуться прямо сейчас в прошлое, я бы никогда этого не изменил. Несмотря на то, что сейчас Юнги нет рядом, и я не знаю… - он запинается на мгновение, с трудом сглатывает битое стекло этих слов, но все же заставляет себя их произнести, потому что это важно. Это важно донести до Чимина мысль, что счастье стоит всей этой боли, любовь стоит всех страданий и мучений. Такая любовь стоит всего. - … не знаю, вернется ли он. Я все равно ничего не изменил бы. Ни одного момента, в котором есть Юнги. Ни за что. Потому что каждый из них прекрасен. И этого время и обстоятельства никак не в силах изменить.       Сокджин знает, он видит, что Чимин и Тэхен могут подарить друг другу ту любовь, что сделает их обоих счастливыми, и Джин просто хочет, чтобы они оба были счастливы. И, честно говоря, он не понимает, почему они не могут хотя бы попробовать. Сейчас, когда у них есть время, когда они есть друг у друга. Сейчас, когда его собственное сердце разбито и держится лишь на одной призрачной надежде, когда ему приходится заставлять себя делать каждый вздох, а жгучая боль пронзает всю его душу насквозь каждый раз стоит ему подумать о Юнги, увидеть что-то, ассоциирующееся с ним, просто вспомнить его улыбку, Сокджин не понимает, как можно не тянуть руки к собственному счастью, когда оно буквально в шаге от тебя. Сокджин не понимает этого. Это почти возмущает его, потому что сам он не может коснуться своего счастья, не может даже взглянуть на него, не может даже просто быть уверен, что оно все еще существует. Так что то, что делает Чимин – почти преступление в его глазах.       Но Сокджин не говорит ничего из этого, потому что также он понимает, что ничего не знает о Чимине, не знает ничего о том, что ему довелось пережить, не знает, о чем думает и что чувствует этот парень. Сокджин достаточно прожил на свете, чтобы понимать, что у каждого существа своя правда и свои причины поступать тем или иным образом. К тому же, Чимин кое в чем прав – чувства действительно пугают, Сокджину самому понадобилось некоторое время, чтобы озвучить свои чувства к Юнги и позволить себе утонуть в них.       - Я ведь уже говорил ранее, не так ли? Твои эмоции такие забавные, Сокджин, - покачивает головой Чимин, улыбаясь уголками губ и опуская голову. Голос его однако звучит скорее задумчиво, чем весело. Сокджин чувствует, как кончики его ушей сами собой наливаются теплом, и неловко потирает шею, ощущая невольное смущение за собственные эмоции. – Вы с Юнги-хеном действительно очень хорошо подходите друг другу. Вы оба, в самом деле, слишком добрые и всегда беспокоитесь в первую очередь о других, а не о себе.       - О, конечно, мы подходим друг другу, мы же пара, созданная на небесах, - отшучивается Сокджин, отчасти чувствуя себя чуть неловко из-за такой неожиданной похвалы, но в то же время ощущая довольство. Все-таки это как-никак положительная характеристика их пары, что не может не радовать.       Чимин, однако, не смеется, а наоборот смеряет его очень даже серьезным взглядом, в котором нет ни одной веселой искорки, после чего медленно и все также серьезно кивает.       - Если так подумать… думаю, это не так уж и далеко от истины, - Сокджин озадаченно моргает, но не успевает спросить, что именно демон имеет в виду, потому что тот встает на ноги, аккуратно устраивая Ёнтана у себя на руках. Чимин встряхивает головой, откидывая светлую челку с глаз и слабо, но вполне искренне улыбается Сокджину, что окончательно сбивает его с толку. – Юнги-хен тоже постоянно говорил что-то похожее, только он винил во всем Вселенную. Потому что именно она ему тебя пообещала, Сокджин-а.       - Пообещала? – непонимающе хмурится Сокджин, на что Чимин спокойно кивает, явно не намереваясь пояснять подробнее, потому что тут же переключается на другую тему, оставляя Джина с его привычным ощущением, будто ему только что на что-то намекнули, а он даже понять не может на что. И это, честно говоря, вполне себе нормальное ощущение после общения с этим конкретным демоном.       - Я, кстати, тоже кое-что пообещал Юнги-хену. Так что, наверное, я все-таки должен постараться сдержать это обещание, - улыбка Чимина дрожит только самую малость, так что если бы Сокджин к этому моменту не знал его уже достаточно неплохо или если бы Чимин действительно старался скрыть свои эмоции, маг бы этого даже не заметил. – Спасибо, Сокджин-а. За то, что позволил остаться. Это… это много для меня значит. Ты первый маг, который захотел приютить меня по доброте душевной, - в этот раз голос его переполнен искренностью, и Сокджин ничего не может поделать с тем теплом и мягкостью, что разливаются в его груди, смешанные с легкой грустью. Видимо, Чимин, в самом деле, как и говорил уже неоднократно, видел очень мало добра в своей жизни.       - Я всегда буду рад приютить тебя, Чимин-а. Я очень гостеприимный волшебник, - улыбается Сокджин, и именно в этот момент с кухни доносится звон разбитой посуду, громкое, испуганное восклицание Хосока и виноватое бормотание Намджуна. Сокджину не нужно быть детективом, чтобы понять, что именно там произошло. Он тяжко вздыхает и устало потирает переносицу. – И очень терпеливый, - добавляет он, бросая в сторону кухни быстрый взгляд, прежде чем вновь посмотреть на Чимина, в глазах которого на короткое мгновение мелькают привычные для него озорные искорки. Всего на мгновение, но это уже что-то. – Просто знай, что тебе всегда будут здесь рады, Чимин-а. Я хочу, чтобы ты это запомнил.       Чимин с секунду просто смотрит ему в глаза, а затем чуть усмехается и кивает, давая понять, что будет иметь это в виду, глаза его превращаются в полумесяцы, и это подсказывает Сокджину, что его слова действительно достигли своей цели.       Сокджин оставляет Чимина, которому явно предстоит важный разговор с другим волшебником, и забегает на кухню, где встречается с двумя парами виноватых и испуганных глаз и осколками на полу, которые совсем недавно были глубокой стеклянной миской. Хосок с Намджуном смотрят на него, как два провинившихся ребенка, которых застали прямо посреди сокрытия преступления, и, судя по тому, что Хосок собирает в эту минуту осколки в совок, именно так оно и есть. Охотник кидает выразительный взгляд на Намджуна, который совершенно несчастно вздыхает и виновато вскидывает руки, очевидно, без слов понимая, на чем настаивает друг.       - Хен, это моя вина, я просто… - начинает он, но Сокджин просто тяжело вздыхает и обрывает его взмахом руки.       Он щелчком пальцев заставляет осколки вновь собраться в целую миску и левитирует ее прямо на стол, подальше от Намджуна. При обычных обстоятельствах Сокджин разразился бы долгой и нудной тирадой, но сейчас у него нет на это ни сил, ни эмоций, так что он просто быстро осматривает обоих и качает головой.       - Никто из вас не поранился? – когда парни вразнобой отрицательно качают головами, Сокджин вновь кивает. – Хорошо. Намджун, все нормально. Не переживай. Хосок-а, в следующий раз просто оставь осколки на месте, я и так смогу все починить, а ты мог и порезаться, - по очереди наставляет он каждого, ощущая себя таким уставшим и выжатым, что даже не в силах удивиться тому, насколько бесцветный и равнодушный у него сейчас голос. Намджун и Хосок переглядываются и в их лицах есть что-то такое, что заставляет Джина понять – они видят, что он не в порядке и их это беспокоит. – Вы же не против поспать в сегодня кабинете? Я наколдовал вам парочку кроватей.       Парни поспешно заверяют его, что все в порядке, на что Сокджин вновь кивает и просит Хосока держать Намджуна подальше от посуды, которую он моет. Хосок со всей серьезностью обещает не подпускать оккультиста к раковине, за что удостаивается недовольного пыхтения от Намджуна, на которое ничто из них не обращает внимания, потому что все они слишком хорошо знают силу его разрушительного гения. Сокджин оставляет их, решив, что они достаточно взрослые, чтобы быть в состоянии домыть посуду самостоятельно, а если нет… что ж, он сможет решить это потом.       Ему требуется несколько долгих мгновений, чтобы набраться смелости и открыть дверь спальни Юнги. Он не заходил в нее с самого утра, всего лишь материализовал в ней футон для Чонгука, но не переступал порога. Скорее всего, все в ней осталось так же, как и было несколько часов назад. Сокджин невольно судорожно втягивает в себя воздух. Прошло всего несколько часов, но у него складывается такое ощущение, что минули уже дни.       Он не уверен, что готов открыть эту дверь, но рано или поздно ему придется это сделать, он не сможет избегать этой комнаты, не сможет запечатать и загерметизировать ее, провернуть тот же трюк, что провернул с домом своего наставника. Он уже осознал, насколько губительный и нездоровый это метод преодоления травм и потрясений. Он знает, что это не поможет ему. И он не хочет этого делать, потому что… Он не может так поступить с чем-то, что принадлежит Юнги. Не может, поэтому Сокджин все же пересиливает себя и открывает дверь.       Он как можно тише проворачивает ручку и заходит в комнату, хотя знает, что Чонгук все еще не спит. Обычно Чонгук очень быстро засыпает почти в любом месте и при любых условиях, но Сокджин знает, что сейчас он не сможет этого сделать, однако все равно не может не стараться вести себя потише. В комнате темно, но Сокджин отчетливо видит каштановую макушку Чонгука, что покоится на небольшой подушке на футоне, видит широко раскрытые глаза парня, которыми он смотрит в одну точку прямо перед собой. Приглядевшись внимательнее, Сокджин видит, что Чонгук почти не моргает, а выражение его лица такое отсутствующее, словно в это мгновение мыслями он находится в совершенно другом месте.       Еще не такой уж и поздний вечер, лучи закатного солнца все еще освещают небо, но из-за того, что единственное окно в комнате выходит не на солнечную сторону, они не светят прямо в комнату. Однако даже этого достаточно, чтобы хорошо видеть, что все здесь осталось так же, как Сокджин и оставил утром – кровать разобрана, простыни на ней смяты, одежда валяется на полу еще со вчерашней ночи. И Джину, возможно, было бы стыдно за это перед макнэ, но… у него уже просто не хватает сил на реальное смущение, да и он сомневается в том, что Чонгука может потрясти сейчас что-то сильнее того, что занимает его мысли в это мгновение.       Сокджин глубоко вздыхает, прикрывает за собой дверь и неспешно собирает раскиданную одежду с пола. Это его собственные вещи вперемешку с вещами Юнги, и если последние Сокджин держит в руках дольше необходимого и сворачивает их особенно тщательно и разглаживает с нескрываемой нежностью, он никому об этом не скажет. Не потому что в этом есть что-то постыдное, вовсе нет, просто… это слишком личное.       Он складывает вещи аккуратной стопкой на стул у письменного стола Юнги и проходит к той стороне комнаты, где лежит Чонгук. Парень даже не переоделся и вообще никак не реагирует, когда старший опускается рядом с ним на корточки, чтобы рассмотреть его поближе. Сокджин подозревает, что парня ступор вызван тем, что в этой комнате слишком много… Юнги. Даже Сокджин отчетливо чувствует его присутствие здесь, а для оборотня с более тонкие обонянием и более развитыми органами восприятия, это, скорее всего, ощущается еще ярче. Возможно, это была не такая уж и хорошая идея – позволить Чонгуку ночевать здесь.       Сокджин закусывает губу и быстро моргает, пытаясь подавить дрожь, прошивающую его пальцы. Щелчком он материализует одеяло из воздуха и накрывает им Чонгука. Это действие, кажется, привлекает внимание парнишки в достаточной степени, чтобы он перевел на него взгляд и моргнул в знак узнавания.       - Постарайся поспать, Гук-а, - просит Сокджин, взмахом руки задергивая шторы и погружая комнату в полумрак. – Тебе нужно отдохнуть.       - Тебе это нужно больше, хен. Твои круги под глазами – просто ужас, - глухо выдыхает оборотень, натягивая на себя одеяло и вошкаясь на месте в попытках устроиться поудобнее.       - Йа, даже с ними я великолепен, - хлопая по одеялу примерно в районе бока парня, негодует Сокджин скорее просто по привычке, чем реально возмущаясь. На реальное возмущение у него также нет никаких моральных сил. Дойдя до комнаты, он исчерпал их полностью.       - Как скажешь, хен, - откликается Чонгук, глаза его возвращаются к той же точке, в которую они смотрели неотрывно прежде.       Сокджин со вздохом поднимается на ноги, чувствуя себя таким разбитым и слабым, каким чувствовал прежде, лишь переживая магическое истощение. Сегодня он непреднамеренно потратил много сил, но явно не настолько много, чтобы пребывать в таком состоянии. Хотя… откуда ему знать? За то время, что он находился в почти бессознательном, неадекватном состоянии сегодня утром, он мог потратить гораздо больше магии, чем ему показалось изначально.       Сокджин меняет себе одежду на привычную синюю пижаму с альпаками и забирается в кровать Юнги. Он чувствует себя так странно, когда устраивается на той же стороне кровати, на которой заснул прошлой ночью. Потому что неосознанно оставляет место для Юнги рядом с собой. Ему необязательно делать это, но он все равно не предпринимает попыток сдвинуться ни на миллиметр.       Это странно. Когда он закутывается в одеяло и укладывает голову на подушку, он чувствует себя странно. Потому что другая сторона кровати пуста, потому что он смотрит на подушку Юнги и невольно вспоминает… Это странно, потому что ощущение одновременно и неправильное и такое верное. От подушки Юнги пахнет его цитрусовым шампунем, и Сокджин не выдерживает и проводит рукой по наволочке, хотя в этом жесте нет никакого смысла, совершенно никакого. Все ощущается таким…       Когда он лежит в этой постели у него возникает обманчивое ощущение, что ничего не изменилось, а Юнги просто отошел на время и скоро вернется и вновь свернется клубочком у него под боком или уткнется носом ему в шею, обвивая его талию руками. Но Сокджин знает, знает, что изменилось все. Он знает, что скоро, совсем скоро запах, что остался на этой наволочке выветрится, и в этой комнате больше не останется ничего, что напоминало бы о Юнги. И это так больно, так больно, что Сокджину приходится до побелевших костяшек сжать воротник собственной пижамной рубашки и закусить губу, чтобы не дать яростному, болезненному вою сорваться с губ.       Сокджину необходимо некоторое время, чтобы подавить этот приступ острой и неконтролируемой боли, но он справляется, потому что постоянно напоминает себе, что рядом с ним лежит Чонгук и это было бы жестоко – пугать его своей истерикой. Он с трудом сглатывает и осторожно выдыхает, надеясь, что это действие не разорвет ему легкие. Оно этого не делает, и Джин испытывает почти облегчение. Наверное, легкие ему все еще необходимы. Без них будет сложновато дышать. А для того, чтобы жить нужно дышать, а Сокджину… нужно жить. Даже если в это самое мгновение он не знает как, ему нужно это делать. Ему ведь надо дождаться Юнги, а для этого необходимо быть живым.       - Хен, - неожиданно зовет его Чонгук каким-то сдавленным и жалобным голосом, который мгновенно заставляет Сокджина нахмуриться и повернуться на другой бок, на ту сторону, где рядом с кроватью на полу лежит парень.       - Да?       - Его, в самом деле, нет, не так ли? – голос оборотня становится еще тише и неувереннее, еще жалобнее, еще… беспомощнее. И что-то в этом голосе заставляет волосы на затылке Сокджина зашевелиться. Что-то в этом голосе заставляет Сокджина тоже почувствовать себя беспомощным. – Юнги-хена действительно нет. Я… я не могу в это поверить, хен. Это так… странно.       - Да… я тоже не могу… поверить в это, - с трудом выдавливает из себя Джин, получается какое-то обрывистое нечто, состоящее из судорожных вздохов. Когда Сокджин слышит их, он чувствует, как слезы сами собой подкатывают к его глазам, ему приходится судорожно сглотнуть и уставиться в потолок, чтобы отогнать их.       - Хен, я скучаю по нему. Я хочу, чтобы он вернулся, - Сокджин слышит слезы в голосе Чонгука, слышит его бесконтрольный всхлип и резко выпускает из себя весь воздух, потому что это вновь, в сотый раз за сегодня выкручивает его сердце, выжимая из него всю кровь. Сокджин и не предполагал прежде, что его сердце настолько прочное и может выдержать что-то подобное, но оно все еще, к его удивлению, бьется, так что… возможно, и он сам так сможет рано или поздно ожить. Когда-нибудь.       Сокджин опускает руку, свешивая ее с края кровати, и Чонгук, без слов понимая его, спешно хватается за его руку и благодарно сжимает ее. Джин передает ему немного своей магии через это прикосновение, те ее крохи, в которых все еще осталось утешающее тепло и надежда. Он отдает их все Чонгуку, потому что… ему это нужно, а Сокджин привык давать своим близким и друзьям то, в чем они нуждаются больше всего. В конце концов, ничего сверх этого Сокджин не может сделать для Чонгука. Ничего, кроме этого.       - Да, я тоже очень этого хочу, - выдыхает Сокджин, глядя в потолок и смаргивая слезы, из-за которых все у него перед глазами сейчас расплывается.