stay magic

      Сокджин не знает, сколько ему требуется времени, чтобы немного прийти в себя. Не знает, проходят ли мгновения, всего несколько или десятки минут. Он слишком сосредотачивается на своем дыхании и в какой-то момент совершенно теряет счет времени. Ему даже кажется на секунду или две, что он близок к очередному приступу, но нет, его сознание дрейфует, однако не уплывает окончательно, а эмоции, хоть и затапливают его мысли, хоть и безжалостно обрушиваются на него, погребая под собой и придавливая к полу, не заставляют все перед его глазами померкнуть и погрузиться его в пропитанную паникой и болью темноту.       На него обрушиваются совсем другие чувства, находящиеся на противоположном конце эмоционального спектра от тех, что он привык ощущать за последние недели. Они кажутся не менее тяжелыми, не менее удушающими из-за своей мощи, но вместе с ними приходит тепло. Вместе с ними приходят надежда, и Сокджин не стал бы отрицать, что ему было необходимо почувствовать что-то подобное. Ему было жизненно необходимо почувствовать это. Пусть даже вся эта надежда, все это облегчение так сильно давят ему на плечи и отяжеляют душу, что ему кажется – еще немного, и она сломается под этим напором. Ему кажется на какое-то мгновение, что все это облегчение раздавит его своим весом.       С губ Сокджина срывается какой-то очень странный звук, которому он сам не может дать конкретного и точного определения, не может понять, чего в этом звуке больше – облегчения, боли, неверия или радости. Это что-то среднее между смешком, скулежом и всхлипом. Комбинация горя, страха, счастья, удивления и еще кучи эмоций, что вихрем закручиваются внутри Сокджина, заставляя его содрогаться всем телом от разрушительной силы всех этих ощущений.       Это больно. Облегчение настолько удушающее, что Джину кажется - он задыхается, ему кажется, что из-за всей этой надежды и радости, что переполняют его душу, она трескается и крошится у него в груди, не выдерживая давление всего этого разрушительного потока эмоций, которых просто… слишком много. Слишком много, чтобы он мог сейчас выдержать. Сокджин и не подозревал до этого мгновения, в каком напряжении жил. Не подозревал, что все чувства в нем спрессовались, сжались туго закрученной пружиной, которая резко распрямилась, стоило только ему увидеть душу Юнги, убедиться, что она действительно цела, понять, что все это время она была в шаге от него. Что он может вновь прикоснуться к ней.       Он может к ней прикоснуться. Она ведь реальна? Ему же не показалось? Она же цела? Ан Хёвон ничего с ней не сделал? Чимин говорил, что заменил ее на фальшивку перед ритуалом призыва, но Джину все равно слишком сложно было выкинуть из головы ту сцену, в которой он протягивает беззащитную, мягко греющую его ладонь душу Хёвону, собственноручно вручая ее тому, кто без сомнений собирался использовать бы ее в своих грязных планах. Сокджин не мог забыть этот момент, не мог не винить себя за то, что сразу же не понял… не мог не бояться… что больше никогда не увидит душу Юнги. Что потерял ее так же безнадежно, как и ее владельца, который беспечно пренебрегал ею, сколько? Годы?       Но если она цела, если она действительно здесь, и разум Сокджина не играет с ним слишком жестокую и сложную шутку, Юнги ведь… он же может вернуться? Теперь, когда Сокджин увидел ее собственными глазами, может ли он позволить себе верить в это еще чуточку сильнее? Он же может? Потому что он уже верит, его переполненное надеждой сердце все равно уже изо всех сил цепляется за эту тонкую соломинку, оно просто не способно не делать этого. Потому что любой просвет надежды для него, будто журчание воды для умирающего от жажды. Оно не может не реагировать на что-то подобное и не важно, мираж это или быль.       Сокджин прикрывает рот рукой, давясь судорожным, истеричным полувсхливом-полувздохом, который звучит болезненно и сдавленно, будто что-то сжимает Джину горло в это самое мгновение. И, может, так оно и есть. Может, в нем слишком много эмоций, поэтому он не в силах нормально дышать или мыслить, поэтому его сердце так оглушительно громко бьется в грудной клетке, грозясь сломать ему ребра, поэтому у него возникает какое-то странное ощущение нереальности происходящего. Он так сильно боится, что все это просто сон или какая-то иллюзия. Он понимает, что его губы дрожат, когда прикасается к ним кончиками пальцев, хотя его руки также трясутся и, может, все дело именно в них, он не уверен.       Сокджин не знает, чего он хочет больше – смеяться или плакать, кричать или просто продолжать порывисто глотать ртом воздух, отчаянно надеясь выровнять скачущее в каком-то странном, рваном ритме дыхание. Он вслепую вытягивает руку и цепляется за скамеечку, стоящую у пианино, которую спешно придвигает к себе, чтобы он мог опереться на нее. Собственное тело кажется каким-то ватным, в его движениях нет силы, и он чувствует, что начинает обессилено заваливаться набок, а собственная, лавой кипящая в венах магия жжет кожу его рук. Сокджин не знает, почему всякий раз, когда его магия выходит из-под контроля, страдают именно его руки, но ему не хочется вновь ходить полдня с ожогами, поэтому пытается немного угомонить слишком разволновавшийся дар. Однако вокруг него все равно взбудораженным мини-ураганом клубятся золотые искры, часть из которых без его на то разрешения устремляется к пианино Юнги и нетерпеливо заглядываются под крышку, которую Сокджин оставил открытой.       Он резко втягивает сквозь крепко стиснутые зубы воздух и несколько мгновений смотрит на то заметно увеличившееся пятно света на стене, природу возникновения которого не мог разгадать последние недели. Теперь он понимает, что это было свечение от души Юнги, видимо, все это время крышка пианино не была закрыта как следует. И если этот свет реален, если Сокджин до сих пор может его видеть, значит, он ничего себе не выдумал, значит, там, зажатая между струнами любимого одним демоном инструмента, действительно покоится душа Юнги. Душа, которая может привести к нему Юнги. А может и не привести, Сокджин не знает наверняка, но это не мешает ему верить в эту гипотезу, пусть и никаких доказательств в ее пользу у него нет. Иногда для веры не нужны какие-либо объективные причины и обоснования, особенно когда ничего кроме этой самой веры у тебя просто нет.       Сокджин встряхивает потяжелевшей головой и с трудом подавляет рвущийся из его груди смех. Потому что у него есть подозрение, что, если он начнет сейчас смеяться, то уже не сможет остановиться, так что он с трудом, но сдерживается. На самом деле все это настолько в духе Юнги, что когда Сокджин вновь обдумывает всю эту ситуацию, он удивляется, как что-то подобное не пришло ему в голову раньше. Юнги ведь никогда не был из тех, кто склонен усложнять и без того сложные вещи, Сокджину стоило догадаться, что он не стал бы тратить время и силы на обустройство действительно продуманного тайника для своей души, потому что… Юнги точно посчитал бы это слишком муторным занятием. Сокджин даже сейчас может отчетливо представить, как недовольно сморщил бы носик Юнги, от одной только мысли, что ему необходимо заниматься чем-то настолько энергозатратным, когда спрятать душу можно гораздо быстрее и проще.       Засунув ее в собственное пианино, например.       Потому что, будем честными, станет ли хоть какой-то демон или волшебник искать нечто настолько бесценное, как душа, в музыкальном инструменте, который даже не защищен никакими барьерами, не окутан никакими охранными чарами, а просто стоит в доме одного не самого могущественного в этой стране мага? Никому даже в голову не пришло бы, что демон уровня Юнги может быть настолько безрассудным и беспечным, чтобы спрятать что-то настолько важное таким… совершенно не магическим образом. Словно это и не душа вовсе, а заначка на черный день. Это ведь совсем несерьезно. Никто никогда не подумал бы, что к собственной душе можно относиться настолько равнодушно, настолько небрежно, настолько… легкомысленно.       Юнги что действительно думал, что Сокджин сможет ее защитить? О чем он только думал? Как он мог доверить буквально единственное, что привязывает его к жизни простому магу, у которого из достижений только собственный магазин, да изгнание из общины? Как он мог вверить Сокджину свою душу? А если… если бы с ней что-то случилось? Если бы… что тогда Сокджин делал бы? Юнги должен был лучше позаботиться о собственной душе, спрятать ее за настолько надежными чарами, чтобы даже сам Джин не смог бы через них пробиться. Это просто… Святые ведьмы, этот демон сведет его с ума. Как Юнги может быть таким… Юнги?       Сокджин несколько раз глубоко вдыхает и медленно, осторожно выдыхает, сжимает и разжимает руки в кулаки, стараясь выровнять не только дыхание, но и угомонить свою магию, настойчиво и нетерпеливо вибрирующую и скачущую в его теле. Ей явно хочется как можно скорее прикоснуться к душе Юнги, поэтому она упрямо тянет Сокджина к пианино, торопит его, и ее несдержанность невольно вырывает из Джина нервный и отрывистый смешок. Как же сильно его магия соскучилась по Юнги, по чему-то, что несет в себе хоть какой-то след его магии, раз так себя ведет. И Сокджин отлично понимает ее, просто ему нужна минутка. Его руки слишком сильно трясутся, чтобы он мог доверить им что-то настолько важное, как душа его любимого демона.       Он заставляет себя встать на ноги, все еще ощущая слабость в коленях, сделать те полтора шага, что отделяют его от пианино, и вновь заглянуть под его крышку, стараясь подавить иррациональный страх не увидеть ничего, что сам собой зарождается в нем. Но нет, душа Юнги все еще там. На том же самом месте.       И это без сомнений именно она, Сокджин не смог бы не узнать ее, ведь она выглядит в точности такой, какой он запомнил ее. Небольшой шарик, который, Джин отлично знает это, как раз уместится в его ладони, с многочисленными трещинами, сколами и щербинками на поверхности и медленно, неторопливо и медитативно спокойно клубящими внутри него черно-белыми всполохами, так сильно напоминающими Сокджину миниатюрные хлопья снега и пепла, что причудливо сплетаются между собой в каком-то очень странном танце. Сейчас, когда Сокджин смотрит на эту сферу, он не понимает, как не смог сразу же, с первого взгляда признать в ней душу Юнги. Ведь она сама по себе – олицетворение магии Юнги, и, если так подумать, никому иному, кроме как Юнги, она и не могла бы принадлежать.       Мягкое холодное свечение души, небрежно обвязанной грубой бечевкой с прикрепленной к ней подвеской от маскирующего амулета, на которой отчетливо выделяется узор в виде сплетенных вересковых стеблей, высвечивает все внутренности инструмента, отражаясь от металлической пластины с натянутыми напротив нее струнами, подсвечивая молоточки с мягкими на вид, будто ватными подушечками. Она кажется такой… спокойной, такой безучастной. Будто ее хозяин сейчас вовсе не находится где-то там, за той гранью, где заканчивается жизнь и начинается то, что называют небытием. По крайней мере, это то, как представляет себе нынешнее положение Юнги Сокджин. Она выглядит так, будто ее совершенно не волнует что-то подобное, будто ничего ужасного не произошло с тем, к кому она, вроде как, привязана самым что ни на есть прямым образом.       Сокджин не знает, чего он ожидал от нее, ожидал ли он вообще какого-то конкретного поведения, но когда он видит ее такой… невозмутимой, переливающейся своим мягким светом, он невольно ощущает не только облегчение, но и… успокоение. Да, он вновь, впервые за очень, очень долгое время чувствует то, что всегда невольно чувствовал рядом с Юнги, то по чему он так невообразимо сильно скучал, по чему начинает скучать еще больше, ощутив сейчас. Спокойствие. Он чувствует, как этот свет, как невозмутимость, с которой парят эти темные и белые хлопья внутри шара, успокаивают его собственную исстрадавшуюся, изголодавшуюся по этому ощущению душу.       Сокджин осторожно, очень медленно опускает руку и протягивает дрожащие пальцы к этому небольшому шарику, прикосновение к которому заставляет его замереть на мгновение или два. Он чуть прохладный на ощупь. Он и забыл, что эта душа такая же успокаивающе прохладная, как и кожа Юнги. Несмотря на то, что основная стихия Юнги – огонь, его руки, его прикосновения всегда были прохладными, хоть и заставляли все внутри Сокджина гореть изнутри. Он все никак не мог понять, почему так, а затем просто смирился с этой особенностью демона, но сейчас, вновь чувствуя это знакомое ощущение, чувствуя тупую, тянущую боль, отдающуюся в его сердце в ответ на прикосновение, он вновь задается этим вопросом, по недавно выработавшейся привычке пытаясь отвлечь самого себя от слишком сильных эмоций и переживаний.       Магия пузырится в его жилах, он чувствует, как это слабое, нерешительное прикосновение к душе Юнги, заставляет встрепенуться ее, однако, вопреки его ожиданиям, она не устремляется к источнику этого слишком хорошо знакомого ощущения, а наоборот, нетерпеливо, но выжидающе затаивается. Словно… опасаясь, что может напугать своей несдержанностью душу Юнги, которая будто сонно, но отчетливо реагирует на Сокджина, на мгновение затухая и вновь разливаясь светом. Сокджин судорожно сглатывает, подавляя дрожь, и пробует еще раз. Он касается маленького шарика, который как-то слишком привычно и доверчиво устраивается в его ладони, и аккуратно вытаскивает его, высвобождая из плена струн.       Джин медленно и бережно, словно эта душа сделана из тончайшего в мире стекла, обхватывает ее и второй рукой и зачарованно рассматривает вблизи тонкие трещинки, глубокие выбоины и страшные полосы на ее поверхности. Они выглядят так, словно эту душу пытались расколоть на части, так словно она, в самом деле, раскололась в какой-то момент, но ее поспешно, не очень аккуратно склеили воедино, как склеивают разбившуюся вазу или кружку, которыми все равно не пользуются. В голове Сокджина мелькает та же мысль, что возникла в ней, когда он впервые увидел душу Юнги. Как она вообще все еще может быть цела? Почему она не разваливается на части в его руках? Как это возможно, когда на ней буквально нет живого, непокрытого сеткой трещин места? Сокджин не может этого понять, сколько бы ни рассматривал и не вертел аккуратно шарик, сколько бы ни проводил ласково по его прохладной поверхности кончиками пальцев, стараясь не надавливать слишком сильно в процессе. Он не может этого понять, потому что, даже просто глядя на все эти сколы, просто глядя на огромную, глубокую, пересекающую почти всю окружность шарика трещину, что так сильно, так сюрреалистично сильно напоминает Джину шрам Юнги на его плече, ему с трудом удается сдержать слезы, которые горьким комом встают посреди его горла.       Сокджин очень тщательно и дотошно осматривает шарик со всех сторон, пытаясь и в то же время боясь найти на нем совсем новые следы перенесенных Юнги испытаний и страданий. Сам этот осмотр заставляет его сердце жалобно и болезненно сжиматься, заставляет его собственную душу наливаться тяжестью, но Сокджин не может не продолжать его, потому что должен убедиться. Он сам не знает, что ему даст этот осмотр, кроме более точного понимания, какую именно боль пришлось перенести Юнги и его душе, но он приходит к выводу, что должен знать хотя бы это. Даже если ему самому это знание принесет только больше боли. Он не хочет больше просто догадываться, через что пришлось пройти Юнги, он хочет иметь четкое представление об этом, потому что только так он сможет в действительности узнать Юнги и понять его. Понять, почему несмотря на всю эту боль, что уже довелось перенести его душе, он продолжает безжалостно, без всяких сомнений раскалывать ее, не жалея ни себя ни ее.       Никогда прежде Сокджин не считал Юнги по-настоящему жестоким. Юнги мог быть безжалостным, когда дело касалось тех, кто, по его мнению, был достоин такого обращения, кто представлял угрозу для него или дорогих ему созданий. Однако никогда у Сокджина и мысли не возникало, что Юнги способен на жестокость по отношению к тому, кто не заслужил ее. До этого самого момента. Сейчас, когда Джин держит в руках его душу и вблизи видит все эти раны оставленные на ней не только кем-то другим, но и самим Юнги, Сокджин с болью заключает, что его демон может быть невероятно жестоким. Он может быть просто поистине демонически жестоким по отношению к самому себе.       В первые мгновения, оказавшись в ладонях Сокджина, шарик души принимается взволнованно и немного обеспокоенно подрагивать, явно удивленный чужим прикосновением. Маленькие черные блестки и белые снежинки внутри него закручиваются встревоженным сизым мини-торнадо, в котором смешиваются темные и светлые оттенки. Но вскоре, словно распознав в тепле ладоней Джина, словно узнав его, они с облегчением опадают и принимаются так же медленно вальсировать и кружиться, чем неспешно занимались до того, как Сокджин вытащил душу из ее темного тайника, потревожив ее. Душа успокаивается и затихает в руках Сокджина, принимаясь освещать его пальцы своим белесым, но мягким светом, который каким-то образом согревает не только руки, но все существо Джина.       И это… магия Юнги. Это его магия. Сокджин чувствует ее, чувствует ее ненавязчивое, утешающее тепло, на кончиках своих пальцев, которые начинают так сильно дрожать, что ему приходится поспешно сжать душу, пряча ее в ладонях, из опасения, что он может уронить ее на пол, где она, без сомнений, разобьется на мелкие осколки. Сокджин почти уверен, что стоит ему сжать ее еще чуть сильнее в руках, и он точно услышит треск, с которым она разломается на куски.       Это магия Юнги, и Сокджин только краем своего сознания понимает, что по его щекам в это мгновение сами собой стекают горячие слезы, которые он просто не в силах удержать в себе. Потому что даже не осознает в полной мере, что плачет, слишком сосредоточенный на этом почти позабытом, но таком родном тепле, согревающем его подрагивающие руки. Тепле, по которому он очень сильно скучал.       Это магия Юнги, и его собственный дар больше не в силах сдерживаться устремляется к душе и окутывает ее золотистым, дрожащим от волнения сиянием. Магия Сокджина взбудораженными икрами беспорядочно прыгает по его пальцам и предплечьям и кружит вокруг белесого шарика, на поверхности которого отражается ее лихорадочный, радостный и взбудораженный блеск. И Сокджин пытается немного усмирить ее, боясь, что она ненароком навредит этому хрупкому шарику своей порывистостью и радостью, и, что удивительно, ему, кажется, действительно удается хотя бы отчасти сдержать ее рвение. Его магия немного пристыжено тускнеет на несколько мгновений, но все также продолжает воодушевленно обвивать душу Юнги, ласково прижиматься к ней, словно стискивая ее в невесомых объятиях.       Это все ошеломляет, это все слишком для Сокджина в это мгновение, у него кружится голова и он чувствует себя так, словно он переживает магическое истощение, чувствует себя выпитым изнутри, лишенным сил, хотя у него есть подозрение, что это напрямую связано с тем, как сильно он ошеломлен происходящим. Он просто все никак не может поверить, что держит душу Юнги в руках, что она прямо здесь в его ладонях, что он прикасается к ней, смотрит на нее и может… его магия даже может обнять ее. Он не может поверить, что чувствует в ней знакомое тепло магии Юнги, что она спокойно и уверенно греет ему кожу, будто бы пытаясь безмолвно утешить и заверить, что это все действительно происходит с ним на самом деле. Сокджин до сих пор не может уложить в голове эту мысль.       Он очень осторожно проводит подушечкой большого пальца по прикрепленному к стягивающей шарик бечевке кругляшку подвески с выпуклым узором на его поверхности. Это точно тот самый амулет, который Юнги, не снимая, носил все это время. Сокджин уверен, потому что сам один раз пользовался им, но тогда эта подвеска была прикреплена к кожаному и обожженному в некоторых местах браслету. Так вот почему Чимин не мог почувствовать, что душа Юнги совсем рядом. Сокджин и подумать не мог, что силы этого амулета может быть достаточно, чтобы полностью скрыть демоническую душу, но с другой стороны – разве не таково его прямое назначение, разве не поэтому артефакты подобного уровня настолько редки? Не потому что как раз настолько могущественны? Наставнику Сокджина понадобилась сила целого Святилища, чтобы перекрыть и замаскировать влияние души Юнги, а ему самому достаточно было всего одной подвески. Как… иронично.       Сокджин медленно стягивает бечевку, освобождая душу из ее плена, он не уверен безопасно ли делать что-то подобное, но… это кажется таким неправильным – связывать душу Юнги подобным образом. И ему просто хочется… рассмотреть ее получше, а путы не дают ему как следует сделать это. Под веревкой он замечает еще россыпь мелких сколов и видит конец той ужасной трещины, что пересекает почти всю поверхность души. Сокджин медленно выдыхает и нежно проводит кончиком пальца по этой трещине, чувствуя тепло магии под кожей. Душа откликается на это прикосновение, или же Джину просто хочется думать, что она реагирует именно на него, что темные хлопья внутри нее взвиваются и принимаются двигаться активнее именно из-за него.       - Давно не виделись. Я скучал, - тихо выдыхает Сокджин, губы его изгибаются в болезненной и, наверняка, очень кривой и жалкой улыбке. И он не знает, способна ли душа слышать его, скорее всего, нет, он более чем уверен, что нет, но все же произносит это надломленным шепотом, потому что ему хочется сказать это. Потому что ему кажется, что ему необходимо это сказать. – Так сильно скучал.       Душа медленно наполняется чем-то похожим на легкую, будто бы озадаченную или сочувствующую дымку. По крайней мере, Сокджин решает, что это сочувствие, потому что магия Юнги мягким, но еще более интенсивным, чем было мгновение назад, теплом распространяется по его ладоням. Словно этот маленький шарик, несмотря на свои размеры, на свою кажущуюся хрупкость пытается сейчас утешить его, человека, который вроде как должен защищать ее. И это настолько в духе Юнги, что Сокджину приходится до крови закусить губу, чтобы подавить судорожный всхлип, который вызывает это осознание. Он поспешно опускается на скамеечку у пианино, потому что боится, что ноги подведут его и перестанут держать в вертикальном положении, и продолжает заворожено разглядывать эту небольшую сферу в своих руках.       Возможно, поэтому он даже не вздрагивает, когда слышит легкий свист рядом с собой, не оборачивается, когда раздается резкий и полный удивления вздох и никак не реагирует, когда ему на плечо опускается маленькая, дрожащая ладонь. Какая-то часть его сознания понимает, что он больше не один в комнате, но он не может заставить себе отвести взгляд от души Юнги и того неторопливого и успокаивающего черно-белого вихря, в котором сплетаются снежинки и пепел внутри нее. Это очень похоже на огонь Юнги, похоже на его глаза, на его магию, на него самого, и Сокджин чувствует такое знакомое успокоение, пока смотрит на этот странный танец, что не может заставить себя обернуться.       - Сокджин, это… - нежный голос Чимина ломается, он звучит в это мгновение так, словно что-то сдавливает ему голосовые связки и он не может нормально воспроизводить звуки. Он звучит так, будто его душат слезы.       И именно это заставляет Сокджина все-таки отвести взор и повернуть голову в сторону демона, чье лицо кажется очень странным в это мгновение. Наверное, никогда еще Сокджин не видел такие обнаженные, ничем не прикрытые эмоции на нем. Осторожность, удивление, легкое недоверие, страх обмануться и надежда, так много надежды. Сокджин узнает их все, потому что сам ощутил на себе несколько минут назад.       Глаза демоненка расширяются, когда он видит душу в руках Сокджина, он быстро моргает, топленое серебро стремительно заполняет его радужки, пока в них не появляется влажный блеск, а все черты лица Чимина не искажаются от неприкрытой боли и облегчения. Его пухлые губы начинают дрожать так сильно, что у Сокджина нет сомнений – сейчас он заплачет.       - Я нашел ее, Чимин-а. Душу Юнги. Все это время она была здесь. С нами.       И да, Сокджин оказывается прав – Чимин начинает плакать.

***

      К тому моменту, как все его тонсэны, за исключением Чонгука, которому строго-настрого запретили убегать из стаи в день своего возвращения в нее, что явно совсем не обрадовало оборотня, собрались в квартире Сокджина, он уже сумел более-менее взять себя в руки и успокоить Чимина. На самом деле, он не очень хорошо помнит, удалось ему это сделать или нет, потому что все еще был немного не в себе, когда пытался это сделать, но он хотя бы додумался материализовать для демоненка кресло, куда насильно усадил его, когда того начинает бить крупная дрожь. К его счастью, Чимин очень быстро, даже поразительно быстро берет себя в руки, встряхивается всем телом, спешно и почти что зло вытирает мокрые от слез щеки, решительно сводит бровки вместе и протягивает обе руки ладонями кверху к Сокджину.        - Можно я…? – выдыхает он заплаканным шепотом, выразительно кивая на душу в руках Джина.       И хоть в Сокджине мгновенно поднимает голову иррациональные и совершенно никак не связанные с самим Чимином нежелание и протест этой просьбе, порожденные его страхом вновь хоть на мгновение расстаться с тем единственным, что напрямую связывает его с Юнги, его жадностью и уже пережитыми им болью и скорбью, которые пробуждают в нем эгоистичное собственничество, он подавляет в себе эти чувства. Потому что, во-первых, что бы там ни говорил перед своим уходом Юнги, эта душа не принадлежит Сокджину, он не владеет ею, да и это не какая-то там вещь, которой можно владеть. И, во-вторых, Джин отлично понимает, что Чимину это необходимо – ему необходимо прикоснуться к душе Юнги, чтобы поверить в ее реальность. Ему необходимо ощутить в ней магию Юнги, ведь, очевидно, Чимин тоже по ней соскучился, а Сокджин ни за что не станет отнимать у него возможность вновь почувствовать связь со своим хеном. В конце концов, Чимин так отчаянно и настойчиво искал эту душу, как Сокджин может отказать ему в простой просьбе подержать ее?       Поэтому он кивает и осторожно протягивает демону прозрачный шарик, переливающийся мягким холодным светом. Его магия тоскливо и недовольно шипит в венах, неохотно отрываясь от сферы и отпуская ее. Какая-то часть неугомонных и слишком упрямых искр отказывается покидать душу и продолжает взволнованно кружить вокруг ладоней Чимина, словно желая удостовериться, что тот не причинит их с Сокджином сокровищу вреда.       - Обещаю, что не украду ее, Сокджин, - немного ломано улыбается Чимин, когда золотые искры принимаются недовольно виться вокруг его рук. – По крайней мере, я не стал бы делать этого у тебя на глазах, я бы подождал, пока ты выйдешь в другую комнату.       - Прости, Чимин-а, я не могу это контролировать, это просто… - Сокджин бессильно всплескивает руками, чувствуя себя смущенным и немного виноватым за поведение собственной магии, но демон лишь качает головой, прерывая его.       - Ты скучаешь по хену и тебе страшно, потому что это единственное, что он оставил после себя. Понятно, почему ты не хочешь ни на секунду ее отпускать. Все нормально, Сокджин, - отмахивается Чимин, сосредотачивая все свое внимание на душе, которую бережно обхватывает ладошками.       В ладонях Чимина она кажется куда больше, чем выглядела в руках Сокджина, ее свет на мгновение растерянно и настороженно тускнеет, соприкасаясь с ними, но почти тут же приветливо разгорается с новой силой, словно узнав демона. Замершие было в ней черно-белые хлопья возобновляют свой неспешный танец, в котором по всем законам логики они должны смешиваться в сизое нечто, но по каким-то причинам этого не происходит. Глаза Чимина широко распахиваются на мгновение, после чего губы его начинают дрожать, и Сокджин боится, что он вновь начнет плакать, но вместо этого демоненок улыбается. Кривой и подрагивающей улыбкой, смотреть на которую почти что больно, но она все равно выглядит искренней и очень мягкой.       - Так она… где она была? – делая очень глубокий вздох, спрашивает Чимин, поднимая влажно поблескивающие глаза на мага. Его голос ломается, но Сокджин делает вид, что не замечает этого, потому что совершенно очевидно Чимин не хочет, чтобы он это замечал.       - Пианино. Юнги оставил ее внутри своего пианино, - отвечает Сокджин, как-то неловко помахивая рукой в сторону инструмента.       Он невольно поджимает губы и поспешно скрещивает руки, которые он просто не знает, куда деть, на груди, после того, как произносит это вслух. Потому что это звучит еще страннее, чем он ожидал. Ни одному магу не пришла бы в голову идея сделать что-то подобное. Но Юнги не маг, и судя по тому, что Чимин совсем не выглядит удивленным, услышав это заявление, а наоборот понимающе округляет глаза и поднимает брови, с точки зрения демона подобный тайник более чем имеет смысл.       - Ну, конечно, - едва ли не подпрыгивает на месте Чимин, губы его растягиваются в то, что уже с куда большей уверенностью можно назвать улыбкой. – Конечно, Юнги-хен оставил душу именно тебе и именно в том месте, где только ты, Сокджин, мог бы ее найти. Это ведь ты подарил ему это пианино?       - Я… да, - Сокджин чувствует, как наливаются теплом кончики его ушей, хотя и не знает, почему вообще смущается.       Все его друзья знают, что он изменил все в этой комнате специально для Юнги, все его друзья знают, что он любит Юнги, и все равно… Это особенный подарок, и он был особенным с самого начала, как для Юнги, так и для Сокджина. Возможно, это было самым ценным и важным, что Сокджин мог дать Юнги. Помимо своей любви, конечно. Возможно, поэтому, из-за символичности, которую Юнги явно вкладывал в этот тайник, он невольно чувствует смущение. Потому что это становится лишним подтверждением того, как много этот подарок значил для Юнги.       - Да, теперь понятно. Это действительно было единственное место, где хен мог бы оставить свою душу, - шепчет Чимин, опуская глаза. – Другого быть не могло. Я должен был додуматься до этого, - в его голосе отчетливо проскальзывают печальные нотки, которые заставляют Сокджин медленно и тяжко выдохнуть.       Кажется, он понимает, почему Юнги всегда так сильно беспокоился за Чимина. Потому что демоненок явно склонен делать это – винить себя в том, в чем он совершенно не виноват, и думать, что тем или иным образом подводит других. Что просто нелепо. Сокджин знает, как сильно он старался найти душу Юнги, знает, как сильно Чимин желает вновь увидеть своего хена. И, конечно же, Юнги тоже не стал бы в этом сомневаться, будь он сейчас здесь.       Поэтому Джин, поддаваясь порыву, успокаивающе гладит демоненка по светлой макушке, как он делает время от времени для Чонгука, когда тот очень сильно расстроен. Сокджин знает, что Чимин, наверняка, старше его, но все равно в это мгновение ему кажется, будто перед ним один из его тонсэнов, поэтому просто не может не прибегнуть к этому немного слишком фамильярному жесту. К тому же… вне зависимости от возраста и статуса всем нам нужно, чтобы хоть иногда кто-то гладил нас по голове и говорил, что мы проделали хорошую работу. Всем нам нужно это. И Чимин не может быть исключением. Возможно, ему это даже нужнее, чем большинству. Так что Сокджин надеется, что его чувства в полной мере передают содержание мыслей, и Чимин сможет прочитать это послание, если и не в его действиях, то хотя бы в эмоциях.       - Спасибо, Чимин-а, что так старался ее найти. Благодаря тебе, я никогда не сомневался, что мы действительно сумеем это сделать. Я счастлив, что у Юнги есть такой друг, как ты. Спасибо, что никогда не оставлял его, в каком бы мире и обличье он ни был.       Сокджин искренне улыбается, когда Чимин поднимает голову и смотрит на него расширившимися глазами, в которых всполохами отражается белесый свет души Юнги. Несколько мгновений ничего не происходит, но затем взгляд Чимина теплеет, розовый румянец медленно выступает на его щеках, а пухлые губы изгибаются в несмелой и смущенной улыбке, что каким-то образом делает его совсем похожим на ребенка, которым, судя по тому, что Сокджин знает о демонах, у него никогда не было возможности побыть. И Сокджин не знает, насколько его слова помогают, но он надеется, что они имеют хоть какой-то эффект, надеется, что благодаря ним Чимин сможет почувствовать себя лучше.       - Ты действительно очень добрый, Сокджин, - тихо, но благодарно проговаривает Чимин, разглядывая мягко подсвечивающуюся в его руках душу. – Я тоже… я тоже рад, что у Юнги-хена есть такой человек, как ты.       - Йа, это уже становится неловко. Давай прекратим этот поток комплиментов, Чимин-а, - посмеивается Сокджин, чувствуя себя одновременно и польщенным и смущенным. К его облегчению с губ Чимина также срывается несколько отрывистых, но искренних смешков, очень напоминающих его звонкий, похожий на звяканье колокольчика смех.       - Ты же первый начал, - покачиваясь от распирающего его смеха, выдыхает демон, глаза его закрываются и вновь превращаются в полумесяцы, что окончательно успокаивает Сокджина. Кажется, Чимину и в самом деле стало полегче.       Его тонсэны переносятся порталом Тэхена прямиком в его гостиную, спустя всего лишь десять-пятнадцать минут после того, как Сокджин посылает в общий чат сообщение о том, что у него есть срочные новости. По словам Чимина, он исчез буквально посреди разговора, что уже само по себе, наверняка, обеспокоило всех, сообщение Джина, видимо, только сильнее уверило их в том, что произошло нечто ужасное. Так что нет ничего удивительного в том, что его детишки выглядят более чем встревоженными и взволнованными, когда застают их с Чимином на кухне, распивающими чай с добавлением уже обязательного успокаивающего зелья.       Сокджин оглядывает их перекошенные от беспокойства лица, тяжко вздыхает и взмахом руки направляет в гостиную, где все они занимают те места, которые занимают обычно. Тэхен устраивается прямо на полу между диваном и журнальным столиком, автоматически оставляя рядом с собой более чем достаточно места, чтобы Чимин мог сесть рядом с ним. Он скрещивает ноги в позе лотоса и немного рассеянно сжимает ладошку Чимина, который устраивается около него, и откидывается на подушку, которую прислоняет к дивану позади себя. Намджун садится на диван напротив Сокджина, вся его поза выглядит напряженной и полной сосредоточенности, он наклоняется вперед и упирается локтями в собственные колени, прожигая Джина внимательным и выжидающим взглядом. Кажется, он не ждет никаких хороших новостей, и, учитывая события последних месяцев, его опасения и склонность сразу же предполагать худшее развитие событий можно понять. Хосок же принимается расхаживать из стороны в сторону позади дивана, потому что в нем всегда бурлит слишком много энергии, когда он взволнован.       И когда Сокджин рассказывает, что именно произошло и показывает им душу Юнги, которую вынимает из бархатного темно-коричневого мешочка, одного из тех магически зачарованных им, что используются для хранения различных артефактов, он получает примерно ту реакцию, на которую и расчитывал. Глаза Тэхена удивленно расширяются, а затем спустя несколько мгновений губы его растягиваются в немного ошеломленной, но восторженной квадратной улыбке. Он подается вперед всем телом, чтобы поближе посмотреть на шарик души в руках Сокджина, глаза его загораются яркими, искренне радостными огоньками. Рот Намджуна шокировано приоткрывается, и он почти с минуту только и способен, что ошеломленно пялиться на душу и моргать. Сокджин с мгновение даже боится, что эта новость сломала мозг его друга, что не особо хорошо, потому что Намджун сейчас вроде как раз в процессе написания своего очередного шедеврального исследования, ему нужен его разум. Хосок резко останавливается, посреди движения, все его лицо, до этого мгновение перекошенное от тревоги и волнения, теперь складывается в такое комично карикатурное выражение удивления и легкого недоверия, что Сокджину с трудом удается подавить смех.       - Хен, ты сейчас серьезно? Ты же не… ты же точно уверен? Это душа Юнги-хена? – немного сипло выдыхает охотник, первым подавая голос и нарушая обрушившуюся на комнату пораженную тишину.       - Я уверен, Хосок-а, это точно его душа, - уверенно кивает Сокджин, очень осторожно помещая душу посреди журнального столика, где каждый из ребят может рассмотреть ее как следует. – Нет никаких сомнений, что это именно она.       Тэхен тут же придвигается еще ближе, едва ли не распластываясь по столешнице, и принимается разглядывать душу со всех сторон, глаза его с каждым мгновением наполняются все большим восхищением и восторгом. Хосок все еще немного растерянно опускает руки, которые до этого напряженно скрещивал на груди, и тоже подходит ближе. Выражение его лица меняет по мере того, как он медленно опускается на колени перед журнальным столиком, эмоции на нем сменяются так быстро, что часть Сокджин не успевает заметить и интерпретировать.       - Вау, так вот как выглядит душа демона, - с придыханием протягивает Тэхен, продолжая во все глаза пялиться на полупрозрачный шарик, который, словно стесняясь такого пристального внимания, наполняется изнутри молочно-сизой дымкой с вкраплениями черных блесток. – Я знал, что у Юнги-хена очень красивая душа, но не предполагал, что настолько, - Тэхен произносит это с таким искренним удовлетворением и гордостью, что Сокджин не может подавить немного ломкой улыбки, что против его воли появляется на его лице.       Как и любое другое упоминание Юнги, этот комментарий отдается в груди Джина одновременно и теплом и болью, однако он признает, что Тэхен прав. Конечно, он прав. Душа Юнги красива, как в буквальном, так и в переносном смысле, и нет ничего удивительного в том, что она выглядит именно так. Она и должна выглядеть именно так.       - Это же… это же значит, что Юнги-хен… может вернуться быстрее? – нерешительно спрашивает Хосок, вопросительно и почти что умоляюще глядя на Сокджина.       - Это… возможно, - с трудом выдыхает Джин, потому что мольба в глазах друга заставляет его испытать щемящую и тянущую боль в груди. – Надеюсь, это поможет ему вернуться к нам быстрее.       Хосок понятливо кивает в ответ и немного виновато поджимает губы, наверняка, поняв, что его бездумный вопрос вызвал у Джина неприятные ощущения. Но Сокджин не винит его, это нормально – задаваться этим вопросом, ведь он и сам не может не задавать его себе. Даже несмотря на то, что он знает, что это бесполезно, у него все равно нет ответа, ни у кого в этом мире нет, но все равно… этот вопрос все продолжает и продолжает настойчиво вертеться в его голове с тех самых пор, как сама эта шокирующая мысль, что он нашел душу Юнги, немного уложилась в его сознании. Он просто не может не думать об этом.       - То есть, все это время душа Юнги-хена была здесь? – отмирая, спрашивает Намджун, явно с трудом отрывая взор от души Юнги.       Судя по знакомым заинтересованным огонькам, что загораются в его зрачках, в голове Намджуна уже мелькает целая череда вопросов о том, как именно устроена демоническая душа, он, наверняка, очень хочет изучить ее вдоль и поперек, но Сокджин знает, что друг не станет этого делать. Он не станет докучать Сокджину просьбами предоставить ему душу в качестве объекта исследования, потому что Намджун хорошо понимает, насколько это было бы неуместно и неэтично – просить о чем-то подобном. Все же это душа их друга и любимого Сокджина, самая важная часть его существа, в которой хранится то единственное, что все еще связывает Юнги с ними. Это не какая-то вещь, не какой-то необычный и крайне редкий артефакт, перед ними сейчас буквально, в прямом смысле этого слова жизнь Юнги. Так что Намджун никогда не поднимет это вопрос, каким бы исследователем по натуре он ни был, как бы ни был жаден до новых знаний, этот парень всегда в первую очередь оставался хорошим другом и очень сострадательным человеком. Он слишком тактичный для подобных просьб.       - В этом доме? – продолжает тем временем Намджун, выразительно обводя рукой пространство вокруг. Сокджин чуть хмурится, не совсем понимая, к чему он клонит, но кивает. – О чем только Юнги-хен думал? Хен, ты, конечно, извини, но давай будем честны, защита у тебя здесь ни к черту. А если бы что-то случилось? Маскирующий амулет ведь не гарантирует… как вообще можно полагаться только на него? - он медленно качает головой и обеспокоено закусывает губу, словно, в самом деле, не понимая, как можно быть настолько беспечным, но затем вновь опускает глаза и сосредотачивается на душе. Выражение его лица заметно смягчается. – Она такая маленькая. Никогда не думал, что душа может быть такой… хрупкой.       - Да, хен, нам нужно обезопасить это место, - поддакивает Хосок, хмурясь и окидывая помещение уже профессиональным взглядом опытного охотника. – А то к тебе постоянно спокойно наведываются всякие крайне неприятные личности, - на последних двух словах он так красноречиво морщится, что не возникает никаких сомнений в том, о каких именно личностях он сейчас говорит.       - Йа, и почему это вы озаботились безопасностью этого места только сейчас? Я живу здесь уже столько лет, но вы почему-то подняли эту тему сегодня впервые. Мне начинает казаться, что Юнги вы любите больше, чем меня, человека, который годами делал вам зелья и кормил вкуснейшей едой, - ворчит Сокджин, притворно надуваясь, хотя в глубине души он с ними отчасти согласен.       Ему стоит заняться усилением своих защитных полей и заклинаний, если он собирается хранить душу Юнги именно здесь. А он собирается, хотя бы потому что… это кажется неправильным – уносить ее из места, которое сам Юнги более чем четко обозначил как важное для себя. Это ведь… его дом, как Сокджин может перенести его душу в другое место? Как он может лишить душу Юнги этого ощущения дома? Если уж Вселенная оторвала его от дома, то пусть хотя бы душа Юнги останется там, где ей будет комфортно.       - Если бы не Юнги-хен, я не узнал бы Чимин-и, так что да, сейчас я люблю его больше тебя, хен, - совершенно серьезно кивает Тэхен, даже бровью не поведя. Сокджин пораженно ахает и округляет глаза.       - После всех этих лет, Ким Тэхен, после всех этих лет, - пораженно качает головой Сокджин, Тэхен даже не предпринимает попыток хотя бы сделать вид, будто ему не все равно, и продолжает с любопытством и восторгом осматривать душу Юнги.       - Хен, душа Юнги-хена не может сейчас сама себя защитить, конечно, мы должны сделать все, чтобы уберечь ее. Не только ты один, но и все мы должны постараться, потому что Юнги-хен сделал бы то же самое для каждого из нас, - убежденно проговаривает Хосок, решительно скрещивая руки на груди. – И да, ничего личного, хен, но Юнги-хен готовит кальби лучше тебя, так что это точно добавляет ему очков, - поднимая ладони вверх в примирительном жесте быстро заявляет охотник. Сокджин неверяще давится воздухом, совсем не ожидая подобного предательства.       - Йа! Я годами бесплатно кормил тебя, Хосок-а, а ты променял меня и всю мою еду на ребрышки? – прижимая руку к груди, восклицает он. Хосок поспешно качает головой.       - Нет-нет, хен, не просто на ребрышки, а на невероятно вкусные ребрышки! Юнги-хен делает какой-то совершенно изумительный маринад. А его чесночный соус… - Хосок выразительно закрывает глаза и покачивает головой с выражением искреннего блаженства на лице. Сокджин недовольно щурится, прожигая его взглядом, пока Тэхен согласно и одобрительно мычит в ответ на эти слова, явно поддерживая охотника и его гастрономические предпочтения.       - Предатель, - припечатывает Сокджин и обращает все свое внимание на Намджуна. – Джун-а, ты-то не оставишь меня? Я же все еще твой любимый хен? – строя жалобное личико, спрашивает он, намеренно добавляя в голос ноющие нотки. Намджун снисходительно улыбается на это, показывая свои прелестные ямочки, которые Сокджин уже давненько не имел возможности видеть.       Кажется, сегодня впервые за весь этот месяц все они немного расслабляются. В достаточной степени, чтобы вести подобную совершенно дурашливую и глупую беседу, ранее такие поддразнивания и разговоры были привычны и естественны для них. Кажется, сегодня впервые за очень, очень долгое время Сокджин чувствует себя хотя бы на капельку больше самим собой. И Сокджин не то чтобы хочет спешить с предположениями, но он почти уверен, что это из-за близости души Юнги, потому что теперь, когда она совсем рядом, когда Сокджин может прижать ее к груди, может ощутить в ее тепле и свечении то самое успокоение, что всегда внушало ему присутствие Юнги, ему становится чуть легче. Самую малость. Трещины в его душе, что, вероятно, будет выглядеть такой же разбитой, как и душа Юнги, если вырвать ее из Джина, не заживают и не затягиваются, вовсе нет, но они хотя бы перестают так тоскливо ныть, напоминая о себе постоянной тянущей болью.       Он понимает, отлично понимает, что Юнги все еще не с ним, что он все еще неизвестно где, но у Сокджина теперь есть хоть что-то. Хоть что-то, что доказывает – Юнги все еще жив. Может, и не в привычном понимании этого слова, не в буквальном, но… он не исчез окончательно, не канул в небытие безвозвратно. Сокджин все еще может однажды увидеть Юнги. И он будет ждать, пока это уже, наконец, не произойдет. Он будет хранить душу Юнги и ждать его, и это хорошо. Хорошо, что у него теперь есть хотя бы это.       - Конечно, ты мой любимый хен, - произносит Намджун, кивая. – Но Юнги-хен всегда слушает мои рассуждения, и он так много знает о сверхъестественном мире…       - Йа! Вы все просто поддались его демоническому очарованию! – всплескивает руками Сокджин.       - В защиту хена скажу, что демоническое очарование – это моя специализация, а не его, - поднимая руку, как прилежный ученик, отвечающий на вопрос, вмешивается Чимин, невинно хлопая ресницами. – И кстати, мне Юнги-хен тоже больше нравится, но, думаю, это и без того очевидно.       - Ладно, тогда и готовить отныне вам будет только Юнги. Пока он не вернется, сами себя кормите, - строго сведя брови вместе и скрещивая руки на груди, заключает Сокджин, как любой взрослый и самодостаточный маг, дуясь и фыркая себе под нос.       - Юнги-хен будет не рад, если мы умрем от голода, пока ждем его, - задумчиво бормочет Тэхен, он так близко придвинулся к сфере, что теперь едва не касается носом ее поверхности, белый свет причудливо отражается в его расширенных зрачках. – Вау, я действительно чувствую в ней магию хена, - пораженно выпаливает он, а затем резко поднимает голову и смотрит на Сокджина. – Джин-хен, можно я подержу ее немного в руках? Я осторожно, просто…       Тэхен поджимает губы и чуть хмурится, словно опасаясь, что эта простая просьба могла каким-то образом задеть Сокджина, заставить его почувствовать себя некомфортно или… испугать его. Кажется, все его тонсэны, не сговариваясь, пришли к выводу, что душа Юнги, может, и не принадлежит лично ему, но теперь он будто бы является ее хранителем, и что он может быть гиперопекающим по отношению к ней. Судя по тому, как обеспокоенно хмурится Намджун и осуждающе шипит на Тэхена Хосок, все они сделали именно такое заключение.       И это отчасти правда. Внутри него змеится это бессознательное желание спрятать душу Юнги подальше от чужих глаз, положить ее в бархатный зачарованный мешочек и постоянно носить под сердцем или спрятать ее в одном из своих тайников, где хранятся его самые редкие артефакты, зелья, амулеты и волшебные камни. Но… это ведь их с Юнги детишки, зачем ему прятать душу Юнги от них, от тех, кто также скучает по демону, как и он сам? Сокджин не стал бы делать что-то подобное, потому что знает, что его тонсэнам тоже это нужно – ощутить немного той успокаивающей и уверенной энергетики Юнги, что заземляла всегда каждого из них.       Поэтому он приподнимает уголки губ в спокойной улыбке и просто кивает, глядя Тэхену в глаза и давая свое разрешение. Провидец радостно подпрыгивает на месте, едва ли не хлопая в ладоши, после чего медленно и бережно берет душу в руки и принимается разглядывать ее уже с близкого расстояния, наблюдая за разбуженными его прикосновением, растерянно взвившимися белыми хлопьями внутри шара, которые, однако, через какое-то время перестают беспорядочно метаться, успокаиваются и вновь принимаются кружиться в своем медленном, ленивом танце. Сокджин не может не отметить, что на узнавание Тэхена у души уходит чуть больше времени, чем на распознание Сокджина или Чимина. Может, дело в степени близости или продолжительности знакомства? А может, важную роль играет то, насколько знакомой душе Юнги кажется чужеродная магия? Если это действительно имеет значение, возможно, Аластор был прав, когда предположил, что у Сокджина может получиться установить более глубокий контакт с душой Юнги? Юнги ведь очень хорошо знаком с магией Сокджина, может быть и его душа тоже? Насколько вообще чувства и воспоминания Юнги могли повлиять на его душу, учитывая, что она годами находилась вдали от своего хозяина? Или расстояние не имеет значения, и душа Юнги помнит и разделяет его чувства независимо от того, где она находится и в каком измерении и насколько далека от своего хозяина?       Сокджин размышляет над всем этим, наблюдая, как его тонсэны склоняются над душой, словно маленькие дети, впервые увидевшие миленькое животное, наподобие морской свинки. После Тэхена к душе несмело прикасается Хосок, Намджун явно тоже хочет подержать ее, но испуганно расширяет глаза и поспешно машет руками, когда ему предлагают сделать это.       - Нет-нет, я точно ее уроню или… или раздавлю… или… нет-нет, вчера я разбил стакан, пока пил из него, как вы можете доверять мне жизнь Юнги-хена? Вы что с ума сошли? – ужасается он, голос его взволнованно подпрыгивает, а сам он отодвигается подальше к спинке дивана. Сокджин недоверчиво приподнимает брови, но, услышав слова оккультиста, не может заставить себя сказать, что он совсем уж не прав. – Кстати, хен, - продолжает Намджун, обращаясь уже к Сокджину, - как ты думаешь, это действительно возможно, установить какую-то магическую связь с душой Юнги-хена?       - Думаю… да. Думаю, это вполне возможно, - медленно отвечает Сокджин, глядя на танцующий внутри прозрачного шара белесый туман. Душа Юнги наполнилась им, как только Хосок взял ее в руки, но дымка постепенно развеивается, так что Джин думает, что душе просто нужно немного больше времени, чтобы узнать его или просто привыкнуть. Что, кажется, совершенно не смущает и не расстраивает Хосока, который продолжает ярко улыбаться и восторженно рассматривать шарик. – Я не знаю, как именно это будет работать и будет ли работать вообще, но мне кажется… я почти уверен, что это возможно.       Джин наблюдает за тем, как несколько золотистых искр, что все это время кружились вокруг души Юнги, словно недовольные сторожевые псы, подлетают чуть ближе к ней, видит, как их свет отражается на поверхности шара и как дымка внутри него постепенно развеивается, словно в ответ на близость магии Сокджина. Или же Сокджину просто хочется думать, что она реагирует именно на это. Хосок улыбается еще ярче и шире, когда видит уже привычные им спокойные всполохи белых и черных хлопьев.       - Я могу еще поискать информацию об этом, хен, - предлагает Намджун, сосредоточенно и серьезно сводя брови.       - Мы занимались этим весь месяц, Джун-а. Мы только и делали, что искали информацию, - покачивает головой Сокджин, а затем чуть смягчает всю фразу усмешкой, чтобы она не звучала так уж разочарованно и устало. Ему действительно все равно как сильно подобный безумный образ жизни сказывается на нем самом, он может это выдержать, но вот Намджун не в состоянии уделять время поискам информации о демонах и их душах и параллельно заниматься своими исследованиями. Что бы сам Намджун ни думал на этот счет, даже он со всей своей гениальностью не способен на подобное геройства, так что Сокджин не может и дальше позволять себе эксплуатировать его. – Мне жалко твои мешки под глазами, Джун-а. Они становятся все больше и больше. И думаю, книги нам никак не помогут в этом деле, потому что прежде никто не делал и не имел возможности сделать ничего подобного. Практика, скорее всего, будет куда эффективнее, - заключает он, постукивая кончиками пальцев по подлокотнику бордового кресла, в котором сидит.       Намджун хмурится еще сильнее, но все же кивает, соглашаясь с ним, потому что, очевидно, он также хорошо, как и Сокджин знает, что у них, в самом деле, нет почти никакой теоретической базы, потому что, какой сюрприз, маги очень мало в действительности знают о душах и их влиянии на жизнь человека, но еще меньше они знают о демонах и их душах. Так что Намджуну остается только согласиться с тем, что Сокджину придется действовать по наитию и экспериментировать почти что наобум.       - Честно говоря, я думаю, что маскирующего амулета достаточно. Для защиты души хена, я имею в виду, - подает голос Чимин, заставляя и Сокджина и Намджуна повернуться к нему. – Он скрывал нас с Юнги-хеном все то время, что мы провели в этом мире. И я ведь ни разу не почувствовал душу Юнги-хена, хотя бывал в этой квартире через каждые два-три дня, уверен, что ни один другой демон также не сможет ее найти, - разводит он руками в стороны в ответ на их вопросительные взгляды. – К тому же… Юнги-хен убил Ёнсу-хена, и после этого осталось не так уж и много желающих с ним связываться. Изначально именно это ведь и было главной целью хена.       - Но они все еще есть. Да и Сокджину-хену действительно давно пора укрепить свою оборону, - включается в разговор Хосок. – Ты всегда говорил, хен, что не выставлял особо сильной защиты, потому что это могло доставить дискомфорт клиентам, которые приходят в твой магазин, но сейчас он все равно закрыт…       - Рано или поздно я открою его, - прерывает его Сокджин, невольно морщась от того, как до странного грустно это прозвучало.       Ему всегда нравилось работать в магазине, нравилось готовить зелья и обереги, выставлять для обычных смертных бесполезные, но красиво выглядящие безделушки, которые люди, он уже по опыту знает это, готовы скупать охотнее, чем реально полезные вещи. Ему нравилось работать в магазине, общаться с покупателями, даже нравилась суета накануне полнолуний и солнцестояний и вечная инвентаризация в кладовой и бумажная волокита в конце дня. Сокджину всегда нравилось управлять собственным магазином, как бы непросто и порой довольно муторно ни было это занятие. Он всегда любил это, потому что это дело, которое он выстроил самостоятельно с самого нуля после того, как вся его привычная жизнь обратилась в руины. Этот магазин, этот бизнес – наглядное доказательство, что Сокджин более чем способен достичь чего-то собственными силами, без помощи общины, без влияния других более могущественных волшебников, без их снисходительного покровительства, на самом деле, даже вопреки их желаниям. Этот магазин – его доказательство самому себе, что он может жить и без сородичей по магии и при этом более полной и счастливой жизнью, чем жил в общине.       Так что да, Сокджин всегда любил и до сих пор любит свой магазин, просто… возвращение к работе равноценно возвращению к жизни, к той жизни, которой он жил до Юнги, а Джин не уверен, что готов к этому. Он не уверен, что в полной мере готов столкнуться с реальностью, в которой нет Юнги. Он запер себя в собственной квартире, где все проникнуто воспоминаниями о Юнги, в бессознательной и безнадежной попытке удержать их при себе, поймать это ускользающее ощущение присутствия демона в своей жизни. Он сделал это, чтобы еще хоть немного, хоть чуть дольше позволить себе пребывать в иллюзии, что Юнги пусть и ушел, но вернется совсем скоро, так скоро, что Сокджин может упустить это мгновение, покинув свою квартиру хотя бы ненадолго.       Порой ему больно ходить по собственной кухне или засыпать в постели Юнги, ему больно ощущать, как медленно улетучивается магия Юнги из этого мира, но какая-то часть его сознания всегда понимала, что ему будет еще больнее, если он спустится вниз, в магазин и попробует снять свою жизнь с метафорической паузы, вернувшись к привычной рабочей рутине. Какая-то часть Сокджина знала, всегда знала, что ему будет только больнее видеть, что жизнь действительно продолжается, независимо от того, есть в ней Юнги или нет. Что исчезновение Юнги не меняет ничего в глобальном плане для всего остального мира. Для одного только Сокджина это меняет абсолютно все, но не для других. И Сокджин не знает, как справится с этим – с необходимостью обслуживать клиентов, готовить зелья, делать обереги и амулеты, пытаться жить той жизнью, что была у него прежде, когда и он сам и его душа слишком сильно изменились, чтобы им все это не казалось неправильным.       Но Сокджин знает, что ему придется рано или поздно вернуться к работе. Придется, хотя бы потому, что полки в его кладовой уже забиты под завязку и ему просто банально некуда выставлять все те зелья, что он огромными партиями варит в дни, когда на него нападает особо сильная тоска, от которой он старается отвлечься с помощью медитативно автоматической работы. Рано или поздно ему придется вернуться к жизни, хочет он того или нет. Да и, в конце концов… ему все еще нужно чем-то оплачивать счета. У него, конечно, есть отложенные деньги, но однажды они ведь закончатся. Юнги был прав, когда говорил, что капитализм это зло.       - Я и не сказал, что ты этого не сделаешь, хен, просто… до тех пор пока ты этого не сделал, ты мог бы установить защиту посильнее? – дипломатично перестраивает свою просьбу Хосок, однако, несмотря на то, что он намеренно смягчает свой тон, взгляд, которым он смотрит на Сокджина остается пристальным и решительным. Когда дело касается безопасности его родных и близких, Хосок может быть очень упрямым.       Сокджин вздыхает и согласно кивает головой. В конце концов, в этом нет ничего такого тяжелого и невыполнимого, и всем им, и ему самому в первую очередь, станет гораздо спокойнее, если он усилит свои поля, пусть даже Джин и не очень уверен, что в этом есть реальная необходимость. Все же каким бы ненадежным ни казался этот трюк с маскирующим амулетом, Чимин прав – он уже более чем доказал свою эффективность, да и сам Юнги считал, что его вполне достаточно, а Сокджин… он привык доверять Юнги и его решениям, даже самым жестоким по отношению к нему или к Юнги.       Сокджин выпроваживает друзей уже ближе к ночи, после того, как им удается переговорить по видеосвязи с Чонгуком и показать ему душу Юнги. Этот разговор занимает довольно много времени, потому что вначале им приходится поклясться магией всего мира, что они его не разыгрывают, затем минут пятнадцать успокаивать едва ли не плачущего волчонка, а затем примерно столько же слушать его причитания и недовольства тем, что он сейчас не может увидеть душу Юнги своими глазами. Даже через объектив камеры Сокджин видит, каким решительным блеском освещаются глаза Чонгука под конец его тирады, поэтому он спешит предупредить макнэ:       - Йа! Чон Чонгук, только посмей снова удрать из стаи и заявиться сюда, я лишу тебя приготовленных мною обедов до конца года, - строго заявляет он, что вызывает полный неподдельного ужаса стон не только у Чонгука, но и Тэхена, который комично широко распахивает глаза и прикрывает рукой рот.       - Это слишком жестоко, хен, он ведь еще совсем ребенок, - шепчет провидец.       - Он должен нести ответственность за свои поступки, - припечатывает Сокджин, на этот раз решив не идти ни на какие уступки. – Ты не можешь сбегать каждый раз, как у нас что-то случается, Чонгук. Так ты никогда не закончишь свое обучение.       - Ну, хееен… И я вовсе не собирался ниоткуда сбегать, - бурчит оборотень. В его маленькой комнатушке темно, ее освещает только один светильник, что стоит у его кровати, но даже при таком скудном освещении отчетливо видно, как очаровательно он дуется. – И почему все самое интересное случается, когда меня нет рядом? Это нечестно.       - Потерпи до выходных, Гук-а, когда ты сможешь нас навестить. Теперь, когда мы нашли душу Юнги-хена, она никуда от нас не денется, так что можешь не переживать, у тебя будет много возможностей увидеть ее, - поспешно вмешивается Намджун, как всегда вовремя привнося немного разумности в разговор.       - Кто знает? Юнги-хен известен своей тягой к исчезновениям, - бездумно ворчит Чонгук, что явно заставляет остальных тонсэнов Сокджина заволноваться и начать настороженно поглядывать на него. Но Сокджин не сказал бы, что эта фраза причинила ему боль. В конце концов, это правда. Однажды Юнги уже исчез, ничего им не сказав. Так что это вполне себе справедливое замечание, однако…       - Думаешь, я позволю ему провернуть такое еще раз? – спрашивает он так спокойно, как только может. И Сокджин не знает, что именно отображается на его лице, но явно что-то по-настоящему выдающееся, раз Намджун и Хосок переглядываются между собой, Чимин как-то странно хмыкает себе под нос, Тэхен хмурится и принимает очень серьезный вид, а Чонгук широко распахивает глаза и поспешно качает головой.       - Что… нет, хен, конечно нет… я не то… - лопочет оборотень, явно обеспокоенный, что заставляет Сокджина медленно выдохнуть весь воздух из легких и насильно растянуть губы в улыбке. Ни к чему пугать и тревожить своих тонсэнов еще больше.       - Можешь быть спокоен, Гук-а, душа Юнги будет со мной до тех пор, пока он не вернется и не заберет ее обратно себе, - проговаривает Сокджин, решительно закрывая подобным образом тему.       Он провожает друзей до дверей, даже несмотря на то, что они явно не особенно горят желанием оставлять его одного, но Сокджин более чем настойчиво и твердо убеждает их, что он в порядке. Он не уверен, верят ли они ему, но благодаря помощи Чимина, который явно улавливает его настроение, и Тэхена, который, определенно, понимает что к чему, просто увидев выражение его лица, он все же остается один. Тэхен чуть задерживается, чтобы на прощание крепко сжать его в своих объятиях и успокаивающе похлопать по лопаткам.        - Хен, ты нашел его душу, и рано или поздно он вернется за ней. Все будет хорошо, - шепчет он Сокджину на ухо, заставляя старшего невольно вздрогнуть, слишком уж проникновенно это прозвучало. – Я провидец, ты должен мне верить, хен. Пусть я и не видел пока никаких конкретных видений, я чувствую, что не ошибаюсь, - уверенно произносит он, отстраняясь, чтобы посмотреть своему хену в глаза с самым серьезным видом, на который он только способен. И Сокджин ничего не может поделать с той теплой благодарностью, что разливается в его груди из-за этой бесхитростной попытки взбодрить его.       - Хорошо, Тэхен-а. Я верю тебе, - заверяет он, похлопывая младшего по плечу и стремительно разворачивая на сто восемьдесят градусов лицом к двери. – А теперь иди и пригласи уже Чимина на свидание, пока этот демоненок опять не испарился в воздухе. Я не хочу еще неделю слушать твое нытье и россказни о том, какой он прекрасный, - ворчит он, настойчиво подталкивая Тэхена к выходу.       - Думаешь… хен, думаешь, сейчас подходящее время? – явно тут же начинает паниковать парень, пытаясь затормозить пятками и вывернуться из хватки старшего. Сокджин фыркает и толкает его в спину с еще большим усердием.       - Йа, это же Чимин, любое время для него будет неподходящим, так что просто иди и пригласи уже его. Святые ведьмы, да что тут такого? Если откажет, пригласишь потом еще раз, делов-то.       - Да дай хоть речь придумать, хен, - настаивает провидец, Сокджин отчетливо видит, как покрываются густым румянцем его скулы, и едва сдерживает улыбку.       - Просто делай так, как делаешь всегда, Тэхен-а - импровизируй. И побольше искренности, - бухтит Сокджин, после чего все-таки выталкивает парня за дверь магазина и поспешно закрывает ее за ним.       Оставшись, наконец, один Сокджин поднимается обратно в свою квартиру, где сразу же, не останавливаясь, проходит в их с Юнги комнату. Он без сил опускается на кровать и медленно выдыхает, пытаясь прийти в себя после этого безумного и слишком тяжелого из-за обилия эмоции дня. Он не знает, сколько времени проводит вот так – просто сидя на кровати и сжимая и разжимая руки в кулаки, стараясь выровнять дыхание и успокоить бураном мечущиеся в нем чувства и настойчиво вибрирующую в крови магию, выпускающую недовольные и нетерпеливые искры в потолок. В конце концов, он повинуется ее властному желанию и достает из нагрудного кармана зачарованный мешочек с душой Юнги, которую он осторожно вынимает, развязав шелковые завязки.       Ее прикосновение вначале прохладой холодит ладонь, но затем шарик приветствует его мягким, успокаивающим теплом, которое медленно сбегает по его предплечью к груди. Магия Сокджина тут же тянется к нему, обнимает и обволакивает душу, словно желая спрятать от всего остального мира, даже от самого Сокджина, что вырывает из Джина несколько немного удивленных смешков. Он очень долго не может оторвать взгляда от спокойного и безмятежного танца черно-белых всполохов внутри шарика, явно обладающего каким-то гипнотизирующим эффектом. Это все равно что смотреть на извивающиеся языки пламени, и, когда Сокджин думает об этом подольше, он понимает, что в этом есть смысл, ведь основная стихия Юнги – огонь.       Сокджин не знает, что ему делать, не знает, как быть, не знает даже, как жить дальше, но в это самое мгновение, сжимая в руках душу любимого существа, чувствуя ее ровную вибрацию, напоминающую спокойное сердцебиение, ощущая течение жизни в этом, казалось бы, таком беззащитном на вид шарике, он медленно успокаивается. Несмотря на то, что его ситуация кардинально никак не изменилась, впервые за последний месяц он ощущает хорошо знакомое успокоение, от которого у него слезятся глаза. Он так сильно скучал по этому ощущению, так сильно скучал по теплу этой магии, что заботливо опаляет кожу его ладоней сейчас. Он так сильно скучал.       И он начинает скучать еще больше, вновь ощутив эти слишком полюбившиеся им когда-то ощущения. Разница только в том, что теперь ему не так больно скучать, не так тошнотворно горько, потому что магия Юнги, ласково растекающаяся по его предплечьям, не дает ему погрузиться в эти темные чувства с головой, она разгоняет их, отпугивает, как делала всегда, когда жила в груди Сокджина, независимо от того был ли Юнги рядом с ним или нет. Это не сам Юнги, сейчас он держит в ладонях его душу, но магия внутри нее делает в точности то же самое, что делал для него всегда Юнги - она заботится о нем. Сам Юнги, его магия и его душа всегда в первую очередь заботятся о других.       Сокджину приходится до боли закусить губу и запрокинуть голову, чтобы это понимание не вылилось из него слезами. Он не хочет залить слезами душу Юнги. Не стоит рыдать над ней в первый же день их официального знакомства. Это немного неприлично.       Взяв себя в руки, Сокджин опускает голову, подносит душу поближе к глазам и медленно шепчет так уверенно, как только может:       - Я позабочусь о тебе. Обещаю, со мной ты будешь в безопасности. Я не сделаю ничего, что может причинить тебе боль. Поэтому, пожалуйста, очень тебя прошу… дай Юнги… дай своему упрямому хозяину знать, что ему есть куда возвращаться, что его очень сильно ждут… дай ему знать… - Сокджин судорожно сглатывает, пытаясь подавить всхлип, но это чертовски тяжело сделать, так тяжело, что он совсем не удивляется, когда слышит, как жалобно ломается его голос, когда он продолжает: - … что я скучаю, что я люблю его, что я… так сильно хочу увидеть его… я… не хочу, чтобы он был один, что он не должен быть один и его место здесь, с его семьей… рядом со мной. Пожалуйста, дай ему это знать.       Конечно, он не получает какого-то ответа, но он и не ожидал его, если честно. Вместо этого он чувствует, как душа едва ощутимо подрагивает в его ладонях, видит, как она почти полностью затягивается мутным туманом, и чувствует, как тепло такой родной магии Юнги настойчивее и интенсивнее вливается в него. Единственной магии, что никогда не причиняла ему боли и всегда приносила с собой только утешение и спокойствие. Единственной магии, которая заставляла его забыть об одиночестве. Сокджин так сильно скучал по ней, и сейчас она словно просит его не плакать, поэтому, конечно же, именно это он и делает. Потому что все, что он сказал до этого – правда. И он так сильно, так невообразимо сильно скучает. Возможно, до этого дня, до того, как эта душа оказалась в его руках, он и не осознавал даже, насколько сильно.       Он засыпает в этот вечер, прижимая к груди душу Юнги, греясь в ее умиротворяющем и мягком тепле. И впервые за очень долгое время его сон действительно оказывается крепким и спокойным.

***

      Это быстро становится привычкой. Разговоры с душой Юнги становятся обыденностью для Сокджина, и вскоре он и вовсе перестает замечать, что делает это чаще, чем по идее должен. Поначалу он говорит с ней перед сном, рассказывает о том, как прошел его день и прочие не особо на самом деле важные детали из своей жизни, просто потому что он понятия не имеет, как еще можно установить контакт с душой. Конечно, он понимает, что в этот процесс должна быть вовлечена его магия, и он не прекращает вливать понемногу своих сил в полупрозрачную сферу в попытках установить хоть какие-то узы между ними, не обязательно те, что напоминали бы по своей структуре связь, что создается между волшебником и демоном, а хоть какие-то, но он не уверен, честно говоря, что его усилия приносят свои плоды.       Нет, его магия только рада любым взаимодействиям с душой Юнги, она вообще готова дни напролет кружить вокруг нее, обволакивать собой, закутывая в золотистый кокон, словно в одеяло, но Сокджин не чувствует, что это каким-то образом создает между ним и душой Юнги магическую связь. И это раздражает. Сокджин все же маг, он должен гораздо больше знать о магических узах и том, как именно они работают. Отчасти поэтому он вновь погружается на неопределенное время в изучение древних трактатов и начинает говорить с душой Юнги едва ли не постоянно.       Вначале это просто отрывистые фразы. Сокджин посмеивается над своими скудными знаниями в области волшебных связей, иногда просит у души прощения за то, что настолько некомпетентен в этом плане, иногда просто сообщает, что голоден или жалуется в своей привычной манере на тонсэнов. Но со временем он начинает говорить больше и чаще на протяжении всего дня. Таких фраз становится все больше и больше, а разговор с душой перед сном и вовсе превращается в своеобразный ритуал, без совершения которого Джин просто не может больше уснуть.       И какая-то часть его существа понимает, что в этом нет никакого смысла. Осознает, что даже если бы душа могла понимать его, могла воспринимать его слова и анализировать их, она не в состоянии ответить ему или как-то очень уж ярко выразить свои эмоции, если они у нее вообще есть в привычном для Джина понимании этого слова. Какая-то часть Сокджина понимает, что у души нет самосознания, и по своей природе она больше напоминает магию, выражающую волю, желания и чувства своего хозяина. Только в отличие от почти что свободного потока силы, курсирующего по венам любого мага, душа имеет форму, в которую и заключена, вероятно, не вся, но часть магии Юнги. Так что Сокджин понимает, что у шарика души, который он постоянно старается держать как можно ближе к себе, потому что начинает нервничать, когда не видит его дольше тридцати минут, нет разума и разговоры с ним не помогут им сблизиться, но все равно…       Если бы Сокджину нужно было быть совершенно откровенным с самим собой, он бы признался, что все эти разговоры необходимы только ему одному. Потому что постоянное пребывание рядом с душой Юнги поддерживает эту хрупкую иллюзию нормальности. Душа Юнги источает то же спокойствие, что Сокджин всегда ощущал в присутствии своего любимого демона, поэтому иногда, на какие-то короткие мгновения, буквально секунды он забывается. Иногда он позволяет себе такую слабость – забыть, что Юнги нет рядом с ним. Иногда у него возникает обманчивое ощущение, что он общается не с безмолвной душой Юнги, а с ним самим. Иногда Сокджин почти что убеждает самого себя, что каким-то невероятным образом через свою душу, мнимую телепатию или каким-то еще волшебным образом Юнги способен слышать его в том далеком и темном, лишенном света и жизни месте, где он находится сейчас. Порой Сокджин так убедительно уверяет себя в этом, что позволяет себе обратиться к душе Юнги в той же самой манере, в какой он привык обращаться к ее хозяину.       И, очевидно, это ненормально. Потому что, определенно, это вызывает беспокойство у его тонсэнов, которые начинают все чаще обеспокоенно переглядываться во время своих визитов к нему и вскоре принимаются наведываться к нему едва ли не каждый день. Намджун начинает приносить ему целые стопки различных талмудов и до позднего вечера засиживаться с ним на кухне, занимая разговором о магических связях и способах их установления. Хосок обычно забегает к нему на несколько минут аккурат к обеденному времени, делится новостями из волшебного мира, из которого Сокджин окончательно выпал, совсем позабыв о нем после визита Соджуна. Он был немного отвлечен своим горем, попытками хоть как-то смириться со своей новой реальностью и привыкнуть к ней, а затем и вовсе переключил все свое внимание на душу Юнги, поэтому как-то забыл о существовании всего остального мира за пределами своей квартиры.       Хотя, судя по рассказам Хосока, послушать там есть о чем. Как Сокджин и предсказывал, Соджун, не обладая ни достаточной информацией относительно того, как именно последние годы жила его община, ни приемлемыми лидерскими качествами, медленно, но неумолимо начал терять доверие подопечных ему магов. Все и ранее отлично осознавали, что Соджун является лишь пешкой в руках Ан Хевона, ни для кого это никогда не было секретом, и, скорее всего, его никогда и не рассматривали, как реального главу магической общины. Но сейчас, когда Ан Хевона больше нет, волшебников, определенно, стало беспокоить такое шаткое положение дел, потому что, по факту, они остались без своего официального представителя, а Соджун, очевидно, не в состоянии справиться с его обязанностями. И, возможно, никто и не верит, что он способен на это.       На самом деле, согласно словам Хосока, беспокоит это не только волшебников, но и представителей других сверхъестественных сообществ. Один только лидер охотников встречался с Соджуном порядка пяти раз за последние два месяца, пытаясь понять для себя, насколько надежен Соджун в качестве лидера магов. Примечательно, что прежде Ли Джиёна не особо заботила компетентность Соджуна в этом вопросе. Может, Сокджин не особо разбирается во всех этих политических играх, но ему и не нужно быть особо сведущим, чтобы понимать - раз даже главы других сообществ начинают интересоваться делами твоей общины, значит, ты точно делаешь что-то не так, и вся твоя деятельность в качестве действующего главы вызывает нешуточные сомнения.       И, конечно же, ни охотники, ни кто-либо еще из сверхъестественных существ Сеула не имеет права вмешиваться во внутреннюю структуру общины магов или в то, как именно ведутся в ней дела, но их мнение все же имеет значение. Ведь, если другие сообщества не будут уважать и прислушиваться к Соджуну и его решениям, это прямым образом повлияет на престиж всей общины, на ее положение в Сеуле и на ее статус одной из главнейших сверхъестественной силы города. Если лидеры других сообществ не будут считаться с мнением Соджуна, они перестанут воспринимать всерьез в целом всю общину магов, а для волшебников нет ничего унизительнее подобного исхода.       Так что да, дела Соджуна явно обстоят не самым лучшим образом. И Джин очень сомневается, что, даже предоставь он ему ту информацию, которую Соджун от него требовал, это каким-то образом улучшило его позиции. Потому что недостаточно просто обладать информацией, нужно еще уметь грамотно ею распоряжаться.       - Поговаривают, что Совет магов собирается рассмотреть вопрос о снятии Соджуна с должности, - говорит Хосок во время одного своего визита, облокачиваясь на кухонную тумбу и попивая кофе, стаканчик которого ему наколдовал Джин. Сокджин, занятый в это время приготовлением обеда, задумчиво мычит, помешивая рис с овощами на сковороде.       На самом деле смена главы магической общины не такая уж и распространенная процедура, осуществляемая обычно раз в пятьдесят лет, если не реже. Иногда маг, занимающий эту должность по собственному желанию отказывается от своего статуса, но обычно волшебники, вероятно, в силу своего очень конкурентного мировоззрения, до последнего держатся за свое привилегированное положение. Принудительное лишение должности главы не такое уж и частое явление, как может показаться, потому что зачастую на данную должность с самого начала назначают того, кто удобен всем власть имущим магам. И Соджун был более чем удобен для всех, до смерти Ан Хевона.       - Что ж…Соджуна это явно не обрадует. Ему придется вернуться к жизни в качестве рядового мага. Как печально, - медленно произносит Сокджин, полностью сосредоточенный на готовке. – Хосок-а, останешься на обед? – оборачиваясь через плечо, спрашивает он, стараясь игнорировать внимательный и немного недоверчивый взгляд охотника.       Наверное, в это довольно сложно поверить, но… Сокджину в самом деле все равно. Он не может тратить всю свою жизнь, переживая за благополучие людей, которые не имеют к нему никакого отношения, в чем его более чем убедительно заверили еще десятки лет назад. Сокджин не понимает, почему должен волноваться из-за того, что там происходит у магов в их уютном серпентарии, когда более чем очевидно, что община все равно не исчезнет, независимо от того, чем именно закончится весь этот беспорядок. Такое древнее сообщество не может развалиться и исчезнуть из-за чего-то подобного, а даже если бы и могло… Сокджин уверен, что и он сам и все его близкие будут в порядке, так что ему не о чем переживать.       Чонгук забегает к нему каждые выходные, за редким исключением. Если бы не строгий наказ Джина не пренебрегать своими тренировками из-за него, парнишка точно наведывался бы куда чаще. В такие дни он едва ли не хвостиком ходит за Сокджином, заставляет до ночи играть с ним в видеоигры или смотреть фильмы и уплетает всю еду, что Джин готовит для него, так быстро и довольно, словно в стае его совсем не кормят. Единственные выходные, когда он не приходит – те, что выпадают на очередное полнолуние, которые теперь Чонгук должен проводить в своем волчьем обличии. После таких ночей он отлеживается еще несколько дней, и у него нет сил на то, чтобы доставать Сокджина в его собственном доме. Иногда они с Тэхеном навещают макнэ после таких тяжелых и насыщенных ночей, чтобы младшему было не так скучно лежать обессиленным бревнышком в постели весь день.       Чонгук никогда не рассказывает о том, как именно проходят теперь его полнолуния, и вообще раскрывает очень мало деталей относительно своих тренировок и жизни с другими оборотнями. Он не рассказывает, а Сокджин не думает, что спрашивать об этом – лучшая идея, когда более чем очевидно, что Чонгук не хочет об этом говорить. Когда более чем очевидно, что ему тяжело как физически, так и психологически, когда очевидно, что он скучает по своей семье и даже спустя месяцы испытывает сложности в адаптации.       Сокджин не может это изменить, не может облегчить ношу Чонгука, он сделал бы это, если бы мог, но он не может, поэтому делает то, на что способен. Он крепко обнимает Чонгука и покачивает из стороны в сторону каждый раз, когда тот появляется без предупреждения на его пороге. Он делает все, чтобы вызвать улыбку на лице этого мальчишки и заставить его темно-карие глаза засиять от веселья. Он продолжает мухлевать во всех играх, в которые они играют, из-за чего Чонгук каждый раз ноет, забавно возмущается и спорит до хрипоты, но в то же время совсем забывает о том, что в конце дня ему придется покинуть дом Сокджина. Он готовит любимые блюда Чонгука еще с вечера пятницы, а в субботу показательно ворчит, когда оборотень начинает упрашивать его приготовить ему что-нибудь. Он оставляет Чонгука наедине с душой Юнги каждое воскресенье, потому что он не единственный, кому это необходимо – иметь хотя бы такую иллюзию общения с Юнги. Сокджин знает – есть вещи, о которых Чонгук не может рассказать ему, и если бы Юнги сейчас был здесь, он точно нашел бы нужные оборотню слова, он дал бы ему правильный совет… но его с ними нет, поэтому Чонгук может только выговориться его душе, и Сокджин надеется, что хотя бы иногда этого достаточно, чтобы помочь парню почувствовать себя лучше.       Сокджин делает все, что в его силах, и продолжает быть хорошим хеном, потому что это то, что всегда было и будет нужно его тонсэнам. Независимо от того рядом Юнги или нет, Сокджин нужен этим детишкам, и он благодарен им за то, что они не устают постоянно напоминать ему об этом.       - На этой неделе он выглядит гораздо лучше. И он казался таким же дерзким как обычно, это наверняка хороший знак, - говорит Сокджин в очередное воскресенье после того как провожает Чонгука и возвращается на кухню.       Он достает из нагрудного кармана душу Юнги и привычным, почти автоматическим движением устраивает ее на специальной подставке, откуда она может освещать своим невозмутимым, белым светом всю комнату, отбрасывая причудливые тени на стены и потолок. Сокджин уже настолько привык повсюду носить с собой душу, что вообще перестал включать свет в своей квартире в поздние часы. Кому нужно электричество, когда у тебя всегда под рукой переносной светильник?       Он поспешно берет в руки тряпку и принимается мыть, оставшуюся после ужина, грязную посуду, которую заставляет щелчком пальцев перелететь со стола в раковину. Таким же образом он мог бы в мгновение ока сделать ее чистой, но ему сейчас нужно чем-то занять руки, так что он засучивает рукава и принимается натирать тарелки.       - Йа, ты видел, какими широкими стали его плечи? Клянусь своей магией, этот ребенок растет как на дрожжах и превращается в какую-то гору мышц. Не знаю, чем там его кормят в стае и как тренируют, но без магии тут точно не обошлось, - качает Джин головой, обращаясь к душе, свет которой колеблется на мгновение, как пламя свечи на ветру. Сокджин давным-давно сам для себя решил, что так выглядит ее смех, поэтому вполне себе справедливо надувается. – Йааа, я ведь просто переживаю за его здоровье! Это ненормально быть таким большим в его возрасте, - белые тени продолжают насмешливо скакать по стенам в ответ. Сокджин гордо фыркает и отворачивается.       - Сегодня он долго говорил с тобой. У него же нет проблем? – невольно понижая голос, задает Сокджин вопрос в пустоту, не поднимая головы. Плеск воды отражается от пустых стен, и Джин чувствует уже привычное удушающее ощущение, что стягивает его легкие, когда он сосредотачивается на тишине вокруг себя. Она отчего-то становится еще более ощутимой и тяжелой всякий раз после того, как его тонсэны расходятся по домам.       Он знает, что никто ему не ответит, так же, как и знает, что есть ситуации, с которыми он при всем своем желании не может помочь Чонгуку. Он знает все это, но все равно продолжает говорить, не зная даже точно, слышат ли его, и он продолжает переживать за своего макнэ, потому что это единственное, что он может сделать. Ему остается только продолжать стараться изо всех сил, продолжать стараться быть хорошим хеном и другом, продолжать стараться жить… продолжать ждать. У него нет каких-либо альтернатив, кроме как стараться дальше.       - Если бы ты был здесь, Юнги-я… ты смог бы ему помочь, - медленно выдыхает Сокджин, сжимая руками бортики раковины, в попытках сдержать и предотвратить свой очередной приступ, приближение которого он предчувствует.       Это как стремительно нарастающий внутри него воздушный шар из всех многочисленных эмоций, горя и страха, что он сдерживает в себе, который в любой момент может разорваться и наполнить его до краев всеми этими темными чувствами. Он отчетливо ощущает, как в нем нарастает напряжение, как этот метафорический шар распирает изнутри его легкие. Приступы уже давненько не посещали его, но они все же делают это время от времени, и Сокджин в какой-то мере смирился с их наличием и научился преодолевать, поэтому делает то, что обычно помогает ему справиться со всеми этими чувствами эффективнее всего.       Он поспешно разворачивается, обхватывает душу Юнги все еще мокрыми и мыльными руками и склоняется над ней, прижимаясь лбом к ее прохладной поверхности. Он закрывает глаза и старается дышать медленно и глубоко в такт спокойной вибрации души, старается не думать о том, как ему больно, как одиноко, как невыносимо плохо, старается просто сосредоточиться на ощущениях, на тепле магии души, что мягко разливается от его головы по всему телу, прежде чем успокаивающе осесть под сердцем. Там, где ей и место. Там, где она и должна быть. Сокджин рвано выдыхает весь воздух из болезненно сжимающихся легких, когда магия Юнги утешающе согревает его сердце.       - Ты должен вернуться, Юнги-я. Ты… так сильно нужен мне. Пожалуйста.       И это не первый раз, когда он говорит что-то такое. На самом деле, оставаясь наедине с душой Юнги он часто говорит что-то подобное, даже если изначально не собирался этого делать. И это, наверное, тоже не совсем нормально. И не очень полезно для его ментального здоровья, о чем однажды ему мимоходом напоминает Тэхен, когда он забывается и случайно начинает говорить с душой Юнги при провидце.       - Хен, ты делаешь это слишком часто. Говоришь с душой Юнги-хена, - обманчиво небрежным тоном замечает парень, невозмутимо обмакивая чипсину в шоколадную пасту, банку которой утроил между своих скрещенных ног.       Сокджин хмурится, но больше из-за беспокойства за сохранность своего дивана, на котором устроился Тэхен, чем из-за самого этого заявления. Тот факт, что Тэхен ест украденные им у Сокджина чипсы с шоколадной пастой вообще не вызывает у Джина вопросов. Это же Ким Тэхен, и иногда ответа на некоторые вопросы лучше не знать.       - Ну, я пытаюсь установить с ней контакт, - пожимает плечами Сокджин взмахом руки переключая канал на телевизоре. Благодаря Намджуну у него теперь нет пульта. Потому что никто не знает, куда он делся, но в последний раз его видели в руках оккультиста. Тэхен задумчиво хрустит чипсом и медленно кивает, выражение его лица остается непроницаемым. – Как еще, по-твоему, мне это сделать?       - Хмм, и это помогает? – спрашивает Тэхен, шурша пакетом с чипсами. Сокджин зябко поеживается, ощущая неприятный озноб. – Когда говоришь с ней так, словно это не душа Юнги-хена, а он сам, это помогает тебе, хен?       - Я не знаю, - честно признается он, не отрывая глаз от экрана, но не видя ничего из того, что на нем происходит в данное мгновение. Порой… Тэхен бывает слишком проницателен, и порой эта его черта, проявляющаяся так неожиданно и спонтанно, ставит Сокджина в тупик. – Но я обязательно скажу тебе, Тэхен-а, когда начну сходить с ума, не переживай.       - Хорошо, хен, ловлю тебя на слове, - кивает парень невозмутимо, будто Сокджин и не сказал сейчас ничего необычного. – Но надеюсь, это произойдет не в ближайшее время, не хочу отменять свое свидание с Чимин-и, - очень серьезно проговаривает провидец, стряхивая кроши с рук прямо на обивку дивана, что заставляет Сокджина содрогнуться.       - Йа, Ким Тэхен, я столько лет заботился о тебе, а ты не можешь разочек отменить свое свидание ради сохранения ментального здоровья своего любимого хена? – разочарованно протягивает он, на что Тэхен равнодушно разводит руки в стороны.       - Прости хен, но Чимин-и – любовь всей моей жизни, я не отменил бы свидание с ним, даже если бы начался конец света.       - Эххх… и такова твоя благодарность, Тэхен-а, за все годы, что я растил тебя, - качает он головой с драматичным вздохом, а затем, после недолгой паузы, поворачивает голову к парню. – Значит, Чимин перестал, наконец, тебе отказывать? – с невольным любопытством и радостью за обоих этих непутевых детишек в голосе спрашивает он. Святые ведьмы, Сокджин ждал этого несколько месяцев, ему с большим трудом удается сдержаться сейчас и не начать наворачивать круги по комнате, раскидывая конфетти с победными криками.       - Нет, не перестал, - спокойно проговаривает провидец, чуть усмехаясь, словно вспоминая что-то очень забавное и приятное. – Это я перестал его спрашивать и просто начал приводить на наши свидания. Очевидно, такой подход куда продуктивнее.       - То есть… ты вроде как похищаешь его и насильно притаскиваешь на свидания с собой? – удивленно поднимает брови Джин.       - Это не похищение, - морщится Тэхен. – Я просто экономлю нам время и сразу доставляю его в место, где будет проходить наше свидание, минуя все эти танцы с приглашениями. Чимин-и слишком много думает, поэтому, когда я его спрашиваю, он успевает сотню раз передумать и найти у себя в голове кучу причин, почему нам не стоит встречаться. Так что я просто решил не давать ему времени накрутить себя, - оправдываясь, всплескивает он руками в воздухе, скулы его чуть трогает пунцовый румянец.       - По мне, звучит, как похищение, - скептично приподнимая бровь, заключает Сокджин. Тэхен широко улыбается ему совершенно довольной улыбкой.       - Ну, может быть, это что-то вроде романтического похищения, - Сокджин еще скептичнее фыркает, но не может сдержать ответной улыбки. Судя по лицу Тэхена, он счастлив, и Сокджин уверен, Чимин счастлив ничуть не меньше, даже если не всегда может перебороть себя и показать это. – Позавчера мы были в Lotte World, и это было так весело, хотя аттракционы не очень пришлись Чимин-и по душе. Но мы купили эти ободки с ушками, Чимин взял себе с рожками как у чертенка, и он был такой милашка. Вот, смотри, хен, мы сделали кучу селфи, - Тэхен, воодушевленно загораясь, пододвигается к Сокджину и принимается показывать ему галерею своего телефона, всю заполненную их с Чимином фотографиями. И да, на каждой из них они оба выглядят просто до неприличия счастливыми и влюбленными. Улыбка Сокджина становится еще шире, когда он принимается рассматривать фотографии. Это приятно. Видеть этих детишек счастливыми очень приятно. Это… успокаивает. – Мы гуляли до самого вечера, ели мороженое и я купил ему в кафе моти, потому что они так сильно похожи на его щечки.       Сокджин смеется, увидев фото недовольно надувшегося Чимина, сидящего перед тарелкой с несколькими шариками розовых моти. Он чувствует облегчение, видя Тэхена таким откровенно горящим восторгом и счастьем, слыша, с какой нежностью он рассказывает о своем свидании, и замечая, как ярко горят его глаза и сверкает квадратная улыбка. Сокджин счастлив за них с Чимином, он очень рад, но в то же время он не может не чувствовать этой тянущей, горькой печали, что медленно разливается в его груди вопреки его желанию.       Если бы только Юнги тоже был здесь и мог видеть это. Они с Сокджином сейчас, наверняка, немного подразнили бы Тэхена, и Джин произнес бы целую речь о том, как быстро растут и вылетают из родительского гнезда дети, а Юнги отпустил бы какой-то комментарий, который обязательно смутил бы Тэхена или наоборот заставил восторженно рассмеяться. А после, когда, оставшись наедине, они с Сокджином обсуждали бы этот разговор за ужином или же во время работы в мастерской, Юнги, наверняка, небрежным тоном заметил бы, что было бы неплохо и им сходить куда-нибудь на свидание. Потому что они так и не сходили ни на одно. Юнги ушел раньше, чем они успели сделать это.       Сокджин с трудом сглатывает горький ком, вставший посреди его горла, и старается поспешно отогнать все эти печальные мысли, которые, он знает это, только расстроят его, но больше ничего не изменят. Он обещает себя, что, когда Юнги вернется, он сводит его на сотни, тысячи свиданий, но это обещание, конечно же, не избавляет от боли и даже не делает ее более терпимой, потому что он все еще не знает… не знает, когда именно сможет начать воплощать его в жизнь. Не знает, сможет ли вообще сдержать его. Потому что этот невозможно – сходить на свидание с тем, кого буквально нет в этом мире.       И еще Сокджину очень сильно хочется, чтобы Юнги тоже мог своими глазами увидеть, насколько их друзья счастливы. Он знает – Юнги сам бы очень хотел это увидеть. И это так несправедливо – что он не может этого сделать, не может наблюдать за тем, как растет Чонгук, постепенно становясь все более ментально зрелым и уверенным в себе, за тем, как расцветают отношения Чимина и Тэхена, не может послушать воодушевленные рассказы Намджуна о его новом исследовании и гордиться Хосоком, которому Ли Джиён, его непосредственный руководитель, все чаще недвусмысленно намекает, что видит в нем своего приемника и будущего кандидата на роль лидера охотников. Это так несправедливо – то, что Юнги пропускает так много всего.       Это так несправедливо. То, что его нет сейчас с ними.

***

      Ближе к концу третьего месяца после нахождения души Сокджин сдается и просит Чимина перенести его к Аластору, потому что ему нужен совет, а он не знает никого другого, у кого он мог бы его попросить. Чимин обеспокоенно хмурится, услышав его просьбу, что выглядит немного жутко, потому что только мгновение назад он нежно улыбался, слушая планы Тэхена найти настоящего единорога, произнесенные очень серьезным тоном, а теперь уже пристально смотрит на Сокджина с немым вопросом в глазах. Однако он соглашается и без слов протягивает Джину руку, за что маг очень ему благодарен, по правде говоря. Ему не хочется озвучивать все свои опасения и сомнения вслух, да еще и при тонсэнах, которые собрались в их с Юнги квартире в очередную субботу. И Сокджин понимает, что своим уходом в любом случае заставит их волноваться, но выловить Чимина не так уж и просто, а сейчас, когда они с Тэхеном вроде как вместе, и провидец не отлипает от него ни на секунду, застать демона в одиночестве и вовсе невозможно.       Им приходится потратить порядочно времени, блуждая по иллюзорному туманному лабиринту, прежде чем магия Аластора, наверняка, получив разрешение своего хозяина, пропускает их и позволяет выйти к небольшому, аккуратно выглядящему коттеджу с витой калиткой и милой дорожкой, ведущей к крыльцу. Спустя месяцы, это место выглядит более приветливым в окружении молоденькой травки и распустившихся в палисаднике цветов. Хотя, возможно, дело в том, что Сокджин впервые оказывается здесь при свете дня, а не в предрассветном туманном мареве, поэтому все вокруг кажется ему светлее и миловиднее, чем казалось в прошлый его визит.       Дверь коттеджа распахивается буквально у них перед лицами и перед ними предстает вежливо улыбающийся им волшебник, который как никогда сейчас похож на какого-то профессора гуманитарных наук с этой его свободной рубашкой, коричневым свитером поверх и круглыми очками на самом кончике носа. Рукава его закатаны до локтей, выставляя на всеобщее обозрение разноцветный рисунок метки его контракта. Сокджин вежливо кланяется, но Аластор лишь небрежно отмахивается от приветствия и поспешно впускает их с Чимином в дом.       - Простите, что не предупредили о своем визите. Это я огорошил Чимина просьбой привести меня сюда, - проговаривает Джин, переступая порог и инстинктивно оглядываясь, потому что ему кажется, будто в этой комнате, в основном назначении которой он до сих пор, честно говоря, не уверен, произошли какие-то изменения. Хотя и сложно определить, какие именно, в ней слишком много вещей, чтобы Сокджин мог понять, что располагается не на тех местах, на каких было в его первый визит.       - Ох, мы с Хару всего лишь экспериментируем с материей, которую он принес из межпространственного разлома между нашим и демоническим миром, ничего особенного, Сокджин, - взмахивает рукой Аластор. – Мы все равно хотели прерваться на обед.       Он указывает рукой на дальний конец комнаты, где в небольшом прозрачном коробе клубится какая-то темная, похожая на желе субстанция, рядом с которой установлена большая доска, похожая на те, что используют в лабораториях или школах, вся исписанная сложными формулами и фразами из какого-то древнего языка. У Сокджина начинает болеть голова от одного только взгляда на эти запутанные вычисления, из которых он понимает только то, что, чем бы этот волшебник и его демон ни занимались, это далеко за пределами его уразумения и познаний в области магии. На самом деле… у него есть подозрение, что даже Намджун со всем его энциклопедическим запасом знаний не смог бы понять и десятой доли написанного.       За письменным столом, притаившимся рядом с этим островком, явно отведенным под экспериментальную работу, Сокджин видит какого-то мужчину, что поднимает голову от книг, которые сосредоточенно изучал, и смотрит на гостей пытливым и оценивающим, но коротким взглядом. Темные глаза мужчины, на мгновение переливаются алым, быстро оглядывают Сокджина с ног до головы, затем совершенно спокойно возвращаются к его лицу, вглядываясь в него пристальнее. Его темные волосы стянуты в свободный хвост, а резкие черты худого лица вроде как должны производить отталкивающе впечатление, но отчего-то не делают этого. Хару, демон восьмого порядка, вовсе не производит гнетущего впечатления, но Сокджину ни за что не пришло бы в голову пытаться обмануть его или совершить еще какую-то глупость в его присутствии. Потому что ему кажется, этот демон видит насквозь не только его мысли, но и душу.       - Меня зовут Ким Сокджин. Простите, что прервал ваше исследование, - вежливо представляется он, сгибаясь в поклоне.       Хару отрывисто кивает ему, его тонкие пальцы неторопливо загибают уголок страницы, на которой он остановился, после чего он так же неспешно закрывает древнюю на вид книгу. Намджуна бы инфаркт хватил, если бы на его глазах так поступили со старинной книгой, так что Сокджин рад, что его здесь нет.       - Да, я знаю, кто ты. Юнги рассказывал о тебе. И ты приходил сюда в тот день, когда он умер, - спокойно произносит демон, поднимая глаза и глядя прямо на Сокджина, который невольно вздрагивает после этих слов и, наверняка, болезненно кривится. По крайней мере, его сердце резко сжимается в груди на несколько долгих мгновений.       - Ох, не обращай на него внимания, Сокджин, мы уже третий день бьемся над этой формулой, вот он и не в духе, - приглашая их с Чимином жестом руки сесть за круглый обеденный стол, который сам собой появляется посреди комнаты, вмешивается Аластор. – Ох, Чимин, тебе как обычно чай с жасмином?       Сокджин послушно усаживается за стол, который спешно обзаводится чайником и чашками из какого-то явно старинного сервиза, и слушает вежливый обмен любезностями Аластора и Чимина, невольно нервничая и не зная, как подвести разговор к причине своего визита. К его удивлению, ему с этим помогает Хару, который встает на ноги и принимается невозмутимо расставлять какие-то книги на полки книжного шкафа, занимающего половину стены.       - Ал, разве ты не видишь, как парень мнется? Дай ему уже сказать, зачем он пришел, - оборачиваясь к ним, проговаривает демон, приподнимая тонкую бровь. Аластор тяжко вздыхает и закатывает глаза.       - Ради всей магии мира, Хару, дай мне побыть немного радушным хозяином. Когда еще к нам придут гости? – дует губы волшебник, поворачиваясь всем телом к мужчине. В одно мгновение весь его аристократизм и вежливая невозмутимость испаряются, а поведение и даже поза совершенно меняются. Сокджин невольно удивленно моргает, видя перед собой такую перемену.       - Если соскучился по гостям, просто объяви всему миру, что ты жив и жаждешь общения. Уверен, отбоя от посетителей у тебя не будет, - бесстрастно отвечает демон, возвращаясь к расстановке книг, половина из которых сама собой взлетает в воздух и становится на свои места, повинуясь едва заметному взмаху его руки.       - И какой тогда смысл был исчезать? Я не прошу внимания всего света, одного-двух посетителей в пару месяцев мне более чем достаточно, – фыркает Аластор, после чего оборачивает обратно к Сокджину и одаривает его спокойной улыбкой. – Но да, можешь не стесняться Сокджин и поведать, с чем тебе нужна моя помощь.        - Я… Мы нашли душу Юнги, но я… не знаю, как именно установить с ней связь или возможно ли это вообще. Я пытался… но не чувствую, что у меня что-то получилось, - сделав предварительно глубокий вдох, проговаривает Сокджин, немного сбиваясь во время рассказа, потому что… признавать все это немного разочаровывающе. Ему кажется, что он подводит Юнги своей неспособностью установить связь с его душой. Поэтому он до последнего не хотел признавать, что у него не получается это сделать. Ведь… это же Юнги, демон, которого он любит всей душой, магией и телом, как такое возможно, что он не может установить контакт с его душой? – Я принес ее с собой, вы не могли бы посмотреть, что можно сделать? – и Джин не хочет звучать так умоляюще, но он вроде как немного в отчаянии из-за того, что не понимает, что именно делает не так.       Он достает из нагрудного кармана бархатный мешочек, стянутый желтой лентой, которую он поспешно развязывает и аккуратно вынимает обвязанную бечевкой с прикрепленным к ней маскирующим амулетом душу. Он просто не мог вынести душу Юнги из дома, предварительно не замаскировав ее. Да, Чимин говорил, что желающих убить Юнги осталось не так уж и много, после того, как он разобрался с тем, кто должен был щедро заплатить за его смерть, но это все равно опасно – оставлять душу Юнги без защиты. Сокджин замечает, как блестки магии Юнги растерянно всколыхиваются, ударяясь о поверхность шара, но почти тут же успокаиваются, оказываясь в его ладони, что заставляет Джина подумать, будто его прикосновение успокоило душу. По крайней мере, он хочет верить в это.       Аластор чуть удивленно приподнимает брови, но протягивает руку, ожидая, когда Сокджин передаст ему душу. И Сокджин чувствует иррациональное нежелание делать это, которое появляется всякий раз, как он оказывается в подобной ситуации. Он перебарывает себя и осторожно передает душу волшебнику, что хмурится и внимательно изучает небольшой шарик, покручивая его в руке. Мужчина как-то странно хмыкает и постукивает ногтем по серебряному кругляшу амулета на бечевке, стальные глаза его освещаются вспышкой узнавания.       - Хмм, как интересно. Не думал, что вновь увижу его, - явно заметив вопрос в глазах Сокджина, он улыбается и чуть покачивает головой. – Просто когда-то очень давно я сделал партию таких маскирующих амулетов. Я продал их разным людям, сейчас даже уже и не помню, кому именно, так что это немного удивительно – встретиться с собственной работой спустя столько лет.       - Мы с Юнги-хеном получили их в подарок от нашей нуны, - вынимая из-за ворота и демонстрируя свой амулет, что висит на длинной серебряной цепочке у него на шее, говорит Чимин. Круглая подвеска с узором в виде переплетения стеблей вереска действительно совершенно идентична той, что красуется на бечевке, повязанной вокруг души Юнги. – Она сказала, что один волшебник отплатил ей ими за работу.       - О, когда ты их сделал, Ал? Два или три столетия назад? Твои чары, как всегда, безупречны, я даже не почувствовал присутствия демонической души, - вставая за спинкой стула Аластора и через его плечо рассматривая амулет, одобрительно, с отчетливо слышимыми гордыми нотками в голосе произносит Хару. Его губы изгибаются в теплой и довольно ухмылке, которая каким-то образом придает его отстраненному и спокойному лицу немного нежное и почти что мягкое выражение.       Аластор запрокидывает голову, чтобы одарить своего демона благодарной и немного озорной улыбкой.       - Ну, вероятно, меня не зря называли в свое время выдающимся волшебником, - проговаривает он, однако без какого-либо намека на хвастовство в голосе, после чего вновь сосредотачивается на душе Юнги, которую держит в руках. Он спокойно разматывает бечевку, высвобождая душу, что невольно вырывает из Сокджина прерывистый, полный напряжения вздох. – Поверь мне, Сокджин, здесь душе твоего демона ничего не угрожает. Этот дом буквально самое безопасное место в нашем мире. Мы с Хару тщательно позаботились о том, чтобы сделать его таким, - спокойно заверяет его маг, не поднимая взгляда и продолжая внимательно изучать полупрозрачный, наполненный беспокойной мутной дымкой шар, покручивая его в ладони. Сокджин поджимает губы, сдерживая инстинктивное желание обхватить душу и спрятать в своих объятиях, чтобы немного успокоить ее. Потому что сейчас она кажется напуганной и обеспокоенной прикосновением незнакомых рук.       Глаза Сокджина расширяются, когда он замечает, как тонкие нити лиловой магии Аластора, пронизывают душу Юнги, не просто касаясь ее поверхности, а проникая в самую ее суть и теряясь в дымном и явно недовольном таким вторжением мареве, что сгущается внутри шарика. Искры Сокджина никогда не делали ничего подобного, как и блестки Тэхена, обычно они просто обволакивали душу Юнги, не пытаясь проникнуть в нее. Почему-то Сокджину не приходила в голову мысль сделать это. Это казалось… как-то неуважительно, если можно так сказать.       Аластор медленно и задумчиво мычит себе под нос, не отводя от сферы взгляда, и Сокджин понятия не имеет, что именно сообщает волшебнику его магия, но он все равно невольно начинает нервничать и заламывать в тревоге пальцы, пока Чимин не стискивает его правую руку в своей маленькой ладошке, оказывая ему таким образом безмолвную поддержку и молча побуждая прекратить мучить свои руки. Джин видит краем глаза, что демоненок и сам напряженно хмурится и кусает пухлые губы, пока наблюдает за Аластором.       - Возьми ее, - спустя несколько мгновений тишины, проговаривает Аластор, протягивая Сокджину душу.       Джин недоуменно моргает, но без вопросов берет шар в руки, испытывая невообразимое облегчение, когда ощущает знакомую спокойную и умиротворяющую энергетику и чувствует ласковое тепло магии Юнги на своей коже. Он шумно выдыхает, привычным движением обхватывая душу ладонями, словно стараясь спрятать ее таким образом от всего остального мира. Только теперь, когда она вновь оказывается в его руках, беспокойство, что он чувствовал до сих пор, наконец, отступает. Он с радостью замечает, как напряженно подрагивающий шарик, быстро расслабляется в его ладонях, а мутный туман внутри него постепенно рассеивается, стоит только искрам магии Сокджина, что самовольно срываются с его пальцев, коснуться его поверхности. Ох, душа, скорее всего, перепугалась, оказавшись в незнакомом месте и в незнакомых руках.       - Она более чем ярко реагирует на тебя, Сокджин, - заключает Аластор таким тоном, словно только что нашел подтверждение своим умозаключениям.       - Это же… хорошо? – неуверенно спрашивает Сокджин, поднимая на старшего волшебника глаза. Аластор тепло улыбается и кивает.       - Насколько я вижу, да. Она однозначно доверяет тебе. Значит, за все это время, что ты провел с ней, ты не почувствовал признаков связи?       Сокджин поджимает губы и бездумно поглаживает кончиками больших пальцев маленький шарик в бессознательной попытке получить от него чуть больше утешающего тепла, которое помогло бы ему справиться с тем прогорклым разочарованием и неуверенностью, что клубятся в его груди. За прошедшие месяцы он привык делать так всякий раз, когда ему необходимо было успокоиться или собраться с силами, поэтому сейчас это уже что-то вроде привычки. Возможно, Тэхен был прав, и он действительно слишком много времени проводит с душой Юнги.       - Я… нет, наверное. То есть, я не чувствовал ничего особенного, ничего похожего на магические узы, - произносит Сокджин, потупив взор.       Почему-то ему стыдно. Перед Юнги и перед своими тонсэнами, которые так сильно надеются, что ему удастся установить связь с душой Юнги и вернуться его обратно к его семье. Сокджину стыдно перед самим собой, потому что он тоже на это надеялся, и он тоже разочарован тем, что у него не выходит.       - А с чего ты решил, что это должно вызывать те же ощущения, что магические узы? – с искренним удивлением в голосе вопрошает Аластор, недоуменно поднимая брови. Сокджин вздрагивает и хмурится, глядя на волшебника.       - А разве нет? – немного потерянно проговаривает он, зачем-то переглядываясь с Чимином, который, очевидно, так же, как и он, мало что понимает в данной теме.       - У души нет сформированного сознания, ты не можешь заключить с ней контракт, Сокджин. Так что, конечно, связь с ней не будет похожа на любую магическую связь, что тебе довелось прочувствовать прежде, - спокойно протягивает Хару, опираясь руками на спинку стула Аластора и нависая над ним. – Твои взаимодействия с демонами всегда ограничивались только контрактом, не так ли, Сокджин? Но существует еще множество видов связей и уз, что могут соединять двух разных существ, – невозмутимо говорит он, смеряя Джина своим отстраненным, но будто видящим насквозь взглядом. Сокджин неопределенно поводит плечами, но все же согласно кивает, потому что это, в конце концов, правда. До встречи с Юнги он старался особо не пересекаться с демонами и пользовался их услугами крайне редко и неохотно.       - Возможно, ты не можешь почувствовать ничего особенного, Сокджин, потому что у тебя с самого начала установилась связь с душой Юнги? – предполагает Аластор, задумчиво прикладывая указательный палец к губам. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на возвышающегося над ним демона. – Скажи же, любовь моя, это было бы очень романтично, признай его душа Юнги сразу же.       Хару на это тяжело вздыхает и показательно закатывает глаза, однако даже не пытается скрыть мягкой усмешки, приподнимающей уголки его губ.       - Ох, тебе бы очень хотелось, чтобы так оно и было, Аластор, - отвечает он бархатистым голосом. – Но да, думаю, учитывая, что они все же любовники, это более чем вероятно.       - Хару неужели ты сомневаешься в чудодейственной силе настоящей любви? – в притворном изумлении поднимает брови Аластор, его холодные стальные глаза совершенно преображаются, освещаясь веселыми огоньками. – Еще скажи, что твоя душа не узнала бы меня, случись такое с нами.       - Мы знакомы больше века, естественно она тебя узнала бы, - невозмутимо отвечает демон, пожимая плечами. – Во мне столько же твоей магии, сколько и моей собственной, было бы очень странно, не узнай она тебя. К тому же, с нами такого не случилось бы. Во мне достаточно сил, чтобы разобраться со своими проблемами, не умирая.       - Я очень рад, что вы настолько сильны, Хару-ним, - медленно произносит Сокджин, невольно стискивая душу Юнги в ладонях. – Но я более чем уверен, что будь у Юнги выбор, он не стал бы умирать. И независимо от того, было у него достаточно сил или нет, он сделал все, чтобы защитить тех, кого любит, не преуменьшайте значение подобной жертвы, - Джин резко выдыхает и прикладывает все силы, чтобы взять себя в руки и не поддаваться тому раздражению, что вспыхивает в нем на короткое мгновение.       Душа в его руках загорается ярче, и тепло ее магии успокаивающим потоком поднимается по предплечьям Сокджина, чтобы неторопливо осесть в его груди. Чимин рядом с ним ощутимо напрягается и поспешно стискивает его локоть, словно упрашивая остановиться. Он невольно вздрагивает, ощутив, как немного корректируются его эмоции, благодаря демоническому вмешательству.       Джин поднимает глаза и сталкивается с непоколебимым и пристальным взглядом темных глаз, что тускло поблескивают пурпурными бликами, от которых Сокджину становится на каком-то подсознательном уровне жутко. Все-таки не стоит злить демона восьмого подряда.       - Я не умаляю достижений и поступков Мин Юнги, маг, - подчеркнуто спокойно проговаривает Хару, припечатывая своим взором Сокджина к стулу. – То, что мы с ним находимся на разных уровнях – факт, с которым глупо спорить, и я всего лишь озвучил его. Разве одно то, что ты сидишь сейчас здесь, Сокджин, не говорит о том, что я сочувствую его ситуации и твоему горю в более чем достаточной степени, чтобы понимать значение его жертвы?       Сокджин гулко сглатывает, но старательно не отводит взгляда, хоть это и дается ему с трудом, все-таки он не может не вспомнить в это мгновение, с насколько могущественными существами ведет разговор. Чимин тревожно сжимает его локоть чуть крепче, но душа Юнги продолжает успокаивающе согревать его ладони, что, как и всегда, придает Сокджину сил. Когда магия Юнги заверяет его, что все будет хорошо, он не может не верить ей.       - Не пугай, пожалуйста, наших гостей, Хару, - тяжко вздыхает Аластор, примирительно похлопывая демона по тыльной стороне ладони, что как-то сразу заставляет плечи Хару расслабленно опуститься. – Если между вами с Юнги уже есть связь, то, думаю вполне достаточно продолжать делать то, что ты уже делаешь, Сокджин, - как ни в чем не бывало возвращаясь к предыдущей теме, проговаривает Аластор. Джин медленно выдыхает, ощущая, как постепенно развеивается появившееся было напряжение в воздухе.       - Думаете… этого хватит? – с невольным сомнением в голосе спрашивает Сокджин, вновь опуская глаза на сферу в своих ладонях, которую его магия бережно закутывает в вуаль золотистого свечения.       - У нас нет возможности узнать это наверняка. Юнги не может сказать нам об этом. Так что тебе придется полагаться только на свою интуицию и ощущения, Сокджин, - с сочувствием хмурится Аластор.       Сокджин резко втягивает в себя воздух и медленно выдыхает через нос. Может ли это действительно быть правдой, могла ли связь между ним и душой Юнги установиться сразу же? Сокджину, что… просто продолжать говорить с ней? Продолжать окутывать своей магией время от времени и повсюду таскать с собой, как он делал все это время, ловя на себя обеспокоенные, но жалостливо-понимающие взгляды друзей, и не зная точно, помогает ли это хоть как-то Юнги или он просто медленно сходит с ума на фоне своей потери? Ему действительно нужно просто продолжать жить вот так? Без ответов, на одной лишь надежде, что когда-нибудь, в один день эта связь, которая неизвестно существует ли вообще, приведет к нему Юнги?       Он не станет отрицать, что теперь, когда душа Юнги с ним, ему гораздо легче. В разы на самом деле, но… этого все равно недостаточно и никогда не будет достаточно. Душа Юнги никогда не сможет заменить его самого. И, возможно, Сокджин просто становится постепенно слишком жадным, возможно, он очень устал, но эта новость отчего-то не приносит ему того облегчения, которое вроде как должна была принести. На самом деле… она ничего не меняет, и Сокджину хочется истерически засмеяться, когда он осознает, что его визит сюда не имел совершенно никакого смысла.       - Сокджин, ты ведь изучил мои записи, не так ли? – неожиданно спрашивает Аластор, вырывая Сокджина из его мыслей. Джин удивленно моргает, несколько секунд пытаясь сообразить, что волшебник имеет в виду, а когда ему все же удается это сделать, он поспешно кивает.       - Да, я… на самом деле у меня есть несколько вопросов, - подбираясь, произносит он, только сейчас вспоминая, что ему ведь действительно есть еще что обсудить со старшим. Поглощенный заботами о душе Юнги, он совершенно забыл об этом очень и очень важном моменте. – Относительно плетения уз, которые вы описываете, и того, насколько… насколько они долговечны, - Сокджин поджимает губы и невольно вновь стискивает душу Юнги в руках, потому что ответ на этот конкретный вопрос имеет для него первостепенное значение, на самом деле.       Если то, что описано в записях Аластора правда и действительно работает, а Сокджин буквально видит подтверждение этому перед собой, ему необходимо получить наиболее точное представление о том, как именно должны работать эти чары.       Аластор и Хару переглядываются, демон чуть приподнимает бровь, словно безмолвно спрашивая мага о чем-то, а тот в ответ немного смущенно улыбается и разводит руками в стороны. Сокджин понятия не имеет, что должен означать этот немой обмен жестами, но очевидно маг и демон отлично понимают друг друга, как и положено любой паре, прожившей вместе уже… Сокджин предполагает, около века? Если верить недавним словам Хару.       - О, могу заверить тебя Сокджин, они более чем надежны, - вновь поворачиваясь к нему и вежливо улыбаясь, произносит Аластор, словно и не вел безмолвный диалог со своим демоном только что. - Я не могу сказать, что они совсем не имеют срока годности, потому что я не знаю этого. Но пару столетий они точно должны протянуть.       - Пару столетий? – эхом повторяет Сокджин, чуть хмурясь.       - Это слишком много? – спрашивает Хару, испытывающе глядя на Сокджина своими переливающимися темно-алым глазами. В сочетании с его бледностью, почти болезной худосочностью и резкими, острыми чертами лица это придает ему сходство с теми вампирами, которых обычно люди изображают в своих низкосортных романтических произведениях.       - Нет, наоборот. Я собирался прожить немного дольше пары столетий, - не особо задумываясь, отвечает Сокджин и непонимающе склоняет голову набок, когда Хару неожиданно едва заметно усмехается, услышав его ответ, а Аластор шире улыбается ему, его серые глаза теперь отчего-то светятся неподдельным расположением.       - Я уверен к тому времени ты сумеешь разобраться с этой проблемой, Сокджин. Даже для почти бессмертных существ, пара столетий это большой срок, - проговаривает волшебник мягко, а затем порывисто хлопает в ладоши и придвигается ближе к Сокджину с явным воодушевлением во взгляде. – Так ты хочешь, чтобы я показал тебе плетение, Сокджин? Но учти – я довольно взыскательный и строгий учитель, - поднимая вверх указательный палец, предупреждает волшебник.       - Он врет, Сокджин. Он не строгий, а просто до ужаса дотошливый перфекционист, он заставит тебя повторять формулу до тех пор, пока ты не сможешь воспроизвести ее даже в бредовом состоянии, - фыркает Хару, за что удостаивается очень сумрачного взгляда от своего волшебника.       - Это то, как работает наша магия, Хару. Ты должен знать плетение заклинаний также же крепко, как люди знают таблицу умножения или буквы своего родного языка. Это должно отпечататься на уровне подсознания, только так ты сможешь воспроизводить и направлять магические потоки, - серьезно принимается объяснять Аластор, на что Хару спокойно кивает, с таким равнодушным и невозмутимым выражением, что сразу становится понятно, что он слышит эту тираду далеко не в первый раз.       Сокджин вздрагивает, когда ощущает, как Чимин тянет его за рукав, явно привлекая его внимание.       - Значит, мы здесь задержимся? – наклоняясь к нему, шепотом спрашивает демоненок.       - Прости, Чимин-а, я знаю, у тебя были другие планы на сегодняшний вечер. Я обязательно накормлю тебя ужином потом, - с искренними нотками сожаления в голосе произносит Сокджин. Чимин лишь отмахивается от его извинений.       - Ничего страшного. Это же касается Юнги-хена, - спокойно проговаривает он, а потом, спустя мгновение глаза его озаряются озорными и хитрыми серебряными искрами, обычно свидетельствующими о том, что в его очаровательную, светлую головку пришла какая-то идея. – Может быть, мне удастся выпросить у Хару-нима бутылочку редкого вина из его запасов. Тэхен-и не любит алкоголь, но вино может пить. Если подобрать для него что-нибудь послаще… взять плед, какой-нибудь неострой еды… - принимается задумчиво бормотать Чимин, явно тут же погружаясь с головой в планирование своего предполагаемого будущего свидания, которое он сам, конечно же, ни за что не назвал бы свиданием. Потому что, кто в наше время называет вещи своими именами, верно?       Сокджин невольно улыбается, умилившись тому сосредоточенному выражению, что появляется на лице демоненка. Чимин выглядит не менее увлеченным этими зарождающимися отношениями, чем Тэхен, хотя и старается не показывать виду, что взволнован происходящим, словно боясь, что его счастье разобьется на мелкие куски, стоит ему только честно рассказать, что он чувствует на самом деле. На самом деле, Сокджин очень рад, что в этих отношениях Чимин не единственный, кому не нужны слова, чтобы понимать своего партнера, и что Тэхен достаточно проницателен, чтобы неплохо читать между строк.       Сокджин позволяет Чимину погрузиться в свои планы, а сам сосредотачивается на мирно покоящейся в его ладонях душе Юнги, которая привычно и невозмутимо согревает его руки. Может, именно из-за того, что они уже связаны каким-то образом, она так спокойна сейчас? Может, как и сказал Аластор, их связь имеет не магическую природу, а иную? Может, это что-то вроде… эмоциональной связи? Что-то на уровне воспоминаний? Есть ли у души Юнги воспоминания или эмоции ее хозяина? Сокджин не знает этого, и у него нет возможности узнать, потому что души, очевидно, не способны говорить. Ему остается только надеяться, что связь между ними все же есть и что эта связь, если и не служит для Юнги путеводной нитью к жизни, к бытию и существованию, то хотя бы… согревает его в том странном месте, где он находится в это мгновение. Сокджину остается надеяться только на это.

***

      Он открывает вновь магазин спустя несколько недель, после того, как зайдя однажды в свою мастерскую и оглядываясь вокруг, понимает, что ему буквально больше некуда складывать и ставить сваренные им зелья. Все полки его кладовой забиты до отказа, а в мастерской уже высятся целые башни из коробок, заполненных новыми партиями снадобий, из-за чего комната начинает напоминать не привычное Сокджину хорошо организованное рабочее пространство, а вариацию квартиры Намджуна, в которой вместо книг использованы позвякивающие зельями коробки. Зельевар внутри Сокджина просто не выдерживает подобного вопиющего отношения к своей святая святых, превратившуюся из-за апатии Сокджина в склад, поэтому заставляет Джина засучить рукава и начать заполнять пустые витрины в помещении магазина товарами, что давно заждались своего часа.       Поначалу работа, которая стала более чем неотъемлемой частью его рутины за годы, кажется непривычной, и Сокджину тяжело заново влиться в нее после месяцев своего самопровозглашенного отпуска. Он то и дело поднимается наверх в свою квартиру, чтобы проверить сохранность души Юнги, ощущая что-то близкое к панике, не видя ее часы, и постоянно думает о том, как она там, из-за чего не может толком сосредоточиться на работе и покупателях. Сокджин понимает, что это не совсем здорово, что он не может поощрять эту тревожную зависимость, которая явно развилась у него на фоне отсутствия в его жизни Юнги, поэтому он старается взять себя в руки и проводить хотя бы первую половину дня в магазине, не отвлекаясь и не сбегая в свою квартиру.       И со временем все действительно постепенно возвращается к былой рутине, что главенствовала в жизни Сокджина до того, как в ней появился Юнги. Как он и страшился, все неминуемо вернулось на круги своя. Будто бы Юнги и вовсе не существовало, и полгода, проведенные с ним под одной крышей, просто приснились Сокджину.       Однако это не правда. И Сокджин все равно повсюду находит подтверждения этому.       Не вещественные, но в виде воспоминаний, снов, что снятся ему минимум несколько раз в неделю, заставляя просыпаться в слезах и в окружении своей магии, что скорбными огоньками повисает в их с Юнги спальне. В виде тихих, грустных вздохов, что непроизвольно слетают с губ его тонсэнов, когда они замечают его печальный взгляд в такие вот особенно тяжелые дни. В виде разговоров, полных грустных улыбок, где упоминается Юнги, или отдельных фраз, что роняет время от времени либо он сам, либо кто-то из его друзей, чаще всего Хосок или Чонгук. В виде тех немногочисленных вещей, что все же остались после Юнги, в виде его пианино и причудливой, похожей на колыбельную мелодию, что он подарил Сокджину. Иногда, оставаясь наедине с самим собой, Джин играет ее для себя и души Юнги, и спустя месяцы, когда он неожиданно понимает, что руки его сами скользят по нужным клавишам, автоматически воспроизводя мелодию без ошибок, он приходит к выводу, что, возможно, играл ее гораздо чаще, чем предполагал ранее.       Так что Сокджин знает, что не придумал себе свою любовь. Он знает это хотя бы потому, что у него не настолько богатое воображение, чтобы придумать кого-то такого необыкновенного, как Мин Юнги. Никто не смог бы придумать такого, как Юнги, со всеми его сочетаниями несочетаемого, самоотверженностью, упрямством, твердостью и стойкостью и в то же время мягкостью и добротой по отношению к любимым и близким. Сокджин знает, что Юнги не приснился и не придумался ему, но порой его почти злит то, что его жизнь так просто, так спокойно возвращается к прежнему режиму и ритму. Будто бы сама жизнь пытается показать ему, что Юнги не являлся такой уж большой частью его повседневности, что невероятно наглая ложь. Потому что, вернувшись к своей работе и рутине, Сокджин как никогда отчетливо видит, насколько монотонными были его дни без Юнги.       И, возможно, монотонность это то, что ему так необходимо. Монотонность позволяет забыть о времени, что медленно проходит в ожидании, она растворяет границы между днями, не позволяя вести подсчет каждому, что, как хорошо уже знает Сокджин, только причиняет больше боли и только эффективнее сводит с ума. Считать дни имеет смысл только в том случае, когда твоему ожиданию отмерен определенный, конкретный срок. В этом нет никакого смысла, если ты не знаешь, как долго тебе необходимо ждать, и закончится ли вообще когда-нибудь это бесконечное ожидание. Возможно, монотонность действительно нужна ему, хотя бы потому что довольно неплохо заглушает все мысли в голове.       Хотя, имея таких беспокойных тонсэнов, которые постоянно околачиваются либо в его магазине, либо в квартире, о монотонности Сокджину приходится только мечтать. Он успевает принять участие в детективном расследовании вместе с Хосоком и охотниками, в результате вычисляя мага, что нелегально использовал опасные зелья на простых смертных. Оказывается, какой-то совсем еще молодой волшебник возомнил себя великим первооткрывателем и решил создать совершенно новое зелье, проверяя побочные эффекты промежуточных вариантов на тяжелобольных людях, которым он давал свои снадобья, притворяясь доктором. Община магов, конечно, заступилась за этого ублюдка, эксперименты которого убили порядка десятка человек, но из-за проблем внутри ее организации, никто не стал особо разбираться в этом вопросе и из-за настояния охотников Совет быстренько лишил его магии. При любых других обстоятельствах, он, скорее всего, и вовсе не получил бы весомого наказания, так что в кое-то веки Сокджин действительно был более чем рад всей этой смуте в рядах руководства общины.       Почти две недели он проводит свои вечера, помогая Намджуну в его исследованиях, находя полезную для него информацию в книгах и готовя для друга еду, потому что сам оккультист был слишком поглощен работой, чтобы позаботиться о себе. Целую неделю, что Чимин проводит в своем родном мире для восстановления демонических сил и «разведки обстановки», как это назвал сам демоненок, Сокджин слушает горестные вздохи Тэхена и занимает его.       А еще Джин удостаивается чести побывать в деревушке, где базируется стая оборотней. Чонгук, светя довольной улыбкой, весь день водит его по лесу, показывая свои любимые опушки, полянки и укромное местечко на небольшом утесе, которым он явно особенно дорожит. Судя по рассказам Чонгука и его поведению, он, наконец, привык к своему новому положению и у него даже появились друзья среди собратьев. Да и, как он сам скромно признался Сокджину в тот день, он в разы легче теперь переносит трансформации, а его воспоминания не так сильно размыты и повреждены на утро после них. Хотя он и не может контролировать себя в полнолуния, но это не то, чему можно научиться всего лишь за несколько месяцев, так что прогресс, которого он добился к этому времени, по праву можно назвать выдающимся.       Да, его жизнь возвращается к норме, становясь местами монотонной и однообразной, местами хаотичной и спонтанной. Какой она и была прежде. Его дни перемежаются вечерами, наполненными смехом младших, что собираются на его кухне, всякий раз когда у них выпадает возможность сделать это, и ночами, пронизанными острым, невыносимо громким одиночеством и выворачивающей душу тоской, которая не становится более терпимой даже по прошествии месяцев.       И Сокджин привыкает к такому существованию, как привыкаешь ко всему рано или поздно, поэтому в совершенно обычный будний день ближе к полудню он спокойно отрывается от подсчетов своих расходов на месяц, которыми занимался, когда слышит звон дверного колокольчика, возвещающего о приходе покупателя. Он не ожидает увидеть кого-то знакомого, поэтому изумленно распахивает глаза, когда видит посетителя, которого вот вообще ни при каких обстоятельствах не ожидал увидеть на пороге своего магазина.       - Джехван? Что… ты тут делаешь? – не скрывая своего удивления и непонимания, почти что недоверчиво произносит Сокджин, подходя к стойке, чтобы рассмотреть мужчину поближе и убедить, что глаза не обманывают его.       Но это действительно Джехван, его старый друг, в простой черной рубашке и классических брюках. Единственное отличие от того Джехвана, которого Джин видел месяцы назад – прическа, теперь он зачесывает волосы назад, открывая лоб и широкие брови, из-за чего его намеренно бесстрастная маска, скрывающее лицо, перестает так уж сильно напоминать маску. На самом деле… в это самое мгновение, когда Джехван неторопливо оглядывается по сторонам и внимательно осматривает витрины и полки в магазине, он очень сильно напоминает Сокджину того человека, с которым он дружил когда-то давно, что невольно сбивает с толку только сильнее.       Джехван одобрительно кивает, скользя взглядом по некоторым амулетам, и с явным интересом рассматривает отдельные камни, что переливаются разными оттенками, отражая солнечный свет, что падает на них из широкого окна. Руки Джехвана покоятся глубоко в карманах его брюк и одно то, что он замирает посреди комнаты в нескольких шагах от стойки, у которой стоит Сокджин, сообщает Джину, что он нервничает.       Сокджин хмурится, закусывает губу, пытаясь понять, что этот человек здесь делает, но не преуспевая в этом, до тех пор, пока взгляд его сам собой не опускается на нагрудный карман мужчины, где он замечает небольшую золотую брошь в виде символа сеульской общины магов. Простой круг с изображением паучьей лилии. Он узнает эту брошь, конечно, он узнает ее, потому что множество раз видел прежде. Сокджин медленно моргает, сжимает и разжимает на пробу руки в кулаки, стараясь определить, что именно чувствует по этому поводу, и не находя в своей душе ничего кроме немного отстраненного и прохладного любопытства, выдыхает.       - Поздравляю с назначением, - выразительно указывая рукой на брошь вздрогнувшего Джехвана, произносит Сокджин, опираясь локтями на стойку. – Значит, теперь ты новый Глава общины магов?       - Да, меня назначили неделю назад, - кивает волшебник, неловко поводя плечами, хотя лицо его остается, как и всегда, невозмутимым и спокойным. – Им нужен был кто-то, кто готов будет потратить дни, разбираясь в километрах бумажной волокиты, что осталась после Хевона. Я годы бегал по поручениям Соджуна и возился с его документацией, видимо, этого достаточно на данный момент, чтобы стать во главе общины. Какая ирония, в этом городе так много талантливых волшебников, но никто из них ничего не понимает в бумажной работе и понятия не имеет, чем именно занимался все это время Ан Хевон, - как-то очень уж самоуничижительно усмехается, покачивая головой, Джехван с горечью в голосе.       - Так всегда было, Джехван. Как думаешь, почему я сбежал из общины? Увидел, сколько бумажной работы придется выполнять ее главе, и решил уйти в свободное плавание. Частное предпринимательство в разы легче и веселее, - неопределенно обводя рукой свой магазин, шутит Сокджин, прежде чем вновь вернуться к серьезному тону. - И ты пришел только поэтому? – приподнимает он бровь, все еще ощущая себя сбитым с толку этим неожиданным визитом, на который он, честно говоря, не знает, как реагировать. Он не знает, как вести себя с Джехваном.       Джехван смотрит на него с мгновение, после отводит взгляд и поджимает губы.       - Я никогда прежде не был в твоем магазине. Мне всегда было любопытно… как ты устроился, - произносит он, глядя в сторону и рассматривая разноцветные зелья. – Здесь… очень неплохо. Ты проделал хорошую работу, Сокджин. Я рад.       Сокджин моргает несколько раз, выжидает пару минут, позволяя этим словам уложиться в его голове, и только после этого нерешительно улыбается уголками губ. Эти слова и тот тон, каким они были произнесены, невольно наполняют слабым теплом его грудь. Джехван всегда хотел занять высокое положение, но его цели и мировоззрение отличаются от целей и мировоззрения Соджуна, так что его желание достигнуть высот имеет иную природу и цель, чем аналогичное желание Сокджуна. Амбиции всегда имели для Джехвана первостепенное значение, но также для него было важно воплотить их в жизнь своими силами, чтобы доказать и себе и всему волшебному сообществу, что его малый магический потенциал не может стать для него помехой. И в отличие от Соджуна Джехван никогда не переступал через других во имя исполнения своих желаний. Так что, может быть, это не такое уж и плохое решение – выбрать на роль Главного мага Сеула именно его. Возможно… Джехван действительно сможет хоть немного изменить существующие в общине порядки, кто знает. Можно сказать, Сокджин был искренен, когда поздравлял его, ведь он действительно считает, что его назначение к лучшему.       - Я же Ким Сокджин, все, за что я берусь, получается идеальным. У красивого человека и все начинания прекрасны, - пожимает плечами Сокджин, его тон звучит на удивление легко и спокойно, а сам он в самом деле не чувствует особого напряжения. Возможно, все дело в том, что в действительности он никогда и не держал на Джехвана зла. Он был разочарован, опечален и обижен, но не более того.       Джехван едва заметно усмехается в ответ, глаза его внимательно рассматривают Джина, когда он поворачивается к нему.       - Я хотел предложить тебе восстановить твой статус члена общины, но теперь я вижу, что тебе это не нужно. У тебя и так все хорошо, Сокджин. Ты много вложил в это место, и это чувствуется, очевидно, тебе не нужно быть частью общины, чтобы жить комфортной для тебя жизнью, - проговаривает волшебник, чуть улыбаясь, он медленно и тяжко выдыхает, прежде чем продолжить: – На самом деле… Я хотел извиниться перед тобой, Сокджин. За все. За годы молчания, за то, что бросил тебя, за то, что меня не было рядом, когда тебе была необходима моя помощь и поддержка. За то, что был очень хреновым другом. Я хотел извиниться перед тобой. Мне действительно жаль. Я хотел бы сказать, что, будь у меня шанс вернуться в прошлое, я поступил бы иначе и был бы для тебя лучшим другом, но, скорее всего, это было бы неправдой, поэтому я просто расскажу о том, что чувствую на самом деле. Мне жаль, Сокджин.       Сокджин чувствует, что на мгновение или чуть дольше замирает, чувствует, как эти слова сжимают ему горло и стискивают сердце, в котором застарелая, уже давно отболевшая обида на этого человека медленно обмякает и съеживается. Сокджин не знает, что именно чувствует, это соединение нескольких довольно противоречивых эмоций, но он отчетливо ощущает, как начинают слезиться его глаза, поэтому поспешно моргает, прогоняя слезы, ощущает, как отчего-то он наполняется легкостью, будто с его плеч, наконец, скинули тяжкую ношу. Скорее всего, это было одно из его многочисленных сожалений. Их явно осталось еще много, и с большей их частью Сокджину точно придется жить до конца его жизни, но все равно… избавиться хотя бы от одного – уже очень и очень неплохо.       - Спасибо, что извинился, Джехван. Мне стало легче. Теперь, когда я знаю, что ты сожалеешь, мне гораздо легче, - честно признается Сокджин. В глазах Джехвана мелькает какая-то странная и непонятная эмоция, которая, однако, быстро скрывается, прячась в глубине его зрачков, прежде чем Джин успевает ее разгадать. Мужчина отрывисто кивает и поспешно отворачивается.       - Я должен был сказать это раньше, но… думаю, мне было стыдно. И ты наверняка знаешь, Сокджин – обычно мне тяжело признавать свои ошибки.       - Хм, похоже, твой новый статус делает такие признания куда проще, - медленно протягивает Сокджин, и он не намеревается звучать саркастично или издевательски, он просто бездумно проговаривает эту мысль, что сама собой приходит ему в голову, но, судя по тому как вздрагивает Джехван, эта правда задевает его.       - Да. Так оно и есть. Мое положение всегда играло для меня важную роль. Потому что я не смогу выжить без помощи общины, Сокджин. У меня недостаточно таланта, чтобы открыть свою лавку зелий, и недостаточно сил, чтобы начать все с нуля, - признает Джехван, испуская какой-то странный и усталый вздох. – Это не оправдание. Просто констатация факта. Я рад, что ты совсем не похож на меня, Сокджин. И я надеюсь, что ты будешь счастлив. Я искренне на это надеюсь.       И Сокджин верит ему, потому что, когда Джехван смотрит не него, Джин видит его решительно нахмуренные брови и чуть поблескивающие глаза, и он знает, что этот человек честен. Это понимание невольно согревает Джина изнутри, помогает ему сделать глубокий вдох и почувствовать облегчение. Потому что… честно говоря, может быть, в глубине души он боялся этого, боялся, что Джехван, которым был одним из ближайших его друзей, ненавидит его и никогда, действительно никогда не захочет иметь с ним дело. Так что он чувствует облегчение, уверившись, что это не так. Уверившись, что Джехван действительно никогда не ненавидел его. Это неплохое ощущение на самом деле. Знать, что Джехван также искренне считал его своим другом в былое время.       Это, конечно же, не восстановит их отношения, не склеит разбившуюся дружбу, не сотрет годы безмолвия и избегания, но этот разговор помогает Сокджину почувствовать себя лучше. Он дает ему возможность действительно распрощаться с этой дружбой и с легким сердцем отпустить Джехвана, не держа на него больше обиды. Спустя столько лет он, наконец, может отпустить эти чувства, которые пусть и не сильно, но все же тяготили его.       - Я тоже надеюсь, что у тебя все будет хорошо, Хван-а, - улыбается Сокджин, спокойно и открыто глядя на бывшего друга. – И очень тебя прошу, стать лучшим главой общины, чем был Соджун. Я хоть и не являюсь давно ее частью, но это, в самом деле, было болезненное зрелище – наблюдать за ним, занимающим эту должность.       - Думаю, будет очень тяжело быть хуже Ким Соджуна, - с явным облегчением улыбается в ответ Джехван, на лице его впервые за последние годы Сокджин видит полноценную и искреннюю улыбку. Он уже и забыл, как именно она выглядит.       - Да, это точно. Я уверен, тебя минует подобная участь, - кивает Сокджин, постукивая пальцами по столешнице стойки. – Кстати, тебя не интересуют зелья? У меня действует специальная скидка на тонизирующее и противовоспалительное.       Джехван отрывисто смеется и медленно качает головой.       - Может быть, я куплю что-нибудь в следующий раз, - проговаривает он, и Сокджин чувствует, как эти слова теплом разливаются в его искореженной душе. Потому что они вроде как несут в себе намек на обещание.       - Йа, но не рассчитывай на скидку как старому знакомому, Хван-а. Мне все еще нужно платить налоги и кормить свою семью, - с намеренно преувеличенным драматизмом качает головой Сокджин и невольно улыбается, слыша такой непривычный для слуха отрывистый смешок Джехвана.       Да, это совсем не плохо – знать, что далеко не все отношения из его прошлой жизни были поверхностны и основанными только на его положении и уровне потенциальной полезности для окружающих. Что не одному ему было жаль терять некоторых людей, но и кому-то из них было также тяжело терять его. Возможно, со временем, когда-нибудь, они смогут с Джехваном снова стать друзьями. Сокджин не особо верит в это, но, кто знает. Иногда люди меняются, сам Сокджин уже не тот человек, не тот, кем он был до своего изгнания из общины, не тот, кем он был до появления в его жизни Юнги, так что, может быть, и Джехван также изменился за эти годы. Кто знает.

***

      Это невероятно и даже почти несправедливо, но жизнь идет своим чередом. Дни сменяются неделями, недели месяцами, количество которых Сокджин очень сильно старается не считать, и это почти невыносимо – то, насколько безжалостно и равнодушно движется время, не обращая внимания на чувства и мысли одного конкретного мага. Пейзаж за окнами его магазина меняется вместе с приходом и уходом разных сезонов, и постепенно Сокджин привыкает к тому, что это происходит независимо от того рядом ли с ним Юнги или нет. Сокджин, на самом деле, привыкает ко многим вещам и учится делать многие знакомые ему ранее действия заново. Но все также остается очень много вещей, к которым он не может привыкнуть, к которым он и не старается привыкнуть, потому что несмотря на неумолимый бег времени, он все еще ждет и верит в Юнги.       В какие-то дни он чувствует себя нормально. Он даже ведет себя нормально, почти не выдавая и не показывая той перманентной тяжести потери, что чувствует в груди постоянно, той пустоты, что гложет его изнутри. В такие дни он почти что вновь становится самим собой, точнее тем собой, кем он был до Юнги. В такие дни ему кажется, что он сможет вынести все это.       В другие дни он даже не может подняться с постели. Одеяло неподъемной плитой вдавливает его в матрас, а одна только мысль о том, чтобы встать на ноги и приступить к ежедневной утренней рутине вызывает у него тошноту и измождение. В такие дни Сокджин не может заставить себя что-либо сделать, единственное, на что его хватает – прижать к себе душу Юнги и зарыться с головой в одеяло. Иногда он даже не пускает к себе никого из тонсэнов, потому что не хочет никого видеть и не хочет, чтобы кто-то видел его таким. Усталым, безмолвным, пустым. В такие дни у него просто нет сил верить во что-либо.       Бывают дни, что проходят для него в каком-то странном тумане. Дни, которые просто проносятся мимо него, не оставляя в его памяти никаких воспоминаний, никаких смысловых пятен, не запоминаясь ничем. Дни, которые он проводит, погрузившись глубоко в свои мысли, на автопилоте выполняя свои повседневные обязанности и дела. Такие дни он просто проживает, они смазываются в его сознании, и он не может вспомнить думал ли о чем-либо, пока его разум барахтался в этой странной трясине повседневности.       И бывают дни, когда его переполняет нездорово кипучая энергия, которой оказывается так много в его теле, что он едва ли не разрывается изнутри от ее переизбытка. В такие дни даже неутомимые Тэхен и Чонгук просят его угомониться и устают от его активности. Обычно после таких вспышек холодильник Сокджина и холодильники всех его друзей до отказа заполняются контейнерами, полными разнообразной еды, полки в его кладовой ломятся от зелий и амулетов, которые он и за недели не сможет распродать, а его дом с первого до второго этажа блестит после интенсивной и тщательной уборки, которую Сокджин проделывает без использования магии. Все его друзья явно находят эту стадию наиболее опасной и тревожащей. Возможно, потому что потом Сокджин дни валяется без сил, словно переживая магическое истощение, хотя, очевидно, это просто его тело возмущается таким издевательствам над собой.       Бывают дни, которые совершенно ничем не выделяются из череды таких же обычных дней. Дни, которые как никогда отчетливо заставляют его поверить, что жизнь продолжается, жизнь каждого в этом мире движется дальше, даже жизнь самого Джина, несмотря на то, что он не может до конца смириться с этим, несмотря на то, что он не может заставить себя смириться с этим. Дни, которые после захода солнца доводят его до слез своей нормальностью. Дни, которые убеждают его, что он не сможет выдержать все это, потому что… ему не нужна нормальная жизнь, ему не нужна обычная жизнь. Ему просто нужна жизнь с Юнги. Любая, но главное с ним.       Но какими бы разными ни были эти дни, как бы сильно они ни отличались друг от друга и как бы сильно ни сливались в его сознании воедино, не было еще ни одного дня, в который Сокджин не думал бы о Юнги, в который он не скучал бы по нему. Не было ни одной ночи, когда он не закрывал бы глаза с затаенной надеждой, что на следующий день, на следующий день он точно увидит Юнги. Не было ни одного дня без этих пустых надежд и отчаянных мыслей. И это единственная неизменная константа в его жизни, что одновременно и удерживает все части его души вместе и разрушает ее изнутри. То, что заставляет его жить и продолжать ждать и причиняет ему боль, от которой нет никакого спасения, никакого исцеления.       И под конец одного такого совершенно обычного дня Сокджин, закрыв свой магазин и закончив с инвентаризацией, поднимается в свою пустую и безмолвную квартиру и со вздохом снимает форменный фартук. По привычке ноги сами несут его в кабинет Юнги к его душе, потому что это всегда первое, что он делает в конце рабочего дня – приходит проверить душу Юнги и рассказать ей, как прошел его день, а затем, прихватив шарик с собой, направиться на кухню, чтобы приготовить ужин себе и, может быть, кому-то из тонсэнов, что могут нагрянуть к нему с неожиданным визитом в любой день недели.       Однако он удивленно замирает и недоуменно моргает, когда, войдя в кабинет, видит то, что не ожидал в нем увидеть. Вся комната освещена ярким белым светом, что во все стороны испускает душа Юнги, тревожно переливающаяся изнутри всплесками черного и белого, которые как-то слишком быстро, слишком стремительно и истерично мечутся внутри небольшого шарика, словно пытаясь вырваться наружу, вырваться в мир. И Сокджин не знает, что это может означать, он понятия не имеет, но его мгновенно переполняет противное тревожное и нехорошее предчувствие, от которого у него начинают истерично скакать мысли в голове и дрожать руки.       Душа Юнги никогда так себя не вела. Она всегда светилась мягким, спокойным и ровным светом, и никогда прежде ее свечение не было таким ярким и интенсивным. Никогда еще магия внутри нее не металась так беспокойно и отчаянно. Словно пламя свечи, задуваемое резким и сильным сквозняком.       Сокджин поспешно подбегает к пианино, на крышке которого установлена душа Юнги, и берет ее в руки. Его пальцы дрожат, его магия взволнованно и растерянно обвивает вибрирующий и едва ли не вылетающий из его ладоней шарик, окутывая его беспокойной, но заботливой золотистой дымкой, вопрошающей, что происходит, что не так. И это действительно первый раз, когда душа Юнги не реагирует на него и его магию. Она не успокаивается, как делала обычно, не утихомиривается и продолжает напряженно и тревожно жужжать и дрожать в его руках, что заставляет ноги Сокджина подкоситься. Потому что медленно, но неуклонно его захлестывает паника. Потому что он понятия не имеет, что ему делать, что такое поведение вообще может означать, что могло вызвать у души такое беспокойство.       Неужели… с Юнги что-то случилось? Неужели… нет, этого не могло произойти, Юнги обещал ему, обещал им всем, он не мог… нет…       Сокджин до крови закусывает нижнюю губу, быстро смаргивает набежавшие на глаза слезы и заставляет себя сделать несколько глубоких вздохов. Душа в его руках продолжает дрожать и резко переливаться белым, ослепляюще ярким светом, совсем не похожим на тот, что Сокджин видел у нее прежде. Этот свет напоминает свет фонаря маяка, напоминает сигнальный костер, настолько он яркий, настойчивый и тревожный. Этот свет режет глаза и сердце Сокджина, наполняет страхом его расколотую душу. Этот свет внушает ему ужас почти такой же сильный, что он испытал месяцы назад, увидев, что метка их с Юнги контракта пропала с его запястья.       Внутри шара души вьется пурга, темный пепел и белый снег собираются в однородные вихри темных и белоснежных оттенков и беспорядочно мечутся, ударяясь о стенки сферы, словно им становится тесно в своем обиталище, словно они действительно пытаются пробиться наружу. Словно им необходимо выбраться. Словно магия Юнги больше не может оставаться внутри его души.       Сокджин не знает, что это все значит, он не знает, что ему делать. Он в ужасе. Поэтому делает то единственное, что приходит ему в голову. Он поспешно опускается на колени и прижимает душу Юнги к своей груди, поближе к собственной душе, пряча ее от всего остального мира и надеясь, что это хоть немного поможет ей успокоиться. Надеясь, что это даст ему самому хотя бы минуту, чтобы подумать.       Потому что, если с Юнги действительно что-то произошло, если… Сокджин не знает что, но он должен что-то сделать. Хоть что-нибудь.       Потому что он не может окончательно потерять Юнги. Он не может, и он не потеряет его. Ни за что.