stay magic

      Пробуждение настигает его совершенно неожиданно, в первую очередь, потому что Сокджин даже не замечает, что вообще проваливается в забытье. Он просто отключается в какой-то момент, где-то посреди ночи, пока разглядывает ничем не примечательный потолок у себя над головой и прислушивается к размеренному дыханию уставшего от рыданий Чонгука, который, даже заснув, продолжал стискивать руку Джина. Сокджин открывает глаза, ощутив давление чужой ладони на своем лбу и легкое покалывание чужой магии, растекающейся по его телу. Ему приходится поморгать несколько раз, чтобы распознать рядом с собой Чимина, который сидит на краю его кровати, повернувшись к нему вполоборота, и как-то грустно и сосредоточенно смотрит на что-то в углу комнаты. Его маленькая ладонь теплая и мягкая и это самую малость, но нивелирует то неприятное ощущение, что вызывает его магия, которую дар Сокджина предсказуемо встречает настороженно и недовольно.       Видимо, ощутив, что Сокджин проснулся, демон вздрагивает и поспешно поворачивается к нему, задумчивое выражение мгновенно заменяется на нейтральное и немного обеспокоенное, это происходит так быстро, что Джин задается вопросом, не почудилось ли ему то, что он видел секунду назад. Даже зная об умении Чимина сменять маски, Сокджин все равно удивляется каждый раз, как становится свидетелем таких метаморфоз.       Сегодня на Чимине одежда более светлых оттенков, но в ней все еще преобладают меланхолично-серые и пепельные цвета, и Сокджину приходит в голову, что они очень даже хорошо гармонировали бы с огоньками, что иногда появляются в глазах Чимина, выдавая его демоническую натуру. Однако он сомневается, что демон руководствовался именно этими соображениями, подбирая себе наряд. Серебряные серьги и длинная цепочка с маскирующим амулетом, которую, вопреки обыкновению, демон не спрятал под одежду, мягко и как-то печально поблескивают на свету, проникающем в комнату через тонкие щелочки, неплотно прикрытых штор. Все в сегодняшнем образе Чимина отдает печалью и хандрой, и Сокджин невольно, еще даже не проснувшись толком, пропитывается теми же ощущениями, потому что, пусть и с запозданием, но все же вспоминает, почему демон вообще опечален.       Потому что Юнги здесь нет, и все их тонсэны остались с Сокджином, чтобы помочь ему справиться с этим.       И так как Сокджин только проснулся, на короткое, но очень болезненное мгновение он чувствует режущую боль в груди, словно его сердце, только успокоившееся, погрузившееся в блаженное забытье, заново вспоминает все, вспоминает, почему так сильно болело накануне, и все раны, нанесенные ему вчера, открываются вновь, начиная кровоточить и заливая кровью и болью его внутренности. Он переживает это все заново, в ускоренной перемотке ощущая все, что чувствовал вчера. На короткое мгновение это почти невыносимо, это больно, это несправедливо и это страшно. Это ошеломляюще и на короткое мгновение это просто слишком. Слишком много, чтобы он мог с этим справиться.       На короткое мгновение Сокджин хмурится и закрывает глаза, потому что эта боль ослепляет. И он не может не задаться вопросом, будет ли он чувствовать это отныне каждый день? Будет ли он просыпаться каждое утро и вновь постепенно вспоминать, что Юнги нет рядом с ним, и чувствовать все это, или же со временем он настолько привыкнет не забывать, настолько свыкнется с произошедшим, что этот новый факт, эта новая константа в его жизни не будет больше поражать и надламывать Джина изнутри? А если нет, будет ли это осознание каждый раз поражать его так же сильно, как и в первый или сила его боли, ее интенсивность будет постепенно снижаться? Как у человека, практикующего закаливание, постепенно снижается восприимчивость к холоду, снизится ли его ментальный болевой порог, если он будет постоянно чувствовать, как трещит от боли его душа? Или же ему просто будет постоянно больно? Каждый день. И ему не станет лучше, просто он начнет считать эту боль своей новой нормой?       Сокджину бы очень не хотелось, чтобы это произошло, потому что это… будет тяжело. Даже сейчас это тяжело. Он не знает, сможет ли переживать что-то подобное каждый день на протяжении… очень и очень неопределенного периода времени, сможет ли он каждый день открывать глаза и заново проникаться болезненным пониманием, что его любимый демон не с ним. Что Юнги где-то настолько далеко, что Сокджин даже вообразить не может себе это место. Совсем один. Сокджин не знает, достаточно ли он силен для того, чтобы вытерпеть подобную пытку. Он понимает, что должен, что должен быть в состоянии, потому что у него просто нет иного выбора, но все равно… Какой-то малодушной его части очень страшно, страшно, что в один момент его сил может просто не хватить.       Сокджин ведь на самом деле никогда не считал себя сильным человеком, он знает, что ему очень многого не хватает, знает, что у него куча недостатков и слабостей, знает, что многие вещи, даже несмотря на наличие магии, ему просто не по плечу. Сокджин знает, что у него так же, как и у любого, есть свой предел, выше которого он не может прыгнуть. Джин никогда не считал себя храбрым или самоотверженным, он боится многих вещей, не только громких звуков, неожиданностей, неизвестности и прочих мелочей, которых в той или иной степени боятся все. Сильнее всего в этом мире Сокджин боится боли, боится одиночества. Это то, что по-настоящему пугает его, как раз потому, что они очень хорошо знакомы ему, и он отлично знает, что именно они способны сделать с человеком. Что они способны сделать с ним.       Так что, да. Сокджин боится. Он действительно очень сильно боится остаться в этом мире, в этой жизни один. Один наедине со своей болью, раскрошенной душой и беспомощной магией. И он также боится, что именно этот страх, рано или поздно сломает его. Поэтому Сокджин не знает, сможет ли выдержать все это. Сможет ли он просыпаться каждое утро в пустой постели, ходить по пустому дому, сможет ли он жить с опустошенным и покинутым сердцем. Сокджин знает, что он не самый сильный, не самый отважный, не самый стойкий человек в этом мире и даже не близок к этому. Поэтому он боится. Он боится, что ему может просто банально не хватить сил, чтобы дождаться Юнги. Если ему тяжело даже просто просыпаться без него, как же невыносимо ему будет жить без его демона.       - Сокджин ты делаешь себе только хуже такими мыслями, - проговаривает Чимин, который, конечно же, улавливает эмоции Сокджина, наверняка, он прочитывает их как открытую книгу. Его голос напоминает мягкое позвякивание маленьких колокольчиков на ветру, он успокаивает и заставляет Сокджина утомленно выдохнуть, вопреки его воле.       И Сокджин чувствует, как немного, но ему становится легче, когда он сосредотачивается на голосе демона и тепле его маленькой ладошки, что покоится на его лбу. Чужая магия, которая аккуратно, по каплям вливается в его вены, чуть жжется, смешиваясь с его кровью и соприкасаясь с родным даром Сокджина, поэтому, очевидно, что его облегчение вызвано совсем не естественными причинами. Конечно же, это Чимин творит свою демоническую магию, как же иначе. Эмоции Сокджина не могли нормализоваться сами собой, он совсем не в том состоянии, чтобы сделать что-то подобное. Не с самого утра, когда он только-только воспроизвел в голове весь вчерашний день. Но это не сильно волнует мага, честно говоря. До тех пор пока это помогает, не имеет значение, что именно делает Чимин.       Сокджин не уверен внушение это или же демоническая способность Чимина влиять на эмоции окружающих, но он действительно чувствует, как зияющая пустота, наполняющая его душу, начинает гудеть менее ощутимо, как боль в его сердце становится чуть более терпимой, как его беспокойство и страх немного отступают в сторону, переставая быть основными ощущениями, что он способен сейчас воспринимать. И, наверное, только это сейчас и важно. Пусть даже Сокджин отлично понимает, что Чимин вовсе не убирает всю эту боль, не растворяет все эти чувства, никто и ничто не способно сделать нечто подобное. Пусть он и понимает, что магия демона лишь прячет все слишком тяжелые и негативные эмоции подальше от сознания Сокджина, как прячут сладости от детей на самую верхнюю полку шкафа. Но, возможно, этого более чем достаточно. Возможно, этого более чем достаточно, чтобы он мог сейчас подняться с постели и начать жить этот новый день. Иногда нам нужно немного обмана и притворства, чтобы просто продолжать жить. И Чимин, определенно, понимает в этом куда больше, чем кто-либо другой.       - Чимин-а, ты, конечно, без сомнений очарователен, но мне хотелось бы видеть в своей постели совсем другого демона, - произносит Сокджин все еще немного хриплым после сна голосом.       Он не сдерживается и чуть морщится, потому что его магия возмущенно шипит, явно не очень довольная деятельностью магии Чимина, даже несмотря на то, что только благодаря ей, Сокджин сейчас не сворачивается клубком под одеялом и не воет в подушку, как ему очень хотелось сделать пару минут назад, когда он только открыл глаза. Все же его магия такая собственница. Но Сокджин невольно отмечает, что на магию Чимина его дар хоть и реагирует не особо одобрительно, но не так резко и враждебно, как она обычно реагирует на чужую магию. Может все дело в том, что Чимин демон, и природа его магии совсем отличается от той, что наполняет этот мир? На Юнги дар Джина всегда реагировал очень тепло. Его магия полюбила Юнги даже раньше, чем это сделал сам Сокджин.       - Ох, это задевает мои чувства, Сокджин. А ведь только прошлым вечером ты сказал мне, что будешь рад проявить свое гостеприимство, - с притворным сожалением качает головой Чимин, Сокджин приоткрывает глаза, чтобы увидеть, как демон расстроено поджимает губы, вполне правдоподобно изображая расстройство и разочарование. – Эх, я так и знал, что магам нельзя доверять.       - Мое гостеприимство не распространяется на мою спальню, Чимин-а. Я довольно старомодный в этом плане. В нее допускается только ограниченный круг лиц, - невольно усмехается Джин, пусть и получается у него слабо, но он старается, действительно старается.       - Эх, как скучно, - выдыхает демон, неодобрительно покачивая головой. – Неудивительно, что вы с Юнги-хеном начали встречаться. Он такой же скучный в этом отношении.       - О, ты проникал и в его спальню? – и Сокджин, конечно, понимает, что это шутка, но все равно не может избавиться от чуть нервных и беспокойных ноток, что сами собой проскальзывают в его тоне, не может не прищуриться, глядя на демоненка.       Да… что ж, кажется, его магия далеко не сама по себе стала такой собственницей. Она такая, потому что в ее хозяине этого навалом.       Глаза Чимина на мгновение удивленно расширяются, а сам он убирает руку со лба Джина, когда тот поспешно садится в постели, морщась от смущения и неловкости в процессе. Он понимает, что это глупо, конечно, это глупо, но все равно всего на секунду его сердце стискивает это жгучее и неприятное чувство, которое, честно говоря, не так чтобы очень часто ему доводилось испытывать за свою жизнь. Потому что обычно Сокджина не то чтобы можно было назвать ревнивым. Он и сейчас не ревнует, просто ему не особо приятно думать, что у Юнги с Чимином могли бы быть какие-то такие отношения или хотя бы намек на них, хотя разумом он и понимает, что ничего подобного никогда не было. Юнги явно никогда не воспринимал Чимина в подобном ключе. Просто…       Сокджин, отчетливо понимая, что Чимин, конечно же, знает, что именно он почувствовал, горестно стонет и поспешно растирает лицо ладонями, его уши начинают гореть, когда демоненок разражается своим звонким и удивленным смехом, едва не падая с кровати на пол.       - Конечно. Это же первое, что делают демоны, когда начинают с кем-то дружить. Разве ты не знал, Сокджин? - выдыхает Чимин, все еще посмеиваясь и прикрывая рот рукой, глаза его переливаются искренним весельем и превращаются в полумесяцы. Сокджин закрывает глаза и морщит нос, все еще чувствуя себя глупо. Но он позволяет Чимину вволю посмеяться над ним, потому что, можно сказать, он это заслужил. Да и это выражение куда лучше того, что он успел заметить, только проснувшись.       - Йа, не смейся, это нормальная реакция для влюбленного человека. Беспокоиться о таком, - слабо защищается Сокджин, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Он старается игнорировать откровенно просительные нотки, что проскальзывают в его голосе, но Чимин все же демон, а значит, не настолько благороден, чтобы последовать его примеру. Он поспешно придает своему лицу серьезное выражение и с преувеличенной благосклонностью кивает.       - Не волнуйся, Сокджин, у всех есть свои пороки и заинтересованность в наполненности чужих спален – не самый ужасный из них, - утешающе похлопывает он Сокджина по плечу, после чего не выдерживает и вновь коротко посмеивается, когда маг раздраженно цыкает и смущенно морщится в ответ. – Сокджин, хочешь, расскажу тебе один секрет? – отсмеявшись, спрашивает Чимин заговорческим и доверительным тоном, придвигаясь чуть ближе к волшебнику, словно действительно собирается поведать ему большую тайну. Сокджин заинтересованно поднимает голову и немного настороженно смотрит в поблескивающие озорными серебряными искрами темные глаза, но все равно поспешно кивает, потому что тон демона, в самом деле, пробуждает его любопытство. Чимин чуть ерзает, устраиваясь поудобнее и напускает на себя важный вид, прежде чем заговорить. – Честно говоря, это одна из множества вещей, за которые я благодарен Юнги-хену. Я благодарен за то, что он никогда не думал обо мне в таком ключе. Он заботился обо мне и опекал меня, просто потому что хотел мне помочь. В его действиях не было никакого скрытого мотива, и он никогда ничего не просил взамен ни в материальном, ни в… физическом плане. И, поверь мне, Сокджин, для демона это действительно почти противоестественно, - Чимин как-то странно, ломано хихикает, на губах его появляется теплая и мягкая улыбка, которая совсем не соответствует словам, что они произносят, и их довольно тяжелому смыслу.       Сокджин никогда прежде не думал о том, что нечто подобное может где-либо считаться нормальным. Что где-то может быть нормальным – требовать подобного рода оплату за что-либо. И его коробит от одной только мысли, что кто-то мог требовать от Чимина такое, но судя по тому, как спокойно демон говорит об этом, как он искренне восхищается тем, что у Юнги никогда не возникало в голове подобных грязных мыслишек, в демоническом мире это довольно распространенная практика. И хоть у Джина кровь в жилах стынет от этого понимания, но… стоит ли ему в действительности удивляться чему-то такому? Будто в этом мире подобное встречается очень уж редко. И будто он имеет хоть какое-то представление о том, что является нормальным или должно являться нормальным в том другом, демоническом мире, о котором он ровным счетом ничего не знает. Это не так, и все равно... Больше всего его возмущает, что Чимину приходилось, видимо, довольно часто выслушивать такие предложения. Достаточно часто, чтобы начать считать их почти что нормой. И это, именно это делает всю эту ситуацию такой невыносимо неправильной. Ведь… Чимин не заслужил такого к себе отношения. Кажется, кое в чем Тэхен, определенно, прав – Чимин сам не понимает, насколько замечательный и что действительно заслуживает хорошего к себе отношения.       Сокджин не знает, какое именно у него в это мгновение лицо, но, видимо, по нему и тем чувствам, что он испытывает, очень легко угадать ход его мыслей, потому что взгляд Чимина довольно быстро становится печальным, а он сам поспешно отворачивается и немного нервно облизывает губы.       - Как бы то ни было, я рад, что тебе теперь лучше, Сокджин. Изначально я оказался в твоей спальне, потому что ты напугал бедного волчонка и едва не сжег свои простыни.       - Что? Я действительно сделал это? – удивленно вскидывает голову Сокджин, сбитый с толку не только этой новой информацией, но и такой резкой сменой темы.       Очевидно, его реакция, его сочувствие и жалость, что без его разрешения разгорелись в нем, смутили Чимина достаточно сильно, чтобы он поспешил перевести разговор в другое русло. Сокджин не может не чувствовать некоторую вину за это. И хотя в его эмоциях не было ничего плохого и вызваны они были в первую очередь его искренним участием и привязанностью к этому демону, он отлично понимает, что они могли обременить Чимина и, скорее всего, заставили его почувствовать себя неловко и некомфортно. Жалость, какими бы благими стремлениями и мотивами она ни была вызвана, сама по себе довольно тяжела и далеко не каждому хочется на своих плечах нести ее ношу. Сокджин понимает это, поэтому решает сделать то единственное, что, как он считает, может быть лучшим в данной ситуации – оставить эту тему. В конце концов, Чимин добился своей изначальной цели, он очень эффективно переключил внимание Сокджина.       - Видимо, тебе приснился какой-то сон, и твоя магия немного вышла из-под контроля. Мне пришлось чуть подкорректировать твои эмоции, чтобы угомонить ее, - пожимает плечами Чимин, принимая небрежный вид, и Сокджин, возможно, даже поверил бы ему, если бы взгляд его не оставался серьезным и сосредоточенным, пока он внимательно вглядывается в лицо Сокджина, словно пытаясь в его чертах что-то отыскать или увидеть. Это заставляет Джина невольно напрячься, потому что у него возникает довольно неприятное ощущение, будто его разглядывают под микроскопом в этот момент.       Чимин не уточняет, но это и не нужно, чтобы понять, какой именно сон мог присниться Сокджину. Скорее всего, что-то связанное с Юнги. Сокджин его не помнит, не помнит, чтобы ему вообще что-то снилось, но он верит, что Чимин говорит правду, учитывая, в каком подавленном настроении он проснулся изначально, и это еще с корректировкой эмоций от демона. Сокджин закусывает нижнюю губу и комкает в руках одеяло, прислушиваясь к недовольно жужжащей в его венах магии, чья вибрация заставляет кровь в его жилах нагреваться. Поначалу он не обратил на это ощущение внимания, привыкший за последние часы к нестабильности своей магии и к ее непредсказуемому поведению, но сейчас ему приходит в голову, что, возможно, это вызвано ее недавней активностью, а не его общим подавленным состоянием.       Что плохо. Что очень плохо на самом деле. Потому что это ненормально, то, что его магия ведет себя подобным образом, что она так своевольничает и высвобождается без его ведома. Это опасно, и ни один уважающий себя волшебник не должен допускать чего-то подобного. Он может понять вчерашний неконтролируемый взрыв – чувства Сокджина представляли собой такое месиво, он испытывал такой шок и такую боль, что было бы странно, не отреагируй его магия подобным неадекватным образом. Потому что сам Сокджин был максимально противоположен адекватному. Но вот сейчас? Пока он спал? Это… ведь действительно опасно. Магия, особенно без контроля, может быть очень опасна. А что если бы она навредила Чонгуку? Она же не навредила ему?       Сокджин удивленно и немного недоверчиво осматривает собственные ладони, словно вопрошая у них, почему они не остановили его магию, и спешно оглядывает комнату, инспектируя ее на наличие каких-то видимых повреждений, которые его дар мог оставить после себя. Он ведь вчера разнес свою кухню, последнее чего Джину хотелось бы, чтобы спальня Юнги пострадала из-за его несдержанности и неумения себя контролировать. Его магия может разрушать все что угодно, она даже может разрушать его самого изнутри, Сокджин не против, но она не имеет права уничтожать те немногие следы, что Юнги оставил в этом доме после себя. Она просто не имеет на это никакого права. Сокджин уже сейчас чувствует, как едкая и горькая злость наполняет его, когда он думает, что его дар, мог сделать что-то такое, мог хоть как-то навредить его воспоминаниям о Юнги.       - Не беспокойся, Сокджин, все в порядке. Никто не пострадал, Чонгук просто перепугался, когда проснулся и увидел повсюду искры и огоньки и не смог тебя разбудить, - спешно заверяет его Чимин, придавая лицу самое мягкое выражение из своего многочисленного арсенала масок, стараясь успокоить его.       Сокджин все же досадливо хмурится, но уже ощущает некоторое облегчение. Если его магия не была агрессивно настроена… Тогда почему она… Он медленно выдыхает, сжимает и разжимает руки в кулаки, прислушиваясь к своим ощущениям и затаившейся, словно испугавшейся его вспышки негодования магии, что беспокойно спряталась в его венах, осела в легких и свернулась клубочком под самым сердцем, в том месте, где прежде так надежно и утешающе грела его магия Юнги.       - Твоя магия не пыталась ничего уничтожить, она просто… горевала, - последнее слово явно дается Чимину с большим трудом, взгляд его становится очень печальным, а уголки губ скорбно опускаются. Демон поспешно отворачивается и каким-то странным, изломанным движением откидывает светлую челку со лба.       Сокджин судорожно сглатывает подкатившую к сердцу боль и закусывает губу, ему требуется минута, чтобы немного взять себя в руки, потому что некоторое время он не может дышать, не может заставить себя сделать вдох, сколько бы мысленно ни повторял самому себе, что он должен это сделать.       Вот оно, значит, как. Горевала.       Оглядываясь вокруг, Сокджин понимает, почему его магия могла так себя повести. В этой комнате и в кабинете присутствие Юнги ощущается сильнее всего в доме. Здесь до сих пор отчетливо можно уловить отзвуки его магии, ее мельчайшие крупицы, благодаря которым Сокджин, скорее всего, и смог так спокойно заснуть этой ночью, благодаря которым до сих пор, лежа на этих простынях, мог обманывать себя и убеждать, будто ничего не изменилось, и эта спальня не осталась без своего хозяина.       После кончины волшебника, места, что долгое время пропитывались и насыщались его магией, места, где он находится и колдовал чаще и больше всего, еще довольно продолжительное время сохраняют в себе следы этого волшебства. Потому что волшебные существа, даже если ненамеренно, всегда оставляют что-либо после себя. Какой-то след, отголосок личной магии, отпечаток присутствия. Однако с демонами ситуация совершенно иная. Их магия не принадлежит этому миру, поэтому развеивается гораздо быстрее, чем любое другое волшебство. Так что Сокджин даже слишком хорошо осознает, что совсем скоро, в самое ближайшее время последние волшебные доказательства пребывания Юнги в его доме испарятся, смешаются с магическим фоном его квартиры, как дым постепенно смешивает с воздухом и растворяется в нем, распадаясь на отдельные молекулы и частицы.       Сокджин знает это, он чувствует, как это происходит буквально в эту самую секунду, чувствует, как крупинки магии Юнги распадаются и медленно, но неминуемо исчезают, превращая эту спальню в самую обычную, ничем не примечательную комнату. Сокджин чувствует это и отчетливо осознает, что никак не может остановить этот процесс, никак не может помешать этому миру забрать себе магию Юнги, помешать отнять у него это иллюзорное ощущение присутствия рядом Юнги. Джин мог бы запечатать это место магией, мог бы загерметизировать это место, как он поступил с домом наставника в свое время… мог бы, но тогда, он закрыл бы для себя доступ в эту комнату, он не смог бы больше войти в нее, а Джин… не хочет этого. Он не хочет этого.       Так что да, теперь, когда он думает об этом с магической перспективы, он понимает, почему его магия сделала то, что сделала. Он понимает, почему она горевала. Потому что она тоже потеряла Юнги, и в отличие от Сокджина, который может не сосредотачиваться на этом, отвлекаться на посторонние мысли и действия, она вынуждена была ощущать, как с каждым мгновением магия Юнги покидает этот мир, и это… Если бы у магии, у этой бестелесной и бесформенной силы было собственное сознание, было собственное сердце, оно, наверняка, разрывалось бы от боли все больше и больше с каждым мгновением, проведенным в этой комнате.       Да, кажется, Сокджин может понять свою магию. Он может понять ее боль, потому что… это ведь и его собственная боль тоже. Магия – неотъемлемая и одна из важнейших частей его существа, и если все в Сокджине сейчас переполнено болью и тоской, если все в нем трещит и рвется, если он до сих пор ощущает себя так, будто находится в каком-то слишком реалистичном и жестоком кошмаре, от которого все никак не может проснуться, то неудивительно, что его магия также переполнена этими эмоциям. В конце концов, магия всегда в той или иной форме выражает лишь желания, намерения и чувства своего хозяина. Только их. А значит, она не сделала бы ничего, что не соответствовало бы чувствам Сокджина. Чувствам, которым он, возможно, намеренно не давал выхода, которые удерживал в себе, не позволяя вылиться в этот мир, боясь того, что, выразив их, в полной мере осознает, насколько ему в действительности больно, насколько ему плохо, как ему невыносимо.       Сокджин невольно чувствует, как его злость, его негодование стремительно перегорают, осыпаясь пеплом сожаления и вины, что пронизывают все его существо. Он чувствует себя виноватым перед своей магией, виноватым за то, что хотя бы на мгновение поверил, будто она смогла бы навредить чему-то, что сохранило на себе след волшебства Юнги. Он должен был понимать, что она любит Юнги ничуть не меньше, чем сам Сокджин, поэтому она никогда бы так не поступила. Просто…       Сокджину так плохо и непривычно быть без Юнги, что ему приходится постоянно напоминать себе, что он не единственный, кто чувствует все это. Что он не единственный, кому плохо и тяжело. Просто иногда ему очень сложно поверить, что это не так. Джин сомневается, что кто-то в состоянии испытывать нечто хоть отдаленно похожее на то, что испытывает он, просто потому что его боль не сравнима с переживаниями его тонсэнов или любого, кто знал Юнги, из-за тех отношений и чувств, что их связывают с Юнги, так что только его собственная магия в действительности может понять, через что он сейчас проходит. Только она одна, потому что такова ее природа – разделять с ним его боль, его счастье и его горе. Таково ее предназначение – всегда быть с ним, всегда защищать и поддерживать его. И за одно это Сокджин должен быть ей благодарен. Из-за одного этого ему стоит больше ей доверять. Ей и самому себе, если уж на то пошло.       Джин невольно вздрагивает, когда чувствует, как несмелым, но заботливым теплом прокатывается по его телу родная магия, накрывая его, словно тонким пледом, обогревающими чарами, и поначалу Сокджин не понимает, зачем она это делает, но затем опускает глаза на свои искривленные пальцы и видит, что они, так же, как и его руки, мелко подрагивают. Ох, вот оно что. Он и не заметил. Вчера он сам и его магия были в таком раздрае, в таком ужасном состоянии, и они все еще очень далеки от нормы, но все равно… его магия пытается заботиться о нем. Словно извиняясь за вчерашнее. И Сокджин чувствует себя таким… виноватым и опустошенным, что ему с большим трудом удается подавить накатившие на глаза слезы, потому что ему не хочется рыдать с самого утра, не хочется заставлять его тонсэнов волноваться за себя еще больше, не хочет плакать перед Чимином, которому и самому нелегко… Ему просто не хочется сейчас ломаться. Потому что у него есть подозрение, что, сломавшись один раз, он уже не сможет собрать себя воедино.       Поэтому он поспешно сжимает руки в кулаки, но это, конечно же, не сильно помогает ему привести мысли и эмоции в порядок. Мало что вообще может помочь, когда ощущаешь себя так, будто весь твой мир разваливается на части. И Сокджин понимает, что это совсем не так, что из его жизни была вырвана лишь одна конкретная часть, но… это была невероятно важная часть, и он просто не может не чувствовать себя так, будто без нее он больше не может быть самим собой. Больше не может быть цельным, не может быть тем Ким Сокджином, каким он был с Юнги. Тот Сокджин был действительно, по-настоящему счастлив. Тот человек был лучше и добрее, того Ким Сокджина, который не знал Юнги. Тому Сокджину хотелось любить, хотелось дарить свою любовь, и Джин не знает, сможет ли быть тем человеком без Юнги. Он не знает, есть ли у него силы быть таким человеком без Юнги, потому что Юнги всегда, даже особо не стараясь и оставаясь просто самим собой, помогал Сокджину верить во многие вещи, в которые в одиночку ему было слишком сложно верить.       Его магия уже настойчивее обогревает Джина, золотыми искрами слетает с кончиков его пальцев и обвивается вокруг запястий, словно уговаривая прекратить думать об этом, прекратить изводить себя этими мыслями. И Сокджин чувствует солоноватую печаль в каждом ее действии, в ее теплых, но слабых объятиях. По ощущениям это напоминает ему вставшие комом в горле слезы - такое же тягостное и неприятное чувство. Кажется, только сегодня его магия, наконец, в полной мере поняла, что они не могут вернуть Юнги. Только почувствовав, как исчезает его магия, она осознала это в полной мере, и Сокджину невольно становится ее жаль, жаль, что ей пришлось убедиться в этом именно таким образом.       Сокджин судорожно выдыхает из легких весь воздух и поспешно встряхивает головой, прежде чем повернуться к Чимину, который все это время очень тактично и терпеливо не комментировал калейдоскопом сменяющиеся эмоции, что мелькали в сознании Сокджина, и просто ждал, пока Джин не будет готов продолжить их разговор. Чимин настолько вежлив и учтив, что даже не дает сочувствию и жалости как-либо отразиться на своем лице и смотрит на Сокджина с таким выражением, словно ничего такого особенного и не происходит, и маг только что не пережил что-то вроде мини-кризиса на его глазах. Сокджин в очередной раз поражается актерским способностям Чимина и его невероятной эмоциональной осознанности, когда дело касается не его самого, а кого-то другого.        - Прости, Чимин-а. Я заставил тебя возиться со мной с самого утра, - виновато проговаривает Сокджин и выдыхает из себя пару рванных, ломаных смешков, которые не имеют ничего общего с весельем, это просто воздух, который вырывается из его легких неравномерными толчками.       - О, не переживай, Сокджин. Это даже и близко было не самое плохое утро, которое выпадало на мою долю. Поверь мне, ему далеко даже до первой сотки, - небрежно отмахивается демон и осторожно прикасается на короткое мгновение к запястью Сокджина. Джин, честно говоря, не успевает заметить, что именно демон делает, как тот уже отпускает его руку и невозмутимо улыбается Сокджину. Но что бы это ни было за действие или заклинание, оно, кажется, оставляет Чимина более чем удовлетворенным, потому что из взгляда его пропадают всполохи серебряных огней, а поза становится куда расслабленнее. – И я уверен твои друзья придерживаются похожего мнения. Они просто были очень обеспокоенны твоим состоянием, никто из них и не думал жаловаться на прерванный сон.       - Аххх, Чонгук, скорее всего, так сильно напугался, - закрывая глаза и тяжко вздыхая, проговаривает Сокджин с неподдельным сожалением в голосе. Все-таки Чонгук еще не до конца отошел от вчерашней новости, Сокджин не хотел показывать ему, что исчезновение Юнги переживается им не менее тяжело, потому что это заставило бы оборотня беспокоиться еще и за него. Магия в груди Джина виновато ежится, но сейчас, когда она уже натворила дел, для сожалений вроде как поздновато. – Странно, что они все не толпятся сейчас у этой постели, - покачивает головой маг, он шутит, но Чимин совершенно не меняется в лице и просто спокойно поводит плечами, что заставляет кривую полуулыбку Сокджина заметно потускнеть.        - О, они толпились, еще как толпились. Мне пришлось чуть ли не с боем выпроваживать их из комнаты. Некоторые охотники и оборотни, оказывается, на удивление упрямы, - сообщает Чимин доверительным тоном, однако спустя мгновение уголки его губ трогает мягкая и явно невольная улыбка. – Они сейчас сидят в гостиной и ждут, когда ты проснешься, хотя и делают вид, что занимаются своими делами. У тебя действительно хорошие друзья, Сокджин. Они очень тебя любят. Неудивительно, что Юнги-хену так нравилось здесь находиться, - последние слова произносятся им немного тише и гораздо печальнее остальной фразы, и только это и грустный блеск в глазах демона выдает то, настолько тоскливые мысли посещают его светлую и очаровательную головку в это мгновение.       - Он… он говорил, что ему здесь нравилось? – Сокджин не знает, почему его голос неожиданно становится таким хриплым или почему он начинает говорить так же тихо, как и Чимин, словно они обсуждают что-то секретное. Словно говорить о Юнги теперь можно только шепотом.       - Нет. Юнги-хен не часто говорит о вещах, которые ему нравятся, - как-то немного нервно поводит плечами демон, словно ему на мгновение или два становится холодно. Сокджину уже кажется, что Чимин вот-вот по привычке начнет теребить манжеты своей рубашки и натягивать их пониже на костяшки, но демон не делает этого. Видимо, этот разговор хоть и причиняет ему дискомфорт, но не настолько сильный. – Но… ты же знаешь, Сокджин, с моими способностями иногда мне и не обязательно задавать вопросы. К тому же… обычно Юнги-хен не скрывает, если ему что-то или кто-то нравится.       Сокджин чувствует себя странно после этих слов, на самом деле. Ему всегда нравилось думать, что Юнги достаточно уютно и спокойно в этом месте, чтобы он мог назвать его своим домом. Сокджину всегда, пожалуй, с самого первого дня, хотелось, чтобы его квартира стала для Юнги именно домом, а не просто временным пристанищем. Он очень наделся, что со временем ему удалось этого добиться. И в последние недели он почти уверился в этом. Однако сейчас, когда он получает подтверждение от Чимина, он не знает, как именно себя чувствует.       С одной стороны он рад, очень рад, потому что когда у тебя есть дом, когда есть, куда возвращаться, ты прикладываешь гораздо больше сил, чтобы вернуться в это дорогое тебе место, и это может стать дополнительной мотивацией для Юнги. Но с другой… это больно. Потому что это означает, что у Юнги отняли его дом, вырвали из того места, где ему было комфортно, где он чувствовал себя в безопасности, где он… был счастлив, где у него была любящая его семья, и это… это больно. Осознавать все это больно. Потому что все произошедшее несправедливо.       Но несправедливо оно в первую очередь по отношению к самому Юнги. Сокджин постоянно думает о том, как все это неправильно по отношению к нему и ко всем, кто остался здесь ждать Юнги, но… если так подумать, Юнги в этой ситуации потерял больше, чем кто-либо из них сможет себе хотя бы вообразить. Он пожертвовал всем, и на фоне этого собственные переживания, собственная боль кажутся Сокджину такими незначительными и мелочными, такими несущественными.       Это даже пугает, действительно пугает – как далеко Юнги готов зайти, только ради того, что защитить то, что ему дорого. Это пугает, не потому что Юнги, оказывается, может быть безрассуднее и решительнее, чем Сокджин мог себе представить, это пугает, потому что наглядно демонстрирует, насколько сильна и всеобъемлюща, насколько бескомпромиссна и могущественна может быть любовь Юнги и его вера в нее и в себя. Это пугает, потому что Сокджин не знает, смог бы он поступить также, окажись он на месте Юнги. В конце концов, Сокджин никогда не был специалистом в принятии сложных решений.       Когда Джин думает об этом, ему невольно начинает казаться, что он просто недостоин какого-то настолько удивительного и невероятного, как Юнги. А затем он думает еще, и приходит к выводу, что, как бы эгоистично, как бы слабовольно и самонадеянно это не было с его стороны, он не может, просто не может не ждать какого-то настолько волшебного и исключительного, не может не любить его всем своим существом. Неважно достоин ли он в действительности Юнги. Это действительно уже совершенно не важно.       В любом случае, Сокджин будет ждать своего демона и будет его любить, он знает это, до конца своей магической жизни. Не потому что Сокджин так уверен в себе и в неизменности своих чувств. Просто он знает, что для него это будет невозможно – перестать любить Юнги. Невозможно так же, как невозможно силой мысли заставить свое сердце не биться.       - В таком случае, нам нужно сделать все, что в наших силах, чтобы помочь ему быстрее вернуться. Быстрее вернуться туда, где ему так нравилось и где его ждут, - медленно проговаривает Сокджин, выдавливая из себя неживую улыбку, которая наверняка смотрится довольно жалко, но Чимин вновь проявляет чудеса чуткости и лишь грустно улыбается ему в ответ и согласно кивает, ничего не говоря. Порой Сокджин действительно думает, что Чимин, каким бы демоненком он ни был, все же в душе является самым настоящим ангелом, соответствуя своему ангелоподобному внешнему виду больше, чем желает показать.       Сокджин невольно вздрагивает, когда в дверь комнаты негромко, но настойчиво стучат, а затем, не дожидаясь ответа, открывают ее, и в образовавшемся дверном проеме появляется кудрявая макушка Тэхена. Поначалу провидец осторожно заглядывает в комнату, но когда видит вполне себе бодрствующего Джина, глаза его на мгновение расширяются. Он спешно окидывает взглядом своего хена, и, только после этого короткого осмотра, на лице его появляется полная облегчения квадратная улыбка.       - Ох, хен, ты проснулся, - выдыхает парень, и Сокджин отчетливо слышит какой-то шум и звон за его спиной, на который Тэхен совершенно невозмутимо не обращает внимания, будто и вовсе не замечает, что что-то произошло, хотя не услышать это было невозможно. Джин встревожено хмурится, начиная переживать за сохранность своей квартиры.       - Сокджин-хен проснулся? Он в порядке? – тут же раздается обеспокоенный голос Чонгука, судя по характерному топоту, оборотень добирается до двери спальни в максимально короткий срок. – Я же могу зайти? – спрашивает он, видимо, дергая Тэхена за рукав его серой толстовки, по крайней мере, иной причины, почему бы провидец мог начать так странно раскачиваться из стороны в сторону он не видит. – Чимин-хен, я же могу зайти? – кричит он из-за двери.       - Хен? С каких пор… – озадаченно поднимает бровь Чимин, но его прерывает раздающийся из гостиной требовательный голос Хосока, в котором прорезаются так редко слышимые ими командные нотки.       - Чон Чонгук! Вернись сюда и поставь на место журнальный столик, который ты перевернул! Или ты хочешь, чтобы Сокджин-хен это делал?       - Я… Ну, Хоби-хен! Я хочу сначала убедиться, что Джин-хен в порядке, – канючит Чонгук, совсем уж по-детски. Джин хоть и не видит его лица, но может очень живо представить, как он в это мгновение возмущенно выпячивает нижнюю губу и строит щенячьи глазки. И если на Сокджина это, может, еще и сработало бы, то Хосока, когда он серьезно настроен, такие уловки не в силах разжалобить.       - Чонгук, ты не можешь переворачивать столы в чужом доме. Сокджин-хен подождет тебя десять секунд, он никуда не денется, - непреклонно припечатывает охотник, после чего Чонгук тяжко вздыхает и, судя по звукам, возвращается в гостиную.       Тэхен усмехается себе под нос и качает головой, глядя ему вслед, прежде чем, наконец, войти в спальню. Он осторожненько усаживается на край кровати рядом с Чимином и обменивается с ним быстрыми взглядами, благодаря которым, видимо, узнает все, что ему необходимо было знать о состоянии Сокджина. Джин видит, как на мгновение провидец хмурит густые брови, но буквально тут же выражение его лица разглаживается и он улыбается старшему уголками губ. Он делает пару пасов рукой в воздухе и материализует темно-зеленую кружку, которую аккуратно, чтобы не расплескать ее содержимое, протягивает Сокджину.       - Ты заставил Чонгука поволноваться, хен, - мягко пеняет он Джину, намеренно смягчая и понижая свой голос до теплого, согревающего баритона, как делает обычно всегда, когда пытается кого-то утешить.       Сокджин принимает кружку из его рук и с любопытством изучает ее содержимое. Похоже на обычный черный чай, однако, чуть принюхавшись, он сразу же узнает характерный запах успокаивающего зелья. Этот цитрусовый аромат, он ни с чем не смог бы спутать, на наволочке Юнги все еще остался такой же запах, едва ощутимый, но все же. Джин не хочет пить это разбавленное чаем зелье, но он понимает, что всем будет гораздо спокойнее, если он все же сделает это, а ему так вообще в буквальном смысле станет спокойнее. Так что он делает небольшой глоток, чуть морщится, ощущая медовую сладость на языке, после чего щурится и с подозрением глядит на Тэхена.       - Только Чонгука? Йа, я твой любимый хен, Тэхен-а, ты тоже должен был волноваться за меня, - укоризненно качает головой Сокджин и неодобрительно прицыкивает для пущего эффекта. Тэхен моргает и недоуменно склоняет голову к плечу, словно действительно не понимая сути этой претензии.       - О, я был уверен, что Чимин-и поможет тебе, он ведь невероятно хорош в ментальной магии, поэтому я и не волновался, хен, - спокойно, будто объект его похвалы вовсе не находится в нескольких сантиметрах от него, отвечает Тэхен. Щеки Чимина предсказуемо розовеют, а сам он смущенно отворачивается, однако Сокджин видит, как польщено подпрыгивают уголки его губ в улыбке, которую он явно пытается подавить.       - Йааа, я только проснулся, а вы уже флиртуете передо мной. Дайте мне хоть выпить мое успокоительное и умыться, - притворно возмущается Сокджин, отхлебывая еще немного из кружки и с трудом сдерживаясь, чтобы не скривиться.       Он действительно всей своей душой ненавидит это зелье, потому что оно вроде как должно его успокаивать, но лишь напоминает ему о тех, кого он потерял, начиная от яркого цитрусового аромата и заканчивая медовым привкусом с пряными нотками корицы. Это убойная комбинация из воспоминаний не очень-то способствует успокоению, но благо в зелье есть магия, так что свои свойства оно в любом случае выполняет, наполняя сознание и вены Сокджина искусственным, фальшивым спокойствием и умиротворением, что, он отлично знает это, развеются через час или два. Одно то, что он способен сейчас шутить и вести диалог в более-менее привычной для себя манере, свидетельствует о чудодейственной силе этого настоя.       - Хорошо, хен, я учту твои пожелания. В следующий раз, когда я захочу пофлиртовать с тем, кто мне нравится, я приму во внимание время и место, - со всей серьезностью, на которую только способен, кивает Тэхен и по его выражению лица действительно не понятно, шутит он или, в самом деле, принимает эту информацию к сведению. Чимин рядом с ним глухо покашливает, но уже через мгновение гордо задирает подбородок и поворачивает к ним очаровательно порозовевшее лицо.       - Ох, уверен, Сокджин сумеет как-нибудь справиться с чужим флиртом. В конце концов, их же с Юнги-хеном все терпят, - поводит он плечами, и Сокджин невольно изумленно поднимает брови, потому что… это только что прозвучало как полноценное… подтверждение? Джин расширившимися глазами смотрит то на своего тонсэна, то на демона, но оба парня сохраняют невозмутимые лица, и, помимо легкого румянца на щеках Чимина, ничто больше не говорит о том, что сложившаяся ситуация как-то их смущает, что озадачивает и распаляет любопытство Сокджина еще больше.       - Они почти женаты, Чимин-а, так что там особо и смотреть-то не на что, - небрежно проговаривает Тэхен, на что Сокджин просто не может не ответить. Он даже забывает, что только что был очень заинтересован в том, как именно ненавязчиво выведать у этих двоих, не начали ли они ненароком встречаться, пока он спал, или же просто поддерживают шутку, и он рано радуется.       - Йа! Вообще-то мы с Юнги очень страстная пара, чтобы вы знали! – возмущается он, и негодующе всплескивает рукой, когда Тэхен на это просто равнодушно кивает, и не думая делать вид, будто слушает его, а Чимин откровенно скептично фыркает.       - Ты буквально несколько минут назад рассказывал какой ты старомодный в плане секса, Сокджин.       - В его возрасте это и неудивительно, - поддакивает провидец, за что заслуженно, по мнению Сокджина, получает по голове подушкой.       - Йа! Ким Тэхен! Побольше уважения к старшим.       - Кстати, хен, я ведь не просто так зашел, - будто только в этот момент вспомнив о причине своего визита, проговаривает Тэхен. Он опускает руку, которую поднял, чтобы выставить защитное поле вокруг себя и защититься от не особо и сильных атак Сокджина, и весь подбирается, что заставляет и старшего мага опустить подушку и серьезно нахмуриться. – Я хотел проверить, не проснулся ли ты, потому что Ким Соджун уже полчаса как сидит в твоей мастерской.       - Чего? Какого… черта ему нужно? – растерянно спрашивает Сокджин, окончательно теряясь, потому что меньше всего на свете он ожидал подобного ответа.       Да, вчера Соджун приходил к нему, но Сокджин думал, что уже более чем красноречиво выразил свою позицию, проигнорировав его требование явиться к нему в резиденцию. Джин был уверен, что Соджун посчитает ниже своего достоинства вновь напрягать его своим визитом. На самом деле, он очень на это рассчитывал, потому что пусть он и не знает, зачем именно понадобился действующему главе магической общины, он может довольно живо представить себе, как именно будет протекать их разговор и чем именно он закончится. Ведь у Сокджина нет ни малейшего желания как-либо помогать этому человеку.       Когда-то давно, в самые первые годы своего изгнания из общины, когда Сокджин добровольно заключил себя в одинокую, удаленную от людей и мира хижину на берегу моря, когда у него не было дома, не было больше друзей и не было семьи, он действительно хотел поговорить с Соджуном. Отчасти Джин всегда понимал, почему бывший друг поступил так, как поступил, отчасти Джин даже не был сильно удивлен подобным поступком, потому что он видел, как и в какую сторону изменился Соджун, просто не хотел этого признавать, поэтому он испытывал желание не столько понять, сколько просто дать этому человеку высказаться. Когда-то Сокджину хотелось услышать, как именно Соджун оправдывается перед самим собой. Сокджину было интересно послушать это.       Но с тех пор прошли годы, и сейчас его уже не интересует что-то подобное. Сейчас это уже не важно. Потому что Сокджин давно отпустил эту ситуацию, давно отказался от магической общины и всего, что с ней связано и что являлось прежде важной частью его жизни. Сейчас его жизнь сосредоточена на совершенно других вещах, вокруг людей и существ, что не похожи на тех, кто отверг и отвернулся от него. Так что это неважно. А значит, что бы ни привело сейчас Соджуна в его дом, это не может быть для Сокджина хоть сколько-нибудь значимым.       Однако Сокджин не может отрицать, что ему становится, вопреки его желанию, банально любопытно узнать, что же настолько сильно обеспокоило Соджуна, что он продолжает настойчиво заявляться к Джину. Зная этого человека, Сокджин предполагает, что такое упрямство может быть связано только с тревогой Соджуна, которая может быть вызвана непрочностью его нынешнего положения и неопределенностью ситуации в общине. Соджун не лидер и не руководитель по натуре, за прошедшие годы он научился неплохо делать вид, что является кем-то из них, но все, имеющие хоть какое-то отношение к магическому миру Сеула, понимают, что он не способен в действительности возглавить общину. Даже сам Соджун должен это понимать. Но в таком случае, если дело, в самом деле, в этом, Джин тем более не представляет, чем он может помочь в данной ситуации.       Но в чем бы ни было дело, очевидно, что раз Соджун настроен так решительно - лучше как можно быстрее разобраться с ним, чтобы больше не приходилось терпеть его общество и страдать от подобных его наглых визитов без предупреждения. Сокджин тяжело вздыхает и, не скрывая своего недовольства и раздражения, потирает глаза. У него начинает болеть голова от одной только мысли, что ему придется прямо сейчас, еще толком не проснувшись, разбираться со всем этим.       - Может, стоит его выставить? Это же все-таки твой дом, хен, ты не обязан с ним говорить, тем более, если он даже не удосужился хотя бы заранее уведомить тебя о своем приходе, - с некоторым сомнением, но по большей части сочувствующе проговаривает Тэхен, принимаясь выводить утешающие круги на широкой спине Сокджина.       - Что-то мне подсказывает, что Ким Соджун не из тех, кто понимает, когда его обществу не рады. Он явно почему-то думает, что имеет полное право вести себя подобным образом и что Сокджин обязан терпеть его выходки. Скорее всего, он будет приходить до тех пор, пока кто-нибудь не съездит ему пару раз по лицу, - небрежно говорит Чимин. Сокджин невольно усмехается, когда представляет себе эту картину.       - Предлагаешь мне избить Главного мага Сеула, Чимин-а? – открывая глаза, интересуется Сокджина, глядя на демона, который невозмутимо пожимает плечами.       - А что он сделает? Побежит жаловаться Ан Хёвону? Не думаю, что тот сможет ему теперь помочь, – скептично выгибает демоненок бровь. И честно говоря… Сокджин не находится с ответом, потому что в словах Чимина есть очень большая доля правды.       - Ладно, видимо, придется все же с ним встретиться, - угрюмо выдыхает Сокджин.       И он хочет сказать что-то еще, но не успевает, потому что именно в этот момент в комнату вбегает встревоженный Чонгук, который тут же плюхается на кровать рядом с Сокджином, едва не ломая ее, и принимается пристально и дотошно осматривать его. У Сокджина уходит несколько минут на то, чтобы успокоить парня и заверить, что он в порядке, прежде чем глаза оборотня перестают напоминать испуганного олененка. Вскоре в комнату заглядывает Намджун и принимается мучить Джина вопросами о его самочувствии, пока Хосок не начинает настойчиво звать всех завтракать, насколько Сокджин понимает, сегодня за приготовление еды, а точнее ее материализацию, отвечал Тэхен, и она уже как полчаса стоит нетронутая на столе.       - Ну, раз Соджун ждет уже полчаса, он может подождать еще немного, - заключает Сокджин, поднимаясь с постели. Он совершенно не испытывает мук совести из-за того, что заставляет своего «гостя» ждать. Сложно беспокоиться из-за того, что причиняешь кому-то неудобства, если этот кто-то наглядно продемонстрировал, что ему самому глубоко плевать на твои удобства и он совершенно не намерен с ними считаться.

***

      Отчасти Сокджин надеется, что Соджун поймет намек и уйдет сам, устав ждать, когда ему уделят время, и взбесившись из-за такого очевидного пренебрежения к своей персоне. Насколько Сокджин понял по их последним встречам, Соджуну более чем свойственно такое поведение. Поэтому, когда Джин все же спускается на первый этаж, после того, как умылся и позавтракал в компании все еще грустных, но уже чуть оживших после вчерашнего друзей, он тяжело вздыхает и раздраженно качает головой, ощущая присутствие чужой магии в своей мастерской. Само по себе неприятно, когда в твой дом без приглашения приходят личности, которых ты не желаешь видеть, но еще более раздражающе, если они при этом оккупируют твое рабочее пространство. Не то чтобы у Сокджина было припрятано там множество секретов, но, будучи магом, он просто не может спокойно воспринимать вторжение в его личную мастерскую, где он чаще всего колдует и создает свои зелья и обереги. Каждый волшебник волей-неволей считает такое место особенным, потому что именно здесь он проводит больше всего времени и здесь он творит и совершенствуется. И да, некоторые маги в таких местах хранят свои секреты, поэтому нахождение в нем другого мага, не может не напрягать.       Так что это, мягко говоря, грубо со стороны Соджуна – не только без разрешения заявляться в дом Сокджина, но и переступать порог его мастерской, отлично зная, насколько для Джина, как для зельевара, важно это место. Нет, ничего удивительного в том, что Джин уже заранее, до начала самого разговора очень раздражен и совсем не настроен на продуктивный диалог. Хотя он признает, что не может быть объективен в этом плане, в конце концов, сколько бы он ни утверждал, что давно оставил в прошлом ту ситуацию, которая сделала их бывшими друзьями и навсегда развела в разные стороны их судьбы, Сокджин не думает, что это на сто процентов правда. Потому что он просто не может не испытывать электризующего кровь напряжения и раздражения каждый раз, когда он сталкивается с этим человеком.       Возможно, какая-то часть Сокджина никогда не сможет оставить произошедшее между ними, потому что Джин не может ни простить, ни забыть того, как Соджун использовал против него информацию, которую Сокджин доверил ему в момент уязвимости и слабости. Дело даже не в предательстве, не в том, что Соджун буквально разрушил его жизнь, ради собственного благосостояния, дело в подорванном доверии, дело в том, что он втянул во все это наставника Джина, отлично зная, как много этот волшебник значил для него. И какая-то часть Сокджина никогда не сможет забыть этого Соджуну и не сможет перестать презирать его за это.       Когда он заходит в мастерскую, Соджун, разглядывавший до этого момента оборудование для приготовления зелий, которым заставлены несколько столов в этой комнате, поднимает голову и, увидев его, тут же недовольно и возмущенно хмурится, прежде чем выпрямиться и окинуть хозяина дома испытывающим и высокомерным взглядом. Словно он глубоко оскорблен таким пренебрежением правилами гостеприимства, которое демонстрирует Сокджин, заставляя его так долго ждать и не оказывая своему гостю должного внимания. Джин отстранено думает про себя, что вроде как не заставлял никого врываться в свой дом и ждать себя, но Соджун приноровился за последние десятилетия, проведенные в должности, вести себя самонадеянно, поэтому мог действительно думать, что само его присутствие – уже особенное событие для любого.       Сокджин поспешно оглядывает мага, скользит взглядом по чересчур дорогому, плотно обтягивающему поджарую фигуру костюму-тройке, рассматривает с мгновение ярко блестящие изумрудные запонки, камни в которых переливаются магией, замечает чуть растрепанную и неидеально уложенную прическу мужчины и нетерпение, искажающее черты его немного чересчур вытянутого лица. Соджун старается этого не показывать, но по тому, как он то и дело одергивает полы своего жилета и прикасается длинными пальцами к запонкам, словно пытаясь вытянуть из них не только магические силы, но и немного смелости и решительности, видно, что он нервничает и чувствует себя не в своей тарелке. Он напускает на себя гордый и высокомерный вид, поджимает губы и старается прямо смотреть на Сокджина, не избегая его взгляда, но Джин видит перед собой в это мгновение только того маленького юного волшебника, с которым он когда-то очень давно дружил. Сейчас Соджун напоминает того самого мальчика, который до ужаса боялся своего строгого и скорого на наказания учителя, но старался не показывать этого, потому что знал – увидев страх на его лице, наставник разозлился бы только больше. Даже несмотря на то, что учителя Соджуна давно нет в живых, а сам он уже взрослый человек, в критических ситуация его манера поведения осталась все той же, что и в детстве. Вероятно, какие-то вещи в нас все же никогда не меняются, как бы сильно ни менялись мы сами.       Сокджин морщится и все-таки устало цыкает себе под нос. Черт, Соджун действительно пришел, чтобы о чем-то его попросить. Только этим можно объяснить это его выражение. Джин чувствует, как подступающая головная боль, уже начинает сверлить ему затылок.       - У меня дежавю. Кажется, тебе не особо знакомо значение понятия «частная собственность», Соджун, раз ты постоянно посещаешь этот дом без предупреждения и моего разрешения, - не скрывая своей усталости и нежелания вести этот разговор, проговаривает Сокджин, взмахом руки вызывая бордовое кресло и усаживаясь в него. Он невозмутимо закидывает ногу на ногу и смеряет равнодушным взглядом неодобрительно прищурившегося мага. – Чем обязан такой радостью лицезреть тебя?       - У меня к тебе срочное дело, Сокджин. Я приходил вчера, но, видимо, ты настолько занят, что не можешь найти времени на разговор, - с некоторым раздражением проговаривает Соджун. Хотя даже оно в это мгновение выглядит каким-то слишком нервным и наносным, будто мужчина выдает такую реакцию больше по привычке, а сам мыслями находится где-то очень далеко.       - Да, я был занят. А еще я не хотел с тобой разговаривать, - кивает Сокджин, подпирая щеку рукой и наблюдая за тем, как Соджун медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы, явно мысленно уговаривая себя не терять терпения. Ох, кажется, Соджуну очень сильно нужна его помощь. Какая ирония. Сокджин бы даже удивился такому стечению обстоятельств, которое он не мог себе даже представить, но за вчерашний день произошло столько невероятных событий, что конкретно это уже вообще не кажется удивительным. – У меня нет никаких дел, которые мне нужно было бы с тобой обсуждать, а значит, и нет причин встречаться с тобой. Честно говоря, у меня нет причин даже просто продолжать этот разговор сейчас, - подчеркивает Джин, прозрачно намекая, кто именно из них двоих наиболее заинтересован в этом взаимодействии.       - То, что ты не являешься частью общины, не дает тебе право не считаться со мной, Сокджин, - шипит Соджун, явно задетый его равнодушным тоном.       - Разве? – с искренним удивлением поднимает бровь Джин. – А мне всегда казалось, что именно это право и дает изгнание. Если я не имею никакого отношения к общине магов, почему я должен считаться с ее главой?       - Потому что ты все еще маг и должен уважать официальную иерархию, - чуть повышая голос, всплескивает руками мужчина, Сокджин кривится, ощущая, как его магия негодующе бурлит в жилах, явно видя определенную угрозу в лице Соджуна. Может и не физическую, но для его ментального здоровья и терпения точно.       - Не понимаю, почему я должен это делать. В отличие от тебя, я никогда не был привязан к тому, что ты называешь «иерархией», поэтому и сейчас мне нет до нее никакого дела, - качает головой Сокджин. Это заявление заставляет Соджуна смерить его долгим и испытываюшим взглядом, который, наверняка, должен был сказать Сокджину, насколько нелепы его слова, но по факту не говорит ничего.       - Чтобы функционировать, магическому сообществу нужна иерархия и порядок, Сокджин, - непреклонно проговаривает Соджун, и Джин с трудом подавляет желание закатить глаза.       Именно такому человеку, как Ким Соджун, и стоит говорить о порядке и правилах. Тому, кто на протяжении всего своего пребывания на посту главы магической общины только и делал, что покрывал грязные делишки Ан Хевона и других волшебником и сам не раз нарушал писанные и неписанные правила. Это, конечно, совсем не лицемерно, ни в коем разе. Эти двойные стандарты, так невероятно естественно уживающиеся в голове Соджуна, и тот факт, что они никогда не вступали друг с другом в конфликт в его сознании, всегда поражали Сокджина, и он, кажется, никогда не устанет удивляться этому феномену.       - О, не сомневаюсь. С тем порядком, который ты установил, все ведь так потрясающе функционирует, - Сокджин произносит это максимально серьезно, но уголки его губ приподнимаются в саркастичной усмешке, так что понять, что именно он имеет в виду, совсем не составляет труда. Все черты лица Соджуна застывают от злости, он поспешно сжимает и разжимает руки в кулаки, а затем медленно выдыхает через рот. Сокджин не чувствует себя особо удовлетворенным или даже хоть немного позабавленным его гневом, этот разговор, сама эта встреча просто очень сильно утомляют его, почти так же, как обряд по вызову демона. На самом деле, Сокджин предпочел бы сейчас вызывать демона, чем общаться с Соджуном. – Так что тебе нужно от меня? Это как-то связано со смертью Ан Хевона? – устав ходить вокруг да около, спрашивает он, не скрывая измождения в голосе.       Соджун смеряет его настороженным взглядом, но затем поджимает губы, скрещивает руки на груди, впивается длинными пальцами в собственные предплечья и принимается нервно расхаживать по комнате, словно забыв, что ему не следует слишком ярко проявлять свои эмоции перед Сокджином. Словно забыв, что их больше ничего не связывает, ничего, что позволяло бы им так свободно держаться друг с другом. Словно забыв, что перед ним вовсе не тот Сокджин, который был его другом, а он больше не тот Соджун, что был другом Джина. Сейчас Соджун на мгновение отбрасывает свою высокомерную маску, обнажая свои смятение и панику, которые кривят все черты его лица и отражаются в лихорадочно поблескивающих глазах. Сокджин лишь недоуменно наблюдает за его бесполезными метаниями.       - Это случилось так внезапно, никто и не предполагал… Какого черта ему вообще понадобилось вызывать этого гребанного демона? - забываясь на мгновение, бормочет Соджун, но быстро приходит в себя, останавливается посреди комнаты и смотрит на Сокджина, нерешительно кусая губы. Сокджин продолжает молча наблюдать за ним, предчувствуя, что сейчас он услышит что-то на удивление глупое. Это ведь Соджун, не может быть такого, чтобы он пришел сюда и выдал что-то разумное, да еще и в таком состоянии. Одно то, что он пришел за помощью именно к Сокджину, человеку, чью жизнь он разрушил в свое время, буквально кричит о том, в каком отчаянии он находится. – Мне нужны сведения, которые ты обнаружил в те времена, когда готовился занять пост Главного мага. Те самые, что ты обнаружил в архивах резиденции главы общины, - наконец, выпаливает Соджун, морщась в процессе, слишком явно показывая, как сильно его корежит от необходимости просить Сокджина о чем-либо, учитывая, что им обоим известно, насколько малы шансы на то, что Джин действительно окажет эту помощь.       На несколько мгновений комната погружается в тишину, а Сокджин на полном серьезе думает, что у него какая-то проблема с ушами, что ему послышалось, потому что… этот уровень иронии и наглости просто за пределами его воображения. Это, честно говоря, слишком даже для кого-то вроде Соджуна. Не может же он серьезно просить сейчас Сокджина поделиться с ним той информацией, из-за которой Джина изначально и исключили из общины, которую сам Соджун использовал как предлог, чтобы избавиться от Сокджина?       Джин устало закрывает глаза и медленно массирует виски, ощущая, как головная боль обручем стягивает его голову. Он даже не знает, как на это реагировать, честно говоря. Все же Соджуну удалось его удивить.       - Ты… ты это сейчас серьезно? – недоверчиво спрашивает Сокджин, приоткрывая глаза и видя, как кривится лицо Соджуна, превращаясь в какую-то странную, ломаную гримасу.       Ему явно некомфортно, ему не хочется просить Сокджина о чем-либо, он раздражен необходимостью находиться сейчас здесь, раздражен всей ситуацией в целом, но в то же время он так явно, так очевидно растерян, что это выглядит даже жалко. Юнги постоянно жаловался и говорил, что Сокджин по природе своей слишком добрый и жалостливый, и до сих пор Джин не понимал его, потому что никогда не считал себя таковым, но теперь, когда он даже Соджуна находит жалким, он допускает, что Юнги, возможно, прав, и он действительно слишком отзывчивый.       - Сокджин, ты же видел эти документы, ты видел эти записи, так что понимаешь, насколько важная информация в них содержится. Это информация не может пропасть вместе со смертью Хевон-хена, она необходима для обеспечения стабильной жизни общины, ты должен это осознавать, - проговаривает Соджун, нервно всплескивая руками. Его тон все еще очень далек от просительного, но в нем уже проскальзывают отчаянные нотки, которые подсказывают Джину, что волшебник действительно очень взволнован в это мгновение.       - Пропасть вместе со смертью Хевона? – Сокджин сводит брови вместе и с подозрением смотрит на Соджуна. – Погоди, разве эти документы не должны храниться в архиве в резиденции Главного мага? Как смерть Хевона может повлиять на их сохранность?       Соджун небрежно взмахивает рукой в воздухе и выразительно морщится, словно Сокджин сейчас задает какие-то совершенно глупые и не имеющие смысла вопросы.       - Хевон-хен изъял и спрятал их после того, как ты сунул свой длинный нос туда, куда тебе не следовало его совать. А так как Хевон-хен умер, теперь никто не знает, где они.       - И за все это время у тебя не возникло желания ознакомиться с этими документами? Хотя бы просто… на всякий случай? Разве… это не входит в твои непосредственные обязанности – знать их содержание? - все еще недоверчиво интересуется Джин. – Или несмотря на иерархию Главный маг Сеула не имеет права вникать в дела, в которые Ан Хевон запретил ему вникать?       - Хэй! Не забывайся, Сокджин, - возмущается Соджун, краснея. Сокджин не может разобрать злость это или стыд, да это и не важно, в это мгновение он раздумывает над более насущными вещами.       - Хочешь сказать это не правда? Но разве не поэтому ты сейчас здесь? Не потому что Ан Хевон умер, а ты не имеешь ни малейшего представления, чем он вообще занимался, пока ты сидел за столом Главного мага и делал вид, будто принимаешь какие-то решения? – его голос звучит на удивление холодно и презрительно, Сокджин и не знал, что может звучать подобным образом, точнее не знал, что будет звучать так в этот самый момент, что вся эта ситуация настолько сильно разозлит его. А он действительно злится, когда осознает, насколько безответственно и халатно Соджун все это время относился к своей работе. Не то чтобы Сокджину было до этого дело, но если уж Соджун так сильно хотел занять должность Главного мага, то не мог бы он хотя бы приемлемо выполнять свои обязанности, получив ее? Хотя бы самый минимум из них?       И судя по взгляду Соджуна, этот тон заставляет его ненавидеть Сокджина. Именно он, а не слова, которые произносит Джин. Что логично. Есть вещи, которые гордые люди с болезненно развитым самомнением ни при каких обстоятельствах не могут стерпеть от других – это унижение и презрение. Потому что нет ничего, что задевало бы гордость сильнее.       - Есть вещи, с которыми приходится мириться, Сокджин, если хочешь оставаться на вершине. Не все готовы влачить такое жалкое существование, какое влачишь ты, - выплевывает Сокджун, сжимая собственные предплечья, голос его дрожит от едва сдерживаемого гнева, а изумрудные запонки переливаются, подсвечивая магию, покоящуюся в них.       Сокджин щурится и стискивает руки в кулаки, не давая золотым искрам сорваться с его пальцев. Он отчетливо слышит, как низко гудит лампочка в светильнике у него над головой, а воздух в комнате становится тяжелым от пропитывающего его напряжения и электричества. Сокджин заставляет себя медленно выдохнуть, а всколыхнувшуюся магию чуть присмиреть. После вчерашних волнений, она слушается его заметно охотнее, что утешает на самом деле. Это хороший знак.       - И ты счастлив? Ты счастлив, Соджун? – выдыхает Джин, внимательно наблюдая за сменой выражений на лице бывшего друга, потому что ему действительно любопытно, очень любопытно узнать ответ на этот вопрос. На самом деле, он всегда хотел его узнать. Соджун столько всего сделал, чтобы воплотить в жизнь свои амбиции и достигнуть того положения, которое занимает сейчас, поэтому Сокджину всегда было интересно, действительно ли он счастлив? Можно ли вообще быть счастливым, после всего, что он сделал? - Теперь, когда ты на вершине, ты счастлив? Сейчас над тобой нет даже Ан Хевона, власть полностью в твоих руках. Это то, чего ты изначально хотел, не так ли? Разве не ради этого ты делал все, что делал до сих пор?       Вначале Соджун непонимающе хмурится, затем на мгновение или два задумывается, но вскоре на его лице проявляется раздражение, а сам он неловко поводит плечами, что в полной мере выдает, насколько некомфортными ему кажутся эти вопросы. Вопросы, на которые сам не хочешь получать ответы, всегда самые неприятные и раздражающие, особенно когда их задает тебе кто-то другой в моменты, когда ты меньше всего хочешь о них думать.       - Это не имеет никакого отношения к делу, - отмахивается мужчина, встряхивая головой. – Мне просто нужно, чтобы ты…       - Я не считаю свое существование жалким, потому что я точно могу сказать, что был счастлив, потому что у меня есть семья, есть те, кого я люблю и ради кого хочу просыпаться каждый день. Я никогда не был на вершине, но если там нет ничего из этого, то есть ли смысл на нее вообще подниматься? Я никогда не мог этого понять, - задумчиво, будто не слыша его, проговаривает Сокджин, после недолгой паузы он поднимает глаза и пристально смотрит на мужчину. – Так, скажи, Соджун, то, что ты имеешь сейчас, стоило того?       Соджун застывает на несколько мгновений, и Сокджин не знает, как именно интерпретировать ту эмоцию, что мелькает в его глазах, не знает, как ее назвать, потому что он в действительности уже давным-давно, честно говоря, еще задолго до их последнего разговора в качестве друзей, бросил попытки расшифровать Ким Соджуна и просто смирился с тем, что не знает этого человека. Он помнит его ребенком, помнит его подростком и запутавшимся, нескладным юношей, но мужчину, которого он по привычке называл другом годы назад, он в действительности не знал, что уж говорить про волшебника, что стоит сейчас перед ним. Этот человек ему совершенно незнаком. Возможно, этот человек незнаком даже самому Соджуну, кто знает.       - Да, это стоило того. Конечно, стоило, - как-то немного сдавленно выдыхает Соджун, губы его странно изгибаются, но он сам, кажется, совершенно этого не замечает. Он вообще выглядит как человек, который больше пытается убедить не собеседника в правдивости своих слов, а самого себя. – Я – Главный маг Сеула, и это статус, с которым всем приходится считаться, хотят они того или нет, уважают они меня или нет. Этот статус дает мне влияние. Он дал Аён возможность быстро встать на ноги и занять определенное положение в магическом мире, возможность, которой у меня в ее возрасте не было. Ты… не думаю, что ты когда-нибудь поймешь, Сокджин. Наше с тобой понимание счастья и оценка его ценности слишком разные. Они всегда были слишком разными.       Сокджин разочарованно выдыхает и медленно качает головой, отворачиваясь от него. Он не думает, что ему стоит что-либо на это отвечать или вступать в совершенно бессмысленный спор, который все равно ничем толковым не закончится. Можно сказать, он получил ответ, а это, пожалуй, единственное, что ему было нужно. Он не знает, думал ли, что этот ответ что-то изменит, думал ли, что ответ действительно поможет ему лучше понять Соджуна и хотел ли он вообще когда-либо его понимать. Возможно, хотел. Хотя бы ради того, чтобы та злопамятная, раненная и обиженная часть его существа, что так и не простила Соджуна, успокоилась и перестала отдавать пеплом перегоревшей злости. Потому что обида и гнездящееся внутри разочарование в ком-то – тяжелые чувства, которые все равно, даже спустя время, напоминают о себе, и Сокджин, на самом деле, не был бы против избавиться от них, а заодно окончательно вычеркнуть Ким Соджуна из своей жизни. Но единственное, в чем этот ответ убеждает Сокджина на сто процентов – у них с Соджуном действительно слишком разные приоритеты, слишком разные воззрения на фундаментальные представления о жизни, чтобы они когда-либо смогли по-настоящему понять друг друга.       - Да, скорее всего, ты прав. Я не понимаю. Но думаю, что ты и сам не понимаешь. Потому что мы говорим совершенно о разных вещах, - проговаривает Сокджин, рассматривая оставшиеся на столе, который чаще всего использовал Юнги, работая с металлами и украшениями, серебряные заготовки под амулеты и деревянные дощечки под обереги с аккуратно вырезанными на них узорами.       Все составлено ровненькими стопочками и рассортировано по видам и назначению будущих амулетов и оберегов, что обычно не свойственно Юнги, у него всегда царил творческий беспорядок на рабочем месте, в котором безукоризненно ориентироваться мог только он сам. Но сейчас все расставлено так, что любой, кто только подойдет к столу, сразу сможет разобраться, что к чему. Сокджину буквально осталось только напитать заготовки своей магией и вплести в них чары, чтобы амулеты и обереги были готовы к использованию. Юнги позаботился даже об этом. Прежде чем уйти, он действительно продумал каждую мелочь и завершил работу, что оставалась у него накануне. Сокджин чувствует, как все в его груди болезненно стягивается, когда он думает об этом, чувствует, как жалобно вибрирует в крови его магия, будто поскуливая.       - Что я понимаю, так это то, что, если ты не раскроешь мне содержание тех записей, Сокджин, это плохо скажется на всем магическом мире, - откровенно раздраженно и нетерпеливо проговаривает Соджун, повышая голос, кажется, ему совершенно не нравится то русло, которое принимает этот разговор. Сокджин отводит глаза от стола Юнги и сосредотачивается на мужчине, с некоторым затруднением заставляя себя вернуться к сути их диалога. Ох, точно. Соджун хочет, чтобы он в подробностях рассказал, что было в тех записях, из-за нахождения которых его изгнали их общины, чтобы продолжить деятельность Ан Хевона и оставить, видимо, при себе свою должность и свой статус. Как он мог забыть. – Хорошо, Сокджин. Я надеялся на твое благоразумие, но да… люди меняются, - будто сдаваясь, всплескивает руками Соджун и недовольно кривится, явно нехотя выдавливая из себя следующие слова: - Я готов отплатить тебе. Восстановление твоего статуса члена общины и исполнение любой твоей просьбы.       Сокджин медленно моргает, а затем недоверчиво поднимает брови. Чтобы Ким Соджун да еще по своей воле пообещал ему что-то взамен? Кажется, та волна магии от вчерашнего сорванного ритуала, что накрыла весь город, сильно ударила его по голове. Надо же, как же все-таки иронично. С губ Сокджина невольно срывается несколько ломких смешков, когда он думает о том, что в свое время именно эти знания лишили его почвы под ногами, лишили друзей и тех, кого он считал семьей, а теперь Соджун предлагает ему за них же возвращение к былому, к отвергшей его общине, чтобы... Чтобы что? Если так подумать, это… почти что издевательство.       - Любой? Я могу попросить все, что угодно? – все еще посмеиваясь из-за глупости всей этой ситуации, спрашивает Сокджин.       - В разумных пределах, - поводит плечами Соджун. Джин усмехается шире и откидывается на спинку кресла. Ему очень хочется смеяться в голос, смех так и рвется из его груди, но он не выпускает его, потому что в этом смехе есть что-то истеричное и ненормальное, что-то неправильное и совершенно противоположное веселью и чем-либо положительному. Кажется, его нервы совсем не в порядке, а может, просто действие успокоительного зелья начинает сходить на нет, но как бы там ни было, Сокджин чувствует, что ему не стоит сейчас расслабляться.       - Вот как. Но что же делать, если у меня уже есть все, что мне нужно? А то, чего у меня нет, ты не в состоянии мне дать, Соджун, - склоняя голову набок, произносит Сокджин, у него странный, немного прыгающий голос в это мгновение, но это вряд ли как-то связано с темой их разговора.       - Всем всегда что-то да нужно. Не может быть такого, чтобы ты совсем ничего не желал, Сокджин, - Соджун встряхивает головой и нетерпеливо начинает притопывать ногой на месте.       Сокджин раздумывает несколько мгновений. Есть только одна вещь, которую он сейчас желает, которую хочет всем своим сердце, единственное, о чем плачет его магия и воет его душа. Единственное, чего он хочет сейчас – это чтобы Юнги вернулся к нему, но Джин знает, что кто-то вроде Соджуна не способен исполнить это желание. Никто не способен.       - Ты можешь вернуть к жизни того, кто покинул этот мир? – спрашивает Сокджин, растягивая губы в улыбке настолько ломкой и кривой, что только тот, кто очень плохо его знает, мог бы поверить, в этот момент, что он всего лишь шутит. Соджун, видимо, как раз из таких людей. Или же сейчас он слишком поглощен своими переживаниями, чтобы задумываться о том, что там может чувствовать Сокджин.       - Что за глупости? Я же сказал - в пределах разумного, - хмурится он. Сокджин усмехается шире и ломанее и пожимает плечами.       - Тогда, я ничем не смогу тебе помочь, Соджун, - спокойно заключает он, не обращая внимания на то, как возмущенно и негодующе расширяются глаза бывшего друга. – И впредь я больше не хочу тебя видеть. Я серьезно. Если ты еще хоть раз пересечешь порог этого дома, я не стану это терпеть. Мы друг другу никто, так что ты не имеешь права приходить сюда всякий раз, когда тебе что-то понадобится, - медленно и обстоятельно говорит Сокджин, стараясь донести до мага каждое слово и показать, что он не шутит, совсем не шутит в это мгновение.       - Ты мне угрожаешь? – изумленно и с явным недоверием в голосе усмехается Соджун, но тут же озадаченно сводит брови вместе, когда Джин невозмутимо кивает.       - Да. Можешь воспринимать это как угрозу, можешь рассматривать, как предупреждение, мне все равно. Но я хочу, чтобы ты понял – до сих пор я не вышвыривал тебя не потому что не мог, а просто потому не хотел об тебя мараться. Ты же должен понимать, Соджун, что у меня хватит сил разобраться с тобой, если я того захочу.       Голос Сокджина звенит от стали, он звучит глухо и подавляюще, потому что Джин действительно очень сильно устал, у него болит голова, а Соджун несет какой-то бред, в отчаянии хватаясь за любые соломинки, лишь бы только найти хоть что-то, что позволит ему остаться при власти и удержаться на посту Главного мага. Сокджин так сильно устал это слушать. Все это так бессмысленно. Годы назад амбиции и жадность заставили Соджуна предать Сокджина, а теперь они же заставили его приползти к нему, прося о помощи. Вселенная слишком любит подобные злые шутки, а вот Джин как-то не особенно желает участвовать во всем этом фарсе. Он просто уже слишком стар для всех этих интриг и махинаций. Он просто хочет жить своей местами хаотичной, но по большей части спокойной и размеренной жизнью с Юнги и их тонсэнами, ему не нужно… вот это вот все.       - Да как ты смеешь… - зло и отчаянно шипит Соджун, сжимая руки в кулаки, камни в его запонках опасно сверкают, но Сокджин невозмутимо встает на ноги и безапелляционно качает головой, показывая, что таково его окончательное решение и он не изменит его.       - Это все, Соджун. Наш разговор окончен. Ты хотел стать главой магической общины, так будь им и разбирайся с проблемами, которые несет в себе эта должность. Самостоятельно. И никогда больше не пытайся втянуть меня в свои дела. Дай мне жить тихо, так, как всегда и советовал мне жить.       - Это касается не только меня, Сокджин, но и других магов! Ты же не можешь позволить им всем… - с явной паникой и негодованием в голосе тараторит Сокджун. – Неважно, как именно ты относишься ко мне и как сильно ненавидишь, ты не позволишь другим людям страдать… Ты не такой человек, - под конец убежденно качает головой мужчина, что невольно заставляет глаза Сокджина удивленно расшириться.       - То есть, когда тебе это выгодно, я убийца, а когда тебе нужна моя помощь – я становлюсь хорошим человеком? – Сокджин не знает, почему это вызывает у него такое изумление, ведь Соджун всегда был мастером в вещах подобного рода, он всегда отлично умел выворачивать правду той стороной, которая была максимально удобна ему самому. – Прости, Соджун, но это работает совсем не так. Тебе нужно определиться и выбрать что-то одно. К тому же… заботиться о благосостоянии всех волшебников в этом городе – не моя обязанность, а твоя, и ни мое отношение к тебе, ни что-либо еще этого не изменит.       Сокджин не ждет, пока Соджун оправится и возьмет себя в руки в достаточной степени, чтобы быть в состоянии ответить ему на это, он просто разворачивается и покидает свою мастерскую, потому что ему действительно больше нечего сказать. И он надеется, что этого для Соджуна будет вполне достаточно, чтобы никогда больше не беспокоить его. Сокджин, честно говоря, сомневается, что выдержит второй разговор, подобный этому.

***

      Следующие дни проходят… на удивление спокойно и тихо.       Сокджин практически никуда не выходит, ест мало и неохотно, в основном, лишь когда кто-то из его детишек насильно утягивает его на кухню и усаживает перед тарелкой, спит урывками, потому что, во-первых, боится повторения своего первого пробуждения без Юнги, а, во-вторых… на него вроде как нападает бессонница и иногда он просто не может уснуть, и по большей части его сон остается поверхностным и больше выматывающим, что не особо улучшает его общее состояние. Сокджин понимает, что это довольно тревожные звоночки, он не думает, что может что-либо с собой поделать. Это вполне естественная реакция его организма на стресс и потерю. И хотя сам Сокджин очень хотел бы, чтобы ему стало лучше, хотел бы не чувствовать всей этой разъедающей и воющей пустоты и тоски, хотел бы не ощущать себя таким разбитым и потерянным, словно из него вырвали огромный кусок души, хотел бы притворяться чуть более правдоподобно, будто все не так уж и ужасно, хотя бы просто ради того, чтобы не волновать своих тонсэнов, которые и без того ходят вокруг него на цыпочках, но… у Сокджина порой просто банально не хватает сил.       Нет, он все еще улыбается и перекидывается с младшими шутками, потому что это невыносимо – видеть тревогу и совсем уж откровенное беспокойство в глазах друзей, а подобные действия позволяют им верить, что он, пусть и не в порядке, но и не в отчаянии. Нет, Сокджин все еще проводит с ними много времени, наглядно показывая, что не собирается погружаться в свое горе с головой, но по слишком понимающим взглядам проницательного Тэхена и мимолетным, но сочувствующим прикосновениям Чимина, очевидно, что некоторые его друзья замечают многие вещи, которые он старается скрыть.       Например, стремительно уменьшающееся в его кладовой количество пузырьков с успокаивающим и снотворным зельями. Или тот факт, что он проводит часы напролет, изучая записи Аластора и по третьему разу перечитывая всю доступную ему литературу, связанную с душами и демонами. Или то, как часто он запирается в своей мастерской, где просто погружается в монотонную и механическую работу по нарезке и подготовке ингредиентов и приготовлению простых зелий, которые из-за многолетнего опыта не требуют от него особого внимания и сосредоточенности, благодаря чему он может… просто не думать в процессе. Как-то раз он настолько увлекся, что Тэхену, который не мог его дозваться, пришлось выбить магией дверь только для того, чтобы обнаружить, что его хен за раз сумел наварить около шести партий тонизирующего зелья по пятнадцать пузырьков в каждой.       Так что да, Сокджин не в порядке. Однозначно, очень очевидно не в порядке. Но он старается, действительно старается, чтобы это хотя бы не было видно так уж явно. Потому что, когда он перестает стараться, Чонгук, который наотрез отказался возвращаться в стаю, начинает плакать, словно пытаясь выплакать все слезы, что у самого Сокджина встают поперек горла, из-за чего он просто не в силах их из себя выдавить. Потому что, когда он слишком сильно устает притворяться, Тэхен, также самовольно оставшийся в его доме, усаживает ему на колени Ёнтана, а сам устаивается рядом, ненавязчиво прислоняясь к плечу старшего, и сидит так до тех пор пока удушающая тяжесть, стягивающая легкие Сокджина, не разжимает немного своих тисков. Или пока эпизод сериала, который они обычно смотрят в такие моменты не подходит к концу. Так что Сокджину необходимо притворяться или хотя бы пытаться это делать. Потому что, если он покажет, что чувствует на самом деле, всем от этого станет только хуже.       Он не знает подробностей, так как не особо интересуется миром за пределами его дома, но, судя по усталым и озабоченным лицам Хосока и Намджуна, которые даже несмотря на занятость все равно исправно навещают Сокджина в конце дня, чтобы поужинать всей их компанией, там все не так уж и радужно. Видимо, смерть Ан Хевона действительно затронула очень многие сферы сверхъестественного мира и оказала даже большее влияние на магическое сообщество, чем Сокджин мог себе представить. По крайней мере, насколько он понял из усталого ворчания Хосока и задумчивых рассуждений Намджуна, к которым Сокджин не особо и прислушивался, на самом деле.       Но, честно говоря, Джин не может найти в себе сил беспокоиться о чем-то подобном, он едва наскребает в себе достаточно сочувствия, чтобы сетовать на темные мешки появившиеся под глазами Намджуна, который, Сокджин знает это, не вылезает из древних архивов, пытаясь найти для него хоть какую-то полезную информацию, и подкладывать побольше еды им с Хосоком в тарелки. Сокджин слишком занят попытками заново привыкнуть к собственному жилищу, потому что без Юнги это место кажется одновременно и очень хорошо знакомым и совершенно не таким, каким Джин привык его воспринимать, оно кажется не таким… теплым, оно кажется меньше похожим на… дом. Поэтому Сокджину нет особого дела до остального мира, потому что он не знает, что еще может быть важнее, что может быть страшнее того, что твой собственный дом перестает напоминать тебе дом? Разве проблемы всего остального мира могут с этим сравниться?       Сокджин прилагает все имеющиеся у него силы на то, чтобы если и не исправить это, то хотя бы привыкнуть к новому положению дел. Ведь что еще он может сделать? Что еще ему остается?       И вот в такой изнуряющей борьбе и протекают дни Сокджина. Если бы не постоянное присутствие Чонгука и Тэхена, которые, кажется, взяли себе за правило постоянно отвлекать его и следить за тем, чтобы он хоть иногда ел, спал, смотрел с ними телевизор, играл в игры и изредка улыбался чуть более искреннее обычного, все они были бы похожи на заблюренные, смазанные версии одного и того же бесконечного и бессмысленного дня. И чтобы хоть как-то отблагодарить своих детишек за эту заботу, он старается, очень старается не показывать, насколько это в действительности больно и невыносимо – жить без Юнги. Не показывать, что самое невыносимое во всей этой ситуации даже не сама необходимость делать это, самое невыносимое в ней – привыкать к подобному положению вещей.       Боль не становится менее острой, менее ощутимой только из-за того, что он привыкает к ней, но одно то, что открывая глаза по утрам, он больше не удивляется, почувствовав ее, одно то, что он сживается с этой огромной метафорической дырой в груди, что-то постепенно, потихоньку надламывает в Сокджине. Он знает, что организм рано или поздно приспосабливается ко всему, это то, как устроены люди, но все равно… это ощущается, как смирение, а Сокджин не готов смириться, и не желает быть когда-либо готовым к этому.       Впервые за довольно продолжительное время он выбирается из своего дома только благодаря Чимину, который появляется в один день посреди его гостиной как всегда спонтанно и неожиданно. Демоненку вообще, видимо, нечто подобное очень свойственно. Он заскакивает к Сокджину раз в несколько дней, словно для того, чтобы проверить его и убедиться, что он все еще не умер от печали, а также напомнить о своем существовании. И Сокджин рад, что он делает это, потому что, если Чимин отсутствует больше двух-трех дней, Тэхен начинает слоняться по его дому печальным призраком, тяжело вздыхать, обнимать всех вокруг больше и дольше обычного и постоянно грустно хрустеть шоколадным печеньем, которое материализует целыми мешками. Сокджин слышит его драматичную грусть, даже сосредоточившись на своих меланхоличных мыслях, что многое говорит о том, насколько красноречиво Тэхен страдает, не говоря при этом ни слова о Чимине.       Обычно Чимин, приходя в гости, приносит с собой немного китайской еды или пиццу, добродушно дразнит Чонгука, а затем до остервенения схлестывается с ним в борьбе за первое место в любой видеоигре, и делает вид, что вовсе не поглядывает то и дело на Тэхена, не оставляет специально для него место на диване рядом с собой и вовсе не придвигается к провидцу ближе, когда тот все-таки занимает это место. А Тэхен обычно совсем забывает, что час назад грустно хмурился и обнимался с Ёнтаном, и как ни в чем ни бывало светит своей широкой квадратной улыбкой, глядя на увлеченного играми демона светящимися от умиления глазами. Сокджин не совсем понимает, на какой именно стадии их отношения, но одно то, что они потихоньку, но движутся в нужном направлении, уже замечательно. Он сам видел, как в один из таких вечеров, перед тем как уйти Чимин отозвал провидца в сторону, отчаянно розовея щеками, взял его за руку и молча надел ему на запястье тонкий серебряный браслет с красивым плетением. Тэхен тут же удивленно принялся рассматривать подарок, глаза его мгновенно осветились восторженными огнями, а на губах расцвела растроганная и мягкая улыбка.       - В него вплетены частички лунного камня, так что он должен помогать тебе в прорицании, - смущенно отбрасывая челку с глаз, пробормотал тогда демон, немного нервно наблюдая за реакцией Тэхена, который продолжал заворожено рассматривать браслет, даже в полутьме красиво переливающийся и поблескивающий мелкими кристалликами, что россыпью серебряных блесток окутывали запястье парня.       - Он очень красивый, Чимин-а. Я не ожидал, что ты… спасибо, мне очень нравится. Очень, - проникновенно выдохнул провидец, таким тоном, словно Чимин подарил ему не браслет с вкраплениями лунного камня, а саму луну с неба.       Дальше Сокджин не стал подслушивать и поспешно вернулся к Чонгуку в гостиную, но эта сцена немного успокоила и ободрила его. Он действительно очень рад за этих двоих. Учитывая, что остаток вечера широкая улыбка не сходила с лица Тэхена, а глаза его светились откровенным счастьем всякий раз, как взгляд его падал на подаренный браслет, до которого он неосознанно все продолжал и продолжал дотрагиваться, будто ему необходимо было уверяться в его реальности, Сокджин просто не может быть не рад. Он уже очень давно не видел Тэхена таким счастливым, и у него есть подозрение, что только Чимин может заставить его себя так чувствовать.       В день, когда Чимин берет Сокджина с собой в место, которое, по его мнению, было важно для Юнги, он появляется, как всегда без предупреждения и совершенно неожиданно прямо у Джина перед лицом, заставляя мага испуганно вскрикнуть и шарахнуться в сторону, едва не навернувшись об кофейный столик. В этот час Джин оказался дома совсем один, что довольно большая редкость в последние дни, так что он точно не ожидал никаких гостей. Тэхену понадобилось вернуться к себе домой, потому что одна его постоянная клиентка, которой он постоянно делал предсказания и передавал сделанные Сокджином обереги, попросила его о помощи, и он просто не смог ей отказать. Это была уже довольно пожилая леди, которая часто приносила ему домашнее кимчи и много рассказывала о своих внуках, так что Тэхен, всегда очень трепетно и уважительно относившийся к людям в возрасте, не мог ее проигнорировать. Чонгук же отправился на прогулку с Ёнтаном и, зная его, это могло занять довольно много времени, потому что выносливость их макнэ позволяет ему ходить буквально часы напролет, а он уже давненько не выходил из дома, и наверняка был не против размяться.       Так что Сокджин планировал спокойно и в уединении в пятый раз перечитать записи Аластора, содержание которых и так знал уже наизусть и которые действительно при внимательном изучении открыли для Джина очень много новых возможностей, вдохнули в него надежду и заставили начать строить определенные планы, но… Все же эти знания, какими бы невероятными и обнадеживающими они ни были, совершенно бесполезны, если рядом нет Юнги.       Однако перечитывание этой книги на самом деле помогает Сокджину, потому что заставляет его каждый раз с новой силой верить в то, что Юнги вернется, заставляет его заглядывать в будущее, в котором он сможет воспользоваться тем, что в ней написано, заставляет его сосредоточиться не на болезненном настоящем, а на том, что будет после возвращения Юнги. И, скорее всего, именно с этой целью Аластор и дал ему эту книгу - чтобы Сокджин мог надеяться и подкреплять с ее помощью свою веру в возвращение Юнги. Все же, как бы ни сильна была вера Джина в Юнги, иногда это сложно, очень сложно - просто ждать и верить. Иногда это настолько тяжело, что Сокджин сомневается, способен ли с этим справиться и в силах ли это все выдержать.       - Вау, Сокджин, я, конечно, польщен, но вовсе не обязательно падать на колени, увидев меня, - звонко посмеивается Чимин, прикрывая одной рукой рот, а другую протягивая магу, чтобы помочь ему удержаться в вертикальном положении.       - Йаа, ты застал меня врасплох, Чимин-а, - протягивает Сокджин, цепляясь за маленькую ладошку и благодарно кивая демону. – Тэхен сейчас на работе, так что он вернется ближе к вечеру, наверное, - говорит он, решая сразу сообщить информацию, которая, по его мнению, сейчас наиболее важна для Чимина.       - О, я знаю, он написал мне. Я пришел к тебе, Сокджин, - невозмутимо заверяет его Чимин, чуть крепче сжимая его руку и не отпуская ее, даже несмотря на то, что Сокджин уже восстановил равновесие. Сокджин недоуменно поднимает брови. Не то чтобы он находил это заявление очень странным, просто демон звучит слишком уж таинственно, что невольно настораживает. – Помнишь, я говорил про место, где Юнги-хен мог бы спрятать свою душу? Ты все еще хочешь, чтобы я отвел тебя туда?       Сокджин на мгновение застывает, сам не понимая до конца, почему. Он медленно моргает, а затем также медленно, когда смысл этих слов полностью укладывается в его голове, согласно кивает, ждет еще мгновение и только после этого крепче сжимает руку Чимина и принимается кивать уже с куда большим энтузиазмом. Сокджин не знает, почему он так сильно растерян, все же он сам не раз за эти дни успел задаться вопросом, отчего Чимин ни слова больше не говорил ему об этом с того самого, первого вечера. Сокджин не знает, но, возможно, это и не важно, потому что он почти сразу же чувствует, как дрожью по его телу растекается волнение, как воодушевленно его магия начинает вибрировать в его груди и жилах, как нетерпение впервые за очень долгое время охватывает и оживляет его.       Возможно, в этом месте будет душа Юнги. Возможно, Сокджин сможет вновь увидеть ее. Сейчас, в это самое мгновение, ему кажется, что с такой силой он желал только нескольких вещей в своей жизни – чтобы от проклятия его наставника существовало какое-то лечение, и чтобы Юнги вернулся к нему.       - Я… Прямо сейчас? Да… Да, конечно, - сбивчато выдыхает Сокджин, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу.       Чимин успокаивающе похлопывает его по тыльной стороне руки, крохи его магии едва ощутимым жжением прокатываются по предплечью Сокджина, но мягко оседают где-то в его груди, немного утихомиривая его дыхание и мысли. И Джин не хочет этого, но он не может не думать, что для того, чтобы добиться того же результата, Юнги не нужна была никакая магия, его присутствие и прикосновения сами по себе всегда утешали и успокаивали Сокджина.       - Ну, для начала было бы неплохо переодеться во что-то, что не было бы пижамой, - выразительно кивая на его фланелевую рубашку, проговаривает Чимин, что заставляет Сокджина смущенно закусить губу. Он действительно в последние дни вроде как перестал обращать внимания на то, во что одет, так как он совсем не выходит из дома и со дня исчезновения Юнги так ни разу и не открыл свой магазин.       Сокджин согласно вздыхает и уходит приводить себя в порядок. Слушая похожий на звонкий щебет болтовню Чимина, который без стеснения принимается осматривать гардероб Сокджина, не забывая попутно его комментировать, Джин принимает быстрый душ, высушивает согревающими чарами волосы и щелчком пальцев меняет свою одежду на что-то более подходящее общественному месту, чем его растянутые на коленях штаны с альпаками. И если цвета его одежды гораздо мрачнее и удрученнее, чем он привык носить, Сокджин делает вид, будто не понимает, с чем именно это может быть связано.       - Мы что собираемся в какое-то место с официальным дресс-кодом? Я что должен одеться как-то нарядно? – спрашивает Сокджин, когда, заглянув в свою комнату, видит распотрошенный шкаф, раскиданную по полу и на кровати одежду и Чимина, что неодобрительно осматривает учиненный им же беспорядок. Демон качает головой, с очень сосредоточенным видом осматривая вещи Сокджина, валяющиеся вокруг.       - Ах, нет. Это небольшое местечко у озера. Тихое и уединенное. Как Юнги-хен и любит, - откликается он, скрещивая руки на груди. – Просто мне стало скучно, и я решил проверить, вся ли твоя одежда… такая, - он как-то неопределенно взмахивает рукой, обводя Сокджина, Джин хмурится и опускает взгляд, разглядывая себя, но не находя ровным счетом ничего особенного. На нем вполне себе обычная темно-серая водолазка и легкий песочного цвета плащ поверх. Ничего особенного, но смотрится на нем, конечно же, отлично, просто потому что все на Сокджине смотрится отлично. – Оказалось, вся, - как-то удрученно заключает Чимин.       - Йа, что не так с моей одеждой? Она замечательно смотрится на мне, - протестует Сокджин. Чимин смеряет его каким-то очень уж жалостливым взглядом.       - Мы оба знаем, что заслуги твоей одежды в этом нет. У тебя целый ящик с гавайскими рубашками разных расцветок, Сокджин, и отдельный под носки с персонажами из видеоигр, куча розовых толстовок и белых однотонных футболок, но ни одного нормального костюма, - холодно проговаривает Чимин таким тоном, будто гардероб Сокджина - это какое-то преступление против его эстетических воззрений.       - Йааа, я люблю яркие вещи, и что такого плохого в гавайских рубашках? – непонимающе возражает маг, пока Чимин взмахом руки заставляет все его вещи вернуться обратно в шкаф на полагающиеся им места.       - Ладно, мы займемся этим позже. Я просто не могу оставить это вот так, - решительно хмурит брови Чимин, и Сокджин не успевает спросить, чем именно он там вознамерился заняться, потому что демон протягивает ему свою унизанную кольцами ручку и продолжает: - А сейчас давай поторопимся. Обычно в этом месте никого нет, но мало ли.       На этот раз перемещение длится совсем недолго, всего несколько секунд, что, как Сокджин сумел уже уяснить, говорит обычно о том, что расстояние, которое они преодолели таким образом не такое уж и большое. Поэтому и на то, чтобы прийти в себя, у Сокджина уходит совсем немного времени, он даже почти не задыхается и даже не успевает почувствовать паники из-за нехватки воздуха в легких. Он быстро моргает, оглядываясь по сторонам и привыкая к ярким лучам полуденного солнца, что заставляет ослепительно блестеть и переливаться поверхность небольшого озера, у берега которого они оказываются. Сокджин видит невысокие заросли камышей, огораживающие кромку воды, видит одинокую иву, устало склонившую свои тяжелые ветви едва ли не к самой воде, и замечает вдалеке на небольшой возвышенности руины разрушенного храма. После чего втягивает через нос воздух, улавливая в нем едва ощутимые нотки чистой, природной магии, незамутненной и хорошо знакомой Сокджину.       - Это место… оно было Святилищем? – спрашивает Сокджин, голос его немного хрипит после перемещения, но он уже достаточно пришел в себя, чтобы спокойно ориентироваться в пространстве. Судя по тому количеству магии, которое он ощущает, это место истощилось давным-давно, удивительно, что в нем вообще остались хоть какие-то крохи магии.       - Наверное. Юнги-хен говорил, что, когда он впервые оказался здесь, это место было убежищем оракула, - задумчиво проговаривает Чимин, усаживаясь на корточки у самой кромки воды и рассматривая ее сверкающую на солнце поверхность.       - Оракула? – удивленно вскидывает брови Сокджин. – Юнги видел настоящего оракула?       - Да. Он даже получил предсказание от нее. На этом самом месте, - вытягивая руку и указывая чуть левее от Сокджина, прямо на ствол ивы, произносит Чимин спокойным, но очень грустным голосом.       Сокджин невольно переводит взгляд на это место, а затем медленно моргает. Это… довольно невероятно на самом деле. Юнги не просто встретил одного из оракулов, что рождаются реже раза в столетие, но и получил от него пророчество, обычно такой чести не удостаиваются даже самые выдающиеся личности этого мира. Дар оракулов, их способность безошибочно видеть грядущие события, неминуемость исполнения их предсказаний – все это заставляет ценить каждое их слово на вес золота, а их предвидение обычно касается глобальных событий, влияющих на весь мир, поэтому трудно представить, что кто-то, тем более демон, мог получить персональное пророчество от такого могущественного создания просто так. Честно говоря, у Сокджина даже немного не укладывается это в голове. И ему, кончено же, очень хочется узнать подробности, хочется узнать, что именно такого мог сделать Юнги, чтобы удостоиться такой чести, но Чимин не выглядит сейчас так, словно расположен к разговору. К тому же, Чимин вообще становится очень скрытен, когда дело касается Юнги.       - А о чем… о чем было это предсказание? – осторожно интересуется Джин, бережно прикасаясь к грубой коре ивы. Сокджин чувствует едва теплящуюся магию под своей ладонью. Он думал остатки магии этого некогда святого места остались в воде, потому что вода – лучший проводник для таких вещей, но он ошибся. Именно в этом древнем дереве покоятся последние крохи природной магии, которые все же делают это место чуть более особенным.       - О том, что наполнило жизнь хена смыслом, - губы Чимина как-то странно и болезненно изгибаются, будто эти слова укалывают его изнутри.       И Сокджин хочет расспросить его, интуиция подсказывает ему, что это очень важная информация, что ему необходимо узнать ее, но… Чимин отворачивается и принимается, задумчиво щуря глаза, рассматривать поверхность озера, и Сокджин понимает – даже если он начнет сейчас настаивать, Чимин ничего ему не скажет. Потому что они оба знают – о по-настоящему важных для себя вещах Юнги всегда предпочитает рассказывать самостоятельно. Скорее всего, он не был бы очень уж доволен, если бы это делали за него.       - Ее здесь нет, - выдыхает тем временем Чимин, вырывая Сокджина из задумчивости. – Души хена. Прости, Сокджин. Я посетил уже все места в этом мире, которые могли быть для хена важны, но… я действительно не чувствую ее. Словно она… исчезла вместе с ним. Такого не может быть, я должен чувствовать ее, мы, демоны, всегда очень хорошо чувствуем друг друга, но… - голос демоненка становится все печальнее с каждым предложением, а сам он горбится все больше и опускает голову все ниже, словно подсознательно желая свернуться в клубочек, сделать себя настолько маленьким, насколько это только возможно. - Я не могу найти душу Юнги-хен. Как и в прошлый раз, я не могу ее найти. Все так же, как и в прошлый раз.       Чимин выглядит… потерянным. И только в это мгновение Сокджин понимает, что был не прав. Он думал, что Чимин довольно неплохо справляется, что он переживает уход Юнги лучше каждого из них, но сейчас, видя его таким - расстроенным и тоскующим, виноватым и усталым, Джин убеждается, что Чимину не легче, скорее всего, ему даже хуже, чем кому-либо из них. Потому что он действительно переживает это не в первый раз, потому что Юнги умирает у него на глазах уже не в первый раз, и… Сокджин судорожно сглатывает, когда представляет, что было бы с ним самим, если бы он сам своими глазами видел смерть Юнги. Какая-то часть Сокджина умирает, даже просто представив себе эту сцену.       Поэтому Сокджин поспешно подходит к демону и опускается рядом с ним на корточки, не обращая внимания на то, что подошвы его кроссовок касаются воды и намокают. Он даже заставляет себя не обращать внимания на собственное разочарование, вызванное тем, что здесь нет души Юнги, не обращать внимания на тянущую боль в груди, которую порождает этот факт, и сосредотачивается на своем желании утешить и поддержать Чимина, потому что… что еще он может в такой ситуации делать? Если бы слезы хоть чем-то могли помочь, он бы плакал, он бы кричал, он бы дал волю всей этой боли и позволил своему горю излиться через магию. Но он знает, что это ничего не изменит и никак не поможет, поэтому делает хоть что-то, что может хотя бы кому-то из них двоих помочь. Он сжимает плечо Чимина и вливает в его тело немного своей утешающей магии, потому что он не знает, что еще может сделать для демона, а когда он не знает, он делает то, что делают в таких случаях все волшебники – доверяет своей магии.       - Мы ее найдем. То, что мы не сделали этого до сих пор, лишь говорит о том, что Юнги хорошо ее спрятал, ни о чем более. Она не могла исчезнуть, Юнги не позволил бы этому произойти, - проговаривает он тихо, но уверенно, больше концентрируясь не на своих словах, а на эмоциях, зная, что в первую очередь именно они для Чимина важнее и убедительнее всего. - Ты молодец, Чимин-а. Я очень благодарен тебе за все, что ты сделал для меня и Юнги до сих пор. Тебе не в чем себя винить.       Демон поворачивает голову в его сторону, смотрит ему в глаза, и Сокджин к своему удивлению видит в них влажные блики. Чимин как-то слабо усмехается и поспешно вытирает глаза и сухие щеки. Он не плакал, но все равно выглядит так, будто немного смущен собственной эмоциональной вспышкой.       - Вы с Юнги-хеном так похожи. Оба умеете находить нужные слова, в которых другие так нуждаются, - покачивает он головой, голос его кажется немного гнусавым, но губы изгибаются в слабой улыбке. Он поднимает голову и вновь щурится, глядя на озеро.       - Это действительно хорошее место, - медленно выдыхает Сокджин, обхватывая руками собственные колени и тоже переводя взгляд на воду.       И он не кривит душой, это… очень спокойное место. Лишь ветер, слишком теплый и мягкий для нынешнего времени года, качает тяжелые ветви ивы и поднимает легкую, едва заметную рябь на поверхности воды, но больше вокруг нет никаких посторонних звуков. Ни людей, ни машин, ни намека на цивилизацию. Только это сияющее озеро и охраняющая ее древняя ива, как последнее напоминание, чем именно было это место много, очень много лет назад. Сокджин может понять, почему это место нравилось Юнги. Если бы его попросили представить себе место, что могло бы понравиться Юнги, Джин описал бы что-то подобное. Место, в котором можно было бы позабыть на время обо всем остальном мире, где время вообще не имеет никакого значения.       - Чимин-а, давай посидим здесь немного. Я хочу… побыть здесь недолго, - просит Сокджин, и устраивается поудобнее, когда демон понимающе кивает и взмахом руки материализует им парочку подушек, на которых они могли бы сидеть.       Сокджин действительно просто хочет посидеть здесь немного. Потому что, по какой-то непонятной причине, это место помогает ему почувствовать нечто отдаленное схожее с тем, что он ощущал чаще всего в присутствии Юнги. Оно помогает ему ощутить спокойствие. Оно помогает ненадолго утешить его изливающуюся болью душу и позволить ей немного отдохнуть от тянущей, ломающей ее изнутри тоски. И Сокджин не может винить себя за желание хотя бы ненадолго продлить это чувство, прежде чем вновь вернуться к слишком тяжкому ожиданию. Он же всего лишь человек, и ему нужна хотя бы мимолетная, но передышка. Хотя бы на пару мгновений.

***

      Иногда Сокджин все же ломается. Это происходит в совершенно неожиданные моменты, и единственное, что радует Сокджина в такие секунды, что ему удавалось не попадаться на глаза его тонсэнам, когда это происходило, потому что… он уверен, это сильно напугало бы их. Ведь и самого Сокджина это пугает. Каждый раз, когда это происходит с ним, его охватывает такая паника, на него наваливается такое неподъемное горе и печаль, что он буквально не может дышать, не может стоять, а в глазах у него темнеет, словно через мгновение или два он упадет в обморок. Он готов поклясться, что пару раз действительно терял сознание на несколько секунд. Так что да, он более чем уверен, что со стороны это выглядит так же страшно, как и ощущается.       Впервые это происходит в конце первой недели без Юнги. Сокджин думал, что хорошо справляется. Да, он почти не спит, а если и спит, то сны его такие обрывочные и поверхностные, что беспамятство, даруемое снотворным зельем, становится для него предпочтительнее этих обрывков, которые нельзя даже назвать сновидениями. На самом деле, Сокджин начинает подумывать о том, чтобы обратиться к простым медикаментозным средствам, что разработали люди, он слышал, они могут вызывать определенную зависимость, но эффект их должен быть куда мягче того, что обычно делают с организмом зелья. Да, у него нет аппетита, и он частенько вообще забывает, что ему необходимо есть. Да, не было еще ни секунды, когда бы он всем своим существом не ощущал бы отсутствия Юнги, но в целом… Сокджин боялся, что его состояние будет куда хуже. Поэтому в каком-то роде он был приятно удивлен и доволен самим собой все это время.       Пока он не срывается в первый раз.       Всю неделю он не готовил на своей кухне. Отчасти потому что был слишком сильно увлечен изучением записей Аластора и другой литературы, в которой могла бы быть хоть какая-то полезная ему информация, отчасти потому что еда – последнее, о чем он вообще способен был думать в своем состоянии. Но под конец недели, когда после очередного обеда, на который на этот раз он приходит сам, не дожидаясь напоминаний от Чонгука или Тэхена, он замечает в своем мусорном ведре множество пустых коробочек из-под китайской еды на вынос и пластмассовых контейнеров из различных доставок, и понимает, что за последние дни они втроем только и делали, что питались либо тем, что материализовал Тэхен, либо тем, что заказал Чонгук. И тогда Сокджин решает, что так не может больше продолжаться. Как бы плохо и невыносимо ему ни было на душе, он не может позволить своим тонсэнам питаться как попало. К тому же… у Тэхена довольно специфические гастрономические предпочтения, а Чонгук такими темпами скоро опустошит банковский счет Сокджина, спустив все на еду, потому то, конечно же, этот хитрюга не стал бы сам платить за еду для себя, пока в шаговой доступности есть кто-то из его хенов.       Так что Сокджин вздыхает, засучивает рукава и встает за плиту, принимаясь за готовку ужина. Тэхен с Чонгуком, которые тут же прибегают на кухню, заслышав хорошо знакомые им звуки, сопровождающие приготовление пищи, встречают его идею с нескрываемым энтузиазмом, Тэхен в приступе радостного драматизма даже разыгрывает короткую сценку, в которой умирает от счастья. Сокджин поспешно прогоняет их и дает задание сходить в магазин и купить недостающие продукты, он уже давненько не пополнял запасы, и его холодильник стоит полупустой, что было бы просто немыслимо для Джина еще неделю назад. И хотя среди них целых два мага, которые спокойно могут материализовать все, переместив необходимое силой мысли из продуктового сразу в холодильник, никто из них не указывает на этот факт. Сокджин не хочет отвлекаться на коршунами кружащихся тонсэнов, которые точно не смогут устоять перед соблазном стянуть что-нибудь с разделочной доски, пока он не видит, а Тэхен с Чонгуком настолько воодушевлены возможностью впервые за долгое время поесть его стряпню, что, кажется, готовы даже на край света отправиться, если он их об этом попросит.       Они думают, что делают это скрытно, но Сокджин все же замечает, как парни переглядываются и с заметным облегчением улыбаются друг другу уголками губ, как влажно поблескивают глаза Чонгука и как тайком выдыхает Тэхен. Он догадывается, что они воспринимают его возвращение к готовке как хороший знак. Потому что Сокджин и его любовь к еде и ее созданию всегда были неотделимы друг от друга. Наверняка их сильно напрягало и настораживало то, что он так старательно избегал собственной кухни все это время, поэтому Сокджин не говорит им, что решился сегодня взяться за ужин только для того, чтобы отблагодарить и порадовать их. Все-таки они оставались с ним все эти дни, старательно развлекали и отвлекали его, при этом проявляя тактичность и давая ему много личного пространства и времени наедине с собой. Сокджин действительно почувствовал себя виноватым из-за того, что заставил их нянчиться с собой.       Поначалу все нормально. Тэхен с Чонгуком уходят за продуктами, а он принимается за шинковку овощей и подготовку всех имеющихся у него ингредиентов перед началом готовки. Это простая работа, не сильно отличающаяся от того, что он делает при создании зелий, поэтому все проходит нормально. Ровно до тех пор, пока он не поворачивается к плите, чтобы включить конфорку и поставить сковороду разогреваться. Он протягивает руку и неожиданно замирает, пораженный одной простой мыслью, которая в то же мгновение тянет за собой целый вагон воспоминаний, образов и отголосков произнесенных фраз и давно отзвучавших в стенах этой комнаты слов.       Точно. Именно здесь, на этом самом месте Сокджин сказал Юнги, что любит его.       И именно здесь Юнги целовал его в тот последний вечер.       А на следующее утро, именно стоя на коленях на полу этой кухни, Сокджин осознал, что потерял Юнги.       Точно. Все это произошло именно здесь. Поэтому Сокджин подсознательно все это время избегал этой комнаты. Поэтому он не может готовить здесь. Он так часто делал это вместе с Юнги, и это, пожалуй, одна из тех немногих вещей, которую он больше ни с кем не делал вместе, поэтому он не может готовить один.       И после того, как все эти мысли, все вызванные ими воспоминания проносятся в его голове, после того, как перед его глазами мелькают все многочисленные моменты, что он провел здесь с Юнги, и он вспоминает каждое сонное утро, каждый наполненный шутками и поддразниваниями обед, каждый ужин, проведенный за проникновенными и глубокими разговорами, это и происходит с ним в первый раз.       Сокджин ломается. Что-то в нем ломается, и он никак не может это остановить, не может с этим справиться, даже его магия оказывается бессильна и сбита с толку, напугана происходящим и его реакцией. Он беспомощен перед силой всего того горя, что в одно мгновение погребает его под собой и в буквальном смысле валит с ног, которые подкашиваются и отказываются его держать.       Сокджин инстинктивно пытается схватиться за что-нибудь, и только потому, что он успевает зацепиться за столешницу кухонной тумбы, он не падает навзничь на пол, а всего лишь оказывается на коленях. Задыхающийся, с помутившимся взором, Сокджин хватается за горло дрожащими руками и пытается, отчаянно пытается сделать вдох. Он пытается заставить себя дышать, и если поначалу его накрывает неконтролируемой паникой из-за того, что ему приходит в голову неминуемая мысль, будто воспоминания – это единственное, что ему осталось от Юнги, то теперь он в ужасе из-за того, что его легкие просто замирают и отказываются работать, из-за того, что его связки судорожно сжимаются, не пропуская воздух дальше. И это страшно – задохнуться вот так, в одно мгновение, умереть подобной смертью, будучи магом. Сокджин не понимает, просто не может понять, как Юнги способен был преодолеть этот страх, этот парализующий ужас, как он мог пойти на верную смерть, испытывав на себе что-то подобное.       Сокджин не знает, сколько это продолжается, но точно знает, что все резко заканчивается в то самое мгновение, когда его мысли полностью сосредотачиваются на Юнги, на его образе, за который Джин отчаянно инстинктивно цепляется, как за спасательный круг, потому что даже в помутненном сознании Сокджина он излучает эту привычную ауру спокойствия и уверенности, которая всегда окружала демона. Когда Сокджин вспоминает, как сильно он любит этого демона, на его глазах мгновенно выступают слезы, а сам он делает судорожный вздох, который со стороны звучит так, словно Джин с трудом вынырнул из-под толщи воды, едва не утонув в процессе. Он звучит так, будто и в самом деле чуть не умер.       Он закашливается, давясь воздухом, которого неожиданно становится слишком много, с трудом садится и опустошенно приваливается мокрой от пота спиной к кухонной тумбе. Его руки трясутся, когда он вытирает лицо, которое кажется холодным, хотя все его тело по ощущениям горит из-за магии, непонимающе мечущейся внутри него и желающей помочь, но не имеющей представление как именно.       Магия не может помочь, если его проблемы не имеют физического воплощения или магической природы. Она не может ему помочь, если все это – следствие ментального состояния Сокджина. Поэтому она жалобно сворачивается клубочком под его сердцем и несмело обвивает его плечи и грудь своим теплом. Сокджин знает – она научилась этому у магии Юнги. Раньше именно магия Юнги делала так, когда пыталась утешить его. И по логике это должно было стать еще одним напоминанием, еще одним триггером, но это наоборот помогает Сокджину выровнять дыхание, потому что, закрыв глаза, он может заставить себя на мгновение поверить, что это, в самом деле, магия Юнги. Что магия Юнги вновь с ним. И это помогает, вероятно, потому что Сокджин не может реагировать иначе на магию Юнги, даже если разумом понимает, что обманывает самого себя.       И когда он вновь обретает способность дышать, когда паника немного отпускает его из своих клешней, когда к нему возвращается то, что можно назвать ясным сознанием, Сокджин не выдерживает. Он делает то, чего не позволял себе сделать все эти дни, что копилось в нем и требовало выхода с того самого момента, как он ощутил зияющую пустоту в своей груди.       Он плачет.       Беззвучно, но так сильно, что его всего неконтролируемо трясет, так сильно, что он вновь начинает задыхаться и давиться воздухом. Так сильно, что он просто не может остановиться и ему приходится до крови закусить собственную руку, чтобы хоть как-то подавить судорожные всхлипы, потому что он очень сильно не хочет, чтобы, вернувшись, Чонгук с Тэхеном обнаружили его в таком состоянии. Он молится про себя злополучной Вселенной и магии это мира, чтобы они не позволили его тонсэнам увидеть это. Потому что ему настолько невыносимо плохо, что это физически больно, и он не хочет, чтобы в сознании его друзей отпечатался подобный его образ.       Ему очень везет, и его истерика заканчивается раньше, чем младшие возвращаются. Он даже успевает дотащиться до ванной, хорошенько умыться, выпить несколько тонизирующих зелий и целую кружку успокоительного, которое даже ничем не разбавляет, что не особо безопасно, на самом деле. Он накладывает на себя маскирующие чары, потому что выглядит он откровенно ужасно, весь красный и опухший от слез с полопавшимися капиллярами в загнанных глазах. Да, ему очень везет. Он даже умудряется как-то приготовить ужин, когда парни приходят, хотя весь процесс готовки для него окутан туманом, и Сокджин совсем не удивился бы, если бы отрезал себе один или два пальца в процессе, настолько в невменяемом состоянии он находился.       Первая вспышка оказывается самой опустошающей и сильной, из-за того, как неожиданно и сокрушительно настигает его. Сокджин не ожидал ничего подобного, поэтому был ошарашен и напуган, настолько, что еще несколько часов после никак не мог прийти в себя и до самой ночи прятался в кабинете, закутавшись в свой любимый цветастый плед и с ногами забравшись в кресло Юнги. Почему-то именно в этой комнате, несмотря на то, что все в ней буквально пропитано воспоминаниями о Юнги, Сокджин ощущает себя в полной безопасности. Скорее всего, потому что знает, что ни Чонгук, ни Тэхен никогда не зайдут сюда. Кажется, они очень быстро смекнули, что Сокджину не нравится, когда кто-либо делает это, поэтому здесь он мог прятаться сколько угодно, не боясь, что его потревожат.       Первая истерика обескураживает его, но она также подготавливает Сокджина ко всем последующим, потому что теперь он знает, что его разум может сделать с ним что-то подобное, знает, что он гораздо уязвимее, чем предполагал ранее. Поэтому, когда это происходит во второй раз, он не сильно удивляется, потому что ожидал, что случившись однажды, это начнет происходить с ним постоянно.       И, когда воспоминания и эмоции затапливают его в собственной мастерской, сразу после того, как он понимает, что поглощенный созданием зелья бездумно, по привычке протянул руку в сторону, ожидая, что Юнги подаст ему какой-то ингредиент, как он делал всегда прежде, Сокджин вновь ломается. Не из-за этого рефлекторного движения, а потому что с его губ само собой сорвалось имя Юнги, которое он бездумно произнес все тем же мягким и нежным тоном, каким привык звать Юнги. На мгновение, сконцентрировавшись на работе, Сокджин забылся, забыл, что Юнги нет рядом, и та секунда, когда ему пришлось вспоминать об этом заново… это была очень болезненная секунда, которая и запускает что-то, что ломает нечто в Сокджине, и заставляет попутно сломаться и самого Сокджина.       Но в этот раз Сокджин приходит в себя гораздо быстрее и справляется со своими эмоциями куда лучше. Хотя, конечно, ему приходится потратить позже еще порядочно времени, чтобы как следует отдышаться и собрать взмахом руки все разбившиеся об пол пузырьки, которые он нечаянно опрокинул, пока цеплялся за стол в попытках удержаться на ногах.       Впоследствии он приноровился переживать такие моменты, и хоть каждый раз после очередного приступа он чувствовал себя выжатым и вымотанным и эмоционально и физически, Джин почти гордился своими успехами на этом поприще. Ведь именно благодаря этому в то утро, когда он открывает глаза и понимает, что магия Юнги окончательно выветрилась из его комнаты и Сокджин больше не в состоянии ощутить ее, когда Джин понимает, что в этом мире больше не осталось ничего, что несло бы в себе след магии его демона, ему удается лишь на короткое время выпасть из реальности и спалить лишь одну простынь, вместо того, чтобы уничтожить всю комнату. Ему удается пережить это и заставить себя свыкнуться с произошедшим, даже несмотря на то, что он совершенно не был к этому готов. Разумом он знал, конечно, он знал, что это рано или поздно произойдет, но все равно… все равно не был морально к этому готов. И если бы он не научился к этому времени справляться со своими приступами, скорее всего, ему было бы куда тяжелее в это мгновение и для того, чтобы взять себя в руки ему понадобилось бы куда больше одного часа.       Сокджин делает вид, что не считает дни, но это не правда. По правде говоря, он считает не только дни, но и часы, даже отлично понимая, что в этом нет никакого смысла, и это никаким образом не приблизит возвращение Юнги. Когда он осторожно спросил Чимина, сколько времени у Юнги ушло на возвращение в прошлый раз, демон затруднился с ответом, но не потому, что боялся расстроить Сокджина, просто большую часть своего ожидания он провел в другом мире, поэтому может лишь очень примерно предположить, как много лет прошло в человеческом измерении. Но и одной уверенности Чимина в том, что прошли именно годы, более чем достаточно, чтобы вновь заставить Сокджина пережить что-то вроде мини-слома.       Так что Сокджин точно знает, сколько недель прошло в безрезультатных поисках души Юнги и в изучении ими с Намджуном кучи талмудов и старинных свитков о демонах и всего того, что маги сумели узнать за века о смерти и том, что может или не может произойти после нее. Поэтому под конец третьей недели, он, игнорируя возражения и возмущения Чонгука, собирает вещи оборотня и сажает недовольно нахохлившегося парня в машину Хосока, нагрузив его предварительно, как и в прошлый раз, контейнерами с едой, которых хватило бы на прокормку небольшого отряда, а Чонгуку едва ли будет этого достаточно на несколько дней. Чимин, применив свою силу внушения, убедил главаря стаи оборотней дать Чонгуку еще один шанс, так что Сокджин посчитал, что не может и дальше позволять парню оставаться у себя. Он решил, что Чонгуку уже пора начать двигаться дальше.       В конце концов, то, что он сам добровольно поставил свою жизнь на паузу, то, что он просто не в силах жить дальше, пока ждет Юнги, не означает, что все в его окружении должны сделать то же самое. Жизнь продолжается, не зависимо от его эмоций и степени его горя. Жизнь продолжается, даже несмотря на то, что Сокджин не готов к этому. Жизнь продолжается, и так и должно быть, это правильно, и всем им нужно как-то приспосабливаться, всем им нужно найти свой способ жить дальше. И пусть сам Сокджин пока не нашел свой, и не уверен, что сумеет когда-нибудь это сделать, его тонсэны не должны брать с него плохой пример.       - Хен, я могу поехать и позже. Как я могу продолжать тренировки, когда… - в очередной раз пытается урезонить его Чонгук, строя Сокджину жалобные глазки. Джин, честно говоря, восхищен его упрямством, даже уже сидя в машине, Чонгук продолжает уговаривать его и возмущаться.       Сокджин понимает, отлично понимает, что Чонгук волнуется за него и не хочет оставлять, ведь даже спустя три недели, он все еще уверен, что должен быть рядом со своим хеном. Сокджин понимает, что Чонгук боится за него, что Чонгук таким образом пытается помочь ему. Сокджин понимает все это. Но также он понимает, что не может держать Чонгука рядом с собой вечно. Возвращение Юнги может занять годы, десятилетия, и Чонгук не должен упускать свой шанс познать лучше свою волчью сущность. Чонгук еще так молод, у него столько возможностей, он не должен запирать себя с Сокджином в небольшой, пропитанной воспоминаниями квартирке и проживать один и тот же день снова и снова. Нет, эту участь Сокджин эгоистично оставит себе. Поэтому Джин напускает на себя серьезный вид и твердо качает головой.       - Гук-а, я понимаю, что тебе хочется еще немного продлить свои самовольно организованные каникулы, но ты же понимаешь, что это не дело – бросать что-то настолько важное на полпути. Это довольно безответственно, а я не учил тебя такому, - важно кивает он головой, что заставляет Чонгука нерешительно закусить губу и виновато склонить голову, что делает его похожим на виноватого щеночка.       - Я не собирался бросать… или сбегать из стаи, я просто… - бормочет он, как-то нервно заламывая руки, явно все еще переживая из-за необходимости оставить Сокджина одного, даже несмотря на то, что еще прошлым вечером они все обсудили, обговорили и решили этот вопрос. Точнее Сокджин решил, но это по сути все равно, что прийти к обоюдному соглашению. – Но как же ты, хен? – спрашивает он, глядя на мага огромными, полными волнения и сочувствия глазами. Уже знакомая тянущая боль пронзает сердце Джина, когда он встречается с этим взглядом, который за прошедшие недели он видел так часто, что ему уже начинает казаться, что Чонгук теперь постоянно будет смотреть на него только с таким выражением на лице.       - Я буду в порядке, Чонгук. Ты же знаешь, что твой хен сильнее, чем может показаться, - спокойно улыбается Сокджин, закрывая дверцу машины. Чонгук тут же поспешно опускает стекло и прислоняется к окну, чтобы продолжить буравить Сокджина обеспокоенным взглядом.       - Мы присмотрит за ним, Гук-а, - обещает Хосок с водительского сидения, деловито поправляя зеркало заднего вида. – Ты же не думаешь, будто ты единственный, кто способен с этим справиться? Я вообще-то присматривал за ним годами до того, как ты с ним познакомился.       - Нет, но… - возражает Чонгук, однако его тут же прерывает Тэхен, который подпрыгивает на переднем сидении и оборачивается к парню всем телом, но при этом все еще не отрываясь от экрана своего телефона.       - Чимин-и написал, что Намджун скоро сможет закончить диссертацию об оборотнях, так много ему выболтал ваш главарь, пока находится под внушением. Кажется, если мы не поторопимся, Чимин и на Намджуна наложит внушение, чтобы он перестал задавать вопросы, - Сокджин едва сдерживает смешок, потому что даже в этот момент глаза Тэхена сверкают от нежности, когда он говорит о Чимине.       Сокджин машет вслед удаляющей машине, и какое-то время задумчиво наблюдает за ней, после того, как она скрывается за поворотом, он засовывает озябшие на прохладном воздухе руки в карманы своего кардигана и медленно выдыхает. Джин чувствует себя немного странно. За прошедшие недели он привык к постоянному присутствию рядом младших, оно всегда позволяло ему отвлечься и держать себя в руках, поэтому сейчас ему не по себе, и шальная мысль, что без них ему будет гораздо труднее справляться со своими приступами меланхолии, заставляет его поежиться. А, возможно, всему виной ветер, из-за которого магия Сокджина окутывает его плечи согревающими чарами, кто знает.       Он заходит через парадные двери своего магазина, все еще закрытого для посетителей. Пусть даже его кладовая буквально ломится от обилия сваренных им в попытках занять себя зелий, Сокджин пока не может найти в себе достаточно сил на общение с покупателями. Он проходит через кладовую, поднимается на второй этаж в свою квартиру и на мгновение или два замирает посреди прихожей, прислушиваясь к тишине, наполняющей его дом. Непривычной и такой оглушительной, что Сокджину становится еще больше не по себе. Это далеко не первый раз, когда он оказался здесь один, однако сейчас в этой квартире осталось всего одно место, где он до сих пор чувствует отголоски магии Юнги, весь остальной дом ощущается безмолвным и неживым, будто тоже оплакивающим своим молчанием отсутствие в нем Юнги. Сокджин судорожно сглатывает и направляется туда, где все еще ощущается фантомное присутствие Юнги.       Кабинет Юнги, который Сокджин никак иначе уже не воспринимает, также встречает его тишиной, но каким-то образом, эта тишина ощущается иначе, чем во всем остальном доме. Она кажется… успокаивающей и согревающей. Возможно, все дело в мягком полуденном солнце, что освещает комнату, просвечиваясь сквозь тяжелые темно-оранжевые шторы, и заставляет это место наполняться теплыми кофейными полутонами. Эта комната не выглядит покинутой, она всегда выглядит так, будто рада видеть Сокджина, и за последние недели именно в ней Джин проводит большую часть своих дней.       Он не помнит, чтобы Юнги очень уж часто находился в ней, он заходил в нее, чтобы поиграть на пианино и почитать, когда Сокджин был занят своими делами в магазине. Но Сокджину все равно кажется, что все в этой комнате дышит Юнги. Может, это из-за того, что преображая ее, Джин старательно думал о том, что могло бы понравиться демону и какое бы место подошло ему лучше всего. Может, это из-за того, что Сокджин вложил много сил в преображение этой комнаты, вложил в нее все свои знания о Юнги, которые успел на тот момент собрать. Сокджин не знает, но, возможно, это и не важно, и вполне достаточно одного того, что здесь он чувствует себя в безопасности. Что здесь ему спокойно.       Какое-то время Сокджин бесцельно бродит по комнате, скользя бездумно взглядом по корешкам сложенных башенкой на кофейном столике книг и цепляясь взглядом за светлое пятно на стене. Солнечный зайчик. Сокджин так часто видит его в часы, когда комнату заливает полуденное солнце, но так и не сумел понять, от чего именно может отражаться этот луч света. Это какая-то странная тайна, что все продолжает и продолжает время от времени озадачивать его. Он хмурится, а затем взор его сам собой перемещается к пианино Юнги, и так и замирает на нем.       Сокджин не прикасался к нему. Ни разу за все это время. Даже не подходил близко. Это кажется почти что святотатством – прикасаться к тем же клавишам, что так часто нежно перебирал Юнги, изливая через музыку свои чувства, свои переживания и мысли. Пианино никогда не было для Юнги просто инструментом, и Сокджин не мог даже подумать о том, чтобы прикоснуться к чему-то настолько драгоценному и сокровенному для Юнги. Боялся, что, коснувшись, сотрет невидимые отпечатки пальцев Юнги.       Он не мог даже подумать об этом, но… сегодня Сокджин чувствует себя как-то странно. Сегодня он чувствует себя… таким одиноким. Сегодня, когда он действительно на какое-то время остался наедине с собой, когда его дом погрузился в пугающее своей скорбью безмолвие, Сокджину хочется хоть чем-то нарушить это молчание. Потому что в нем есть что-то настораживающее, что-то удушающее, что-то, что сдавливает Сокджину грудь, что-то, что заставляет его думать о том, как сильно, как бесконечно сильно он скучает. В этой тишине есть что-то разрушающее Сокджина.       И когда он медленно проводит пальцами по покрывшейся пылью крышке пианино, защищающей клавиши, он невольно вспоминает слова, произнесенные когда-то Юнги на этом самом месте.       - Даже если меня или моей магии не будет рядом, я хочу, чтобы у тебя было что-то, что помогало бы тебе почувствовать себя лучше, Сокджин.       Да, Юнги сказал это, когда пытался научить его играть простую мелодию на пианино. В тот самый день, когда Ан Хевон затребовал с Сокджина душу Юнги. В тот самый день, когда Джин рассказал Юнги о том, что убил своего наставника.       Даже тогда, Юнги в первую очередь думал только о нем. Он думал только о Сокджине и о том, как тяжело ему будет, когда Юнги уйдет. Уже тогда он понимал это, конечно, он все понимал, и уже тогда думал об этом. Наверняка он также знал и то, что однажды Сокджин войдет в эту комнату и захочет сделать хоть что-нибудь, чтобы нарушить окружающую его тишину, знал, что рано или поздно Джин протянет руку к его пианино. Сокджин чуть улыбается, ощущая очень странный и противоречивый коктейль из нежности и боли, что вызывает эта мысль. Возможно, Юнги всегда был способен это делать – предугадывать все действия Сокджина. Просто потому, что слишком хорошо знал Сокджина.       Джин чувствует солоноватый вкус слез, когда сглатывает, и, опасаясь новой, совершенно ненужной ему, вспышки горя, к которой он не готов, усаживается на скамью и осторожно поднимает крышку пианино. Он судорожно выдыхает, когда видит перед собой черно-белые клавиши. В них нет ничего страшного, совсем ничего, но ему все равно требуется минута или две просто на то, чтобы решиться несмело прикоснуться к ним. Они встречают его равнодушнее, чем в прошлый раз, спокойнее и это почему-то почти расстраивает Сокджина и в то же время наполняет некоторой уверенностью.       Он до боли закусывает губу и на пробу нажимает на несколько клавиш, проигрывая первые аккорды подаренной ему мелодии. Звуки отрывисто звенят, отражаясь от стен и заставляя Сокджина вздрогнуть и как-то странно резонируя с его душой. Это… не так больно, как он представлял себе. Он был уверен, что его сердце разорвется после первой же ноты. Он был так уверен, что сейчас невольно удивленно смотрит на клавиши, будто почти что негодуя на то, что они не сделали этого.       Поначалу он постоянно ошибается и сбивается, все-таки ему приходится воспроизводить мелодию по памяти, да и Юнги показывал ему, как играть ее, всего несколько раз за тот вечер, но спустя десятки попыток у него получается что-то неидеальное, но узнаваемое, отчетливо узнаваемое и похожее на оригинальную композицию. И Сокджин не понимает, почему это работает подобным образом, но… эта мелодия действительно оказывает на него тот же эффект, что она оказывала, когда ее играл ему Юнги. Она утешает и успокаивает Сокджина. Потому что тот факт, что он играет ее на том же пианино, прикасаясь к тем же клавишам, что так часто перебирал Юнги, заставляет Джина думать, будто он становится ближе к Юнги.       Вновь услышав смазанный аккорд, Сокджин хмурится и недовольно вздыхает. Он слышит этот звук далеко не в первый раз и если прежде он грешил на свои непривыкшие к игре пальцы, то теперь, когда он убежден, что точно нажал на правильные клавиши и так, как надо, Джин недоуменно смотрит на клавиатуру. Это странно. Звук очень странный и глухой, будто… что-то мешает ему изнутри. Сокджин вновь нажимает на проблемные клавиши и получает тот же глухой и смазанный звук, две или три клавиши и вовсе остаются безмолвны, что вызывает у Джина еще большее беспокойство. Неужели… что-то не то с пианино? Сокджин не настолько хорошо разбирается в строении этого музыкального инструмента, а значит и его магия, скорее всего, будет не в курсе как устранить какую-либо неполадку в нем.       Сокджин озадаченно проверяется все остальные клавиши, убеждается, что они работают исправно, и хмурится еще сильнее. Он не может себе этого объяснить, но его отчего-то охватывает странное ощущение тревоги и неправильности происходящего, хоть он и не может объяснить себе, откуда появляется это острое беспокойство и почему он ощущает себя так странно. Джин сомневается, что сможет выявить проблему, даже если проверит механизм пианино, однако все равно встает на ноги и осторожно поднимает верхнюю крышку инструмента, даже сам не зная, что именно это может ему дать.       И когда он заглядывает внутрь, он осознает три вещи:       Во-первых, он ничего не понимает в устройстве пианино от слова совсем. Но, к счастью, для того, чтобы разобраться, в чем именно проблема конкретно этого инструмента, не нужно обладать хоть какими-то знаниями в этой области, достаточно просто иметь глаза.       Во-вторых, он, наконец, выясняет, откуда именно взялся этот странный солнечный зайчик на стене, который мозолил ему глаза последние несколько дней.       И третья вещь, которую он понимает – Мин Юнги не просто демон. Он самый настоящий дьявол. Настоящее исчадие ада.       Потому что, когда Сокджин открывает крышку пианино и заглядывает внутрь, он видит зажатый между двумя-тремя молоточкам и струнами небольшой мягко переливающийся спокойным белым светом шарик со знакомыми Сокджину трещинами и сколами на поверхности и сизыми всполохами внутри, туго обвязанный какой-то бечевкой с прикрепленным к ней серебряным маскирующим амулетом. Тем самым, что постоянно, не снимая, носил Юнги.       Сокджин точно убьет его. Чимин исколесил весь мир в поисках, они с Намджуном прочитали содержание двух небольших библиотек, и теперь оказывается, что все это время его душа была буквально в соседней комнате. Все это время. Все это время она была с Сокджином. В единственном месте, которое Юнги любил в этом мире.       Как только Юнги вернется, Сокджин убьет его.       Именно к такому выводу Джин приходит, прежде чем без сил опуститься на корточки, обхватить голову руками, зарываясь пальцами в отросшие каштановые локоны, и позволить слезам облегчения и радости пролиться себе на колени.