stay magic

      

Всю мою жизнь мне твердили, что законы Вселенной нельзя изменить,

что невозможное не может стать осуществимым,

только потому что я того пожелал. И было время, когда я искреннее верил этим словам. Верил, до тех пор, пока мне не сказали, что моя любовь также

невозможна и даже греховна. После этого я перестал слепо верить чужим словам и убеждениям и решил,

что буду отныне самостоятельно выяснять,

что для меня возможно, а что нет. Потому что я знал, что хочу быть счастливым, независимо от того,

насколько это может казаться невозможным в глазах всего остального мира. Записи из личных архивов Аластора Найтингейла, найденные после его исчезновения

      Когда Юнги умирал в первый раз, он не знал, чего ему ожидать. Не знал, что именно ждет его на той стороне и есть ли там вообще что-то. Не знал, возможно ли это – вернуться и сколько это может занять времени.       Юнги вообще ни имел ни малейшего представления о том, что собой может представлять смерть, с которой прежде так часто сталкивался, но и от чьих усыпляющих объятий так успешно и ловко уворачивался на протяжении всей жизни. Он привык чувствовать ее холодное и смертоносное дыхание на своем лице, чувствовать ее приближение в собственном срывающемся сердцебиении, в кровавом привкусе, что забивал горло после особенно неудачных и страшных заварушек. Он привык слышать ее в предсмертных хрипах, что срывались с губ тех, кому он вгонял меч по рукоятку в грудь, пронзая сердце и кроша душу, обрывая жизни и гася свет в чужих глазах. Он привык быть причиной, по которой смерть являлась за своей добычей, привык быть надежным оружием в ее равнодушных руках. Он привык к тому, что смерть следует за ним по пятам, она стала кем-то вроде хорошего знакомого, с которым по той или иной причине постоянно пересекаешься и здороваешься, но никогда по-настоящему не заговариваешь, потому что не желаешь обременять себя более глубоким знакомством.       Так что Юнги был знакомом со смертью. Как и любой демон, которому был доступен один единственный способ выживания в его безжизненном и слишком жестоком мире – с помощью грубой силы и собственных способностей. Юнги был знаком с ней, но все равно… ничего о ней не знал. Не имел понятия, что именно может представлять собой смерть, на что она действительно может быть похожа и так ли страшна, как ужасающи одни только мысли о ней.       Юнги ничего из этого не знал, когда решил убить себя в первый раз.       И впоследствии он пришел к выводу, что это было к лучшему. То, что он ничего не знал. Потому что если бы он знал, если бы он хотя бы мог представить себе это состояние «несуществования», он не уверен, что решился бы приставить собственный клинок к горлу и перерезать себе сонную артерию, только для того, чтобы окропить кровью древний артефакт и высвободить всю магию, что таилась в его венах на его уничтожение. Если бы он знал заранее, на что будет похожа смерть, он, может, и не отказался бы от своей безрассудной идеи, хотя бы потому что другого способа остановить Ёнсу у него наготове не было, но ему точно было бы тяжелее принять и сжиться с необходимостью воплотить ее в жизнь. Это потребовало бы куда больше времени на раздумья, что, как известно, не то, что ему было нужно тогда. Раздумья всегда приносят с собой сомнения и неуверенность, которые могли бы погубить Юнги, дай он им пустить корни в свою душу и сознание и расцвести плодами тревоги и недоверия, которые могли бы помешать ему вернуться.       Потому что за чертой жизни, в том метафорическом пространстве, у которого нет названия, не существует ничего, что привязывало и тяготило бы тебя, ничего, что сдерживало бы и побуждало жить и бороться. В этом месте, что-то подобное становится бессмысленным, потому что все в нем не имеет смысла. Когда вокруг нет ничего, и ты сам являешься ничем, ничто не имеет смысла. Ведь в этом месте нет ничего, что помогало бы тебе осознать, что ты все еще жив. Потому что, по сути, это не так. Фактически, раз ты оказался в этом месте, значит, ты мертв, у тебя нет тела, нет воспоминаний, нет желаний, нет мыслей. Ты просто существуешь, и в то же время тебя нет. Привычного тебя нет. Потому что больше нет того, что делало бы тебя тобой, как и того, что делало бы тебя живым.       Вернувшись, Юнги старался не вспоминать о том месте и о своем опыте пребывания в нем. Благо делать это оказывается не так сложно, как можно было бы ожидать. В том месте не было времени, а его сознание, или те его искры, что все еще были достаточно живы на тот момент, чтобы зафиксировать и запомнить происходящее, затухало и обрывалось так часто, что у Юнги остались очень скомканные, фрагментарные и странно сконструированные воспоминания о нем, основанные больше на ощущениях. Это не было болезненно или страшно. По крайней мере, насколько ему помнится. Пока он находился там, он не чувствовал ничего подобного, наоборот, ему было… спокойно и комфортно, почти что хорошо.       Потому что он не ощущал и не чувствовал буквально ничего, и это… это было бы почти что блаженство после целой жизни, полной страданий, лишений и борьбы. Блаженство не быть обремененным ни телом, что постоянно болит, ни израненной душой, ни пугающими и причиняющими боль воспоминаниями, оборачивающимися гадкими и порой по-настоящему невыносимыми кошмарами, в сравнении с которыми любая боль терпима и даже привлекательна. Это было настолько волшебное состояние нежизни, что у Юнги, у того, что от него осталось к тому моменту, как он оказался за чертой бытия, действительно не было причин покидать это место. И вот это, именно это отупляющее желание остаться, в самом деле, делало это место таким непередаваемо ужасающим.       Смерть страшна не тем, что причиняет боль. Она пугает, потому что после нее нет ничего, она пугает тем, что приносит облегчение и заставляет забыть о жизни, что была до нее, тем, что полностью стирает все то, что делало тебя тобой, стирает тебя и превращает в равнодушную, бестелесную субстанцию, во что-то, что рано или поздно развеется, исчезнет и забудется и даже никогда не пожалеет об этом. Смерть заставляет тебя не бояться себя. Она приглушает твое внимание, утешает отсутствием ощущений, вводит в состояние близкое к глубокому наркозу и заставляет принять себя, смириться с необходимостью исчезнуть навсегда, раствориться в пространстве, времени и необъятных просторах Вселенной. Она заставляет поверить, что ты сам этого хочешь. Хочешь исчезнуть и не существовать.       Ведь это так просто. Так безопасно. Так спокойно. Больше не существовать. Не принимать решений, которые нужно, но не хочется принимать, не терпеть и не преодолевать, не бороться и не страдать. Не бояться. Это так просто и так заманчиво.       И только вновь вернувшись к жизни, Юнги сумел осознать в полной мере, насколько это страшно и как близко он был к полному забвению, что с каждым мгновением, проведенным там, он был все ближе и ближе к исчезновению. Только вновь вернувшись к жизни, Юнги понял, чем именно в действительности страшна смерть. И как ни странно, так же только после смерти он понял, чем именно так удивительна жизнь и почему, даже несмотря на отсутствие конкретной цели, он сам всегда так отчаянно боролся и держался за нее. Почему, еще до судьбоносного пророчества, не мог позволить себе умереть, хотя, казалось бы, сам был убежден, что ничто не держит его среди живых.       Ведь жизнь, сколько бы боли, печали и страданий она ни приносила, какой бы тяжелой ношей порой ни висела на сердце, все равно стоит того, чтобы бороться за нее. Она стоит этого, потому что в ней все еще остается множество вещей, что делают ее прекрасной, что заставляют ценить каждый вздох и наблюдать за каждый закатом, в надежде встретить новый рассвет. Юнги понимает это после своего возвращения, пока приходит в себя и наблюдает за жизнью и людьми в человеческом, все еще во многом непонятном и чужом для него, мире. Юнги приходит к такому выводу, когда начинает находить в этом измерении все больше и больше вещей, что вызывают какой-то особый отклик в его сердце. И со временем он осознает, что, возможно, жизнь сама по себе может быть уникальным и особенным даром, если понять, что альтернатива ей – ничто, несуществование, небытие, не способность чувствовать, мыслить, любить. Не способность быть.       И в полной мере Юнги проникается этим пониманием, конечно же, после встречи с Сокджином. Встречи, которая дарит ему любовь, дарит ему семью, дом, смысл, дарит… так много всего. Юнги никогда не получал и не думал, что может получить когда-либо столько. Так много, что Юнги даже кажется невозможным – иметь все это. Так много, что это даже пугает. Никогда прежде у Юнги не было так много причин жить, так много причин бороться. Ему с самого начала его жизни не нужно было много причин, чтобы бороться, но теперь, когда они действительно у него появляются, это даже немного сбивает с толку.       Никогда прежде Юнги не был по-настоящему счастлив, и одна только мысль, что он может потерять все, что вот так невзначай ему подарил Сокджин и его семья, что он не сумеет защитить это хрупкое счастье и тех людей, которые стали так дороги ему, которые приняли его и доверились ему, которые… полюбили его… одна только мысль об этом приводит Юнги в настоящий ужас.       Поэтому он не сомневается, когда принимает решение умереть во второй раз. Он не сомневается, даже несмотря на то, что ему стоило бы сомневаться, даже несмотря на то, что теперь он точно знает, на что именно подписывается, и знает, с чем ему придется столкнуться. Несмотря на то, что в этот раз ему очень страшно возвращаться в то место.       Ведь он понимает, что оно заставит его забыть все те причины жить, которые Юнги успел найти за те короткие полгода, проведенные бок о бок с его человеком. Те причины, которые позволили ему, в самом деле, понять, что такое настоящее счастье. Те причины, которые он всеми силами хочет клеймом выжечь в своем сознании и на поверхности своей потрепанной и изломанной, покрытой трещинами души, которую он спешно обматывает грубой бечевкой с прикрепленной к ней подвеской от маскирующего амулета и прячет под крышку своего пианино, пока Сокджин готовит им ужин в соседней комнате. Те причины, что привели его к этому самому моменту, те причины, что побуждают его вновь убить себя и надеяться, что и эта его смерть не станет последней и окончательной.       Юнги знает, на что похожа смерть или то, что предшествует ей, и он не боится самой смерти, потому что в самой смерти нет ничего страшного и болезненного. Он страшится того, что не сможет вернуться, что на сей раз его упрямства, его желания жить, его силы воли не хватит, чтобы прорваться через границу между жизнью и смертью. В конце концов, именно это в смерти самое ужасное – ее неминуемость и неумолимость.       Однако, в то же время очень упертая и самоуверенная часть Юнги не верит, просто не верит, что теперь, имея на руках столько причин вернуться, дав несколько обещаний и поклявшись самому себе, он не сможет этого сделать. Он вернулся тогда, когда он у него не было и половины того, что он имеет сейчас. Он вернулся, когда он всего лишь надеялся на встречу с Сокджином, разве теперь, познав его любовь, Юнги сможет остаться там, где никогда не сможет ее ощутить вновь? Разве эта фантомная, остаточная память о том, какой на вкус может быть любовь этого человека, позволит Юнги забыть о том, что ему необходимо вернуться? Очень уверенная часть Юнги не верит в то, что это возможно. Он слишком сильно любит этого волшебника. И слишком сильно хочет продолжать любить его дальше. Разве смерть сможет стереть настолько сильное желание? Даже у ее сил должны быть свои пределы.       И эта уверенность помогает ему прямо посмотреть в переливающиеся льдисто-синим глаза Ёнсу, который предстает перед ним в голубых лучах пентаграммы. Эта уверенность, порожденная желанием защитить то единственное, что делает его счастливым, то единственное, что он действительно хочет защищать, дает ему сил не отвести взгляда в сторону, когда взор старшего демона переполняется какими-то странными и противоречивыми эмоциями, варьирующимися от удивления и непонимания до облегчения и почти что гнева. Эта уверенность, что сегодня Юнги должен умереть, чтобы ему не пришлось этого делать потом, не пришлось волноваться из-за вероятной опасности, которую может навлечь на Сокджина и их близких, не дает ему вздрогнуть, когда бровь Ёнсу выразительно приподнимается, и демон ломано, как-то даже почти что отстраненно усмехается уголком губ, глядя на отдельные тускло и зловеще поблескивающие руны и собственное имя, выведенное на полу и заляпанное пятнами крови, оставшейся от Ан Хёвона.       - Я знал, что ты выжил. Ты не мог просто взять и вскрыть себе глотку у меня на глазах, Юнги. Ты не сделал бы ничего подобного, если бы не знал, что точно вернешься, - нарушает повисшее молчание Ёнсу, небрежно стирая с подбородка каплю чужой крови. Юнги удивлен, что его не залило кровью Ан Хёвона с ног до головы, учитывая, что он стоял всего в шаге от волшебника, когда того разорвало магией на мелкие куски и ошметки. А также Юнги отдает должное выдержке своего хена, тот даже бровью не повел, когда все это произошло, и вообще выглядит так, будто бы не удивлен появлению Юнги и Чимина в этой комнате. Напротив, в его голосе слышатся едва уловимые, но все равно слышимые нотки облегчения. – В тебе всегда было слишком сильно желание жить. Такие как ты, Юнги, не убивают себя.       - Поэтому вы объявили награду за голову хена? Чтобы убить его наверняка? Вау, вы такой великодушный и заботливый хен и друг, Ёнсу-ши,– зло шипит Чимин, сужая глаза и враждебно скрещивая руки на груди. Он похож в это мгновение на ощетинившегося котенка, что неприязненно буравит взглядом неприятного ему человека. – Страшно представить, какой вы любовник и что вы делаете с теми, кого действительно любите, - бросает он обманчиво небрежным тоном. И судя по тому, как на секунду дергается кадык Ёнсу – это был удар ниже пояса. Чимин мастер в такого рода вещах – он отлично умеет интуитивно находить самые болезненные точки других, и даже такой замкнутый и хладнокровный демон, как Ёнсу, не является исключением.       И Юнги знает, что это вполне себе характерная для Чимина реакция – он всегда остро реагирует на любого, кто косвенно или прямо заставляет Юнги страдать, а Ёнсу – основная причина того, что они оба находятся сейчас в таком положении. Именно из-за него, Юнги вновь приходится убивать себя. Уже во второй раз. Неудивительно, что Чимин в бешенстве. Даже несмотря на то, что Ёнсу действительно ни разу не нарушил данного им слова, оберегал и не трогал Чимина, демоненок все равно питает к нему самую настоящую и почти что концентрированную ненависть. Потому что Чимин такой. Он очень категоричен и тверд в своих привязанностях и никогда не прощает тех, кто причиняет боль важным ему существам.       - Чимин-а, дай нам, пожалуйста, поговорить недолго, - мягко, но настойчиво похлопывая парнишку по плечу, просит Юнги. Чимин резко поворачивается к нему, несогласно дует губы и уже открывает рот, чтобы начать возражать, но Юнги чуть сильнее сжимает его плечо и медленно качает головой.       Демоненок недовольно хмурится и медленно выдыхает, но все же послушно отходит в сторону и усаживает прямо на пол, в углу комнаты, где оказывается не так много крови, как во всем остальном помещении. Напоследок он все-таки успевает кинуть в сторону Ёнсу откровенно ядовитый взор, который заставляет старшего демона усмехнуться.       - Да. Именно поэтому я и назначил награду за его голову. Потому что только так все это могло закончиться, - отвечает Ёнсу, обращаясь явно к Чимину, а затем неожиданно вновь переводит взор на Юнги и внимательно изучает его, будто пытаясь найти в его глазах ответы на какие-то свои неозвученные вопросы. – Мы ведь оба знаем, что это единственный для нас способ покончить со всем, не так ли, Юнги? Именно поэтому я сейчас здесь, верно? И весь это фарс с призывом был только ради этого, – спокойно произносит он, кивая на пентаграмму, наполовину залитую медленно темнеющей кровью Ан Хёвона.       Юнги поджимает губы и кивает одеревеневшей шеей. Ему кажется, что в ответе нет никакого смысла. У Ёнсу есть глаза, и он достаточно сообразителен, чтобы понять, в какой ситуации оказался, и что именно последует дальше. И это правда. Они оба действительно понимали, возможно, с самого начала понимали, что есть только один способ все это закончить. Потому что они оба слишком упрямы и эгоистичны, чтобы закончить все иначе.       - Это кровь другого демона? Ты запечатал меня. Значит… ты все-таки решил убить меня, Юнги, - медленно произносит Ёнсу, пристально наблюдая за тем, как Юнги неторопливо переступает через кровавую лужу и отдельные куски мяса, в которых уже сложно распознать, к каким именно частям тела они относились – это все, что осталось от Ан Хёвона после того, как он отдал Ёнсу фальшивую душу вместо настоящей, как должен был, следуя условиям их соглашения.       Интересно, если бы не внушение Чимина, расшатавшее его ментальное здоровье и лишившее способности к концентрации, Ан Хёвон заметил бы подмену? Но даже если бы он заметил, это ничего не изменило бы. Потому что Юнги давно решил, что Хёвон умрет именно сегодня, что он умрет сразу же, как выполнит свое предназначение – притащит Ёнсу в этот мир. Ведь только здесь, в этом мире у Юнги был шанс убить старшего демона. Так что у Ан Хёвона в любом случае не было шансов. Его судьба была окончательно решена в тот самый момент, как ему в голову пришла идея взять Обещание с человека, которого Юнги любит. Некоторые люди сами предрекают себе смерть своими поступками.       Конечно, то, что делает сейчас Юнги с Ёнсу нельзя назвать честной битвой, но… какая разница честно это или нет? В конце концов, они оба демоны и никто из них с самого начала их противостояния не играл «по-честному». И сейчас, когда Юнги защищает гораздо больше, чем просто свою жизнь и гипотетическое счастье, когда он защищает свою реальную любовь и реальную семью, когда он борется за право остаться в этом мире, где у него есть дом, он не намерен быть честным и благородным и выказывать какое-либо сочувствие тому, кто может все это у него отнять. Как бы сильно он ни уважал Ёнсу. Потому что эти вещи важнее возможных угрызений совести и тяжкого груза на его сердце в виде еще одной уничтоженной им жизни, которые точно останутся с ним до конца его жизни. Не вот этой, которая вот-вот оборвется, а в целом жизни.       - Да, хен. Я решил, что пришло время закончить все, - кивает головой Юнги, стараясь не отводить глаз, потому что это не вежливо и отвратительно трусливо – не смотреть на того, кого лишаешь жизни подобным образом. Заключив обманом в ловушку, из которой у него нет ни малейшего шанса выбраться. Если лишаешь кого-то жизни таким образом, нужно хотя бы иметь смелость смотреть ему в глаза.       Ёнсу склоняет голову набок, на лице его хорошо знакомая Юнги ледяная и бесстрастная маска, и это странно, то, что Юнги кажется будто прошло совсем мало времени с их последней встречи, и то, что он ясно видит истинные эмоции старшего, проглядывающие за этой личиной. Ему казалось… что он никогда больше не в силах будет ничего рассмотреть за ней. Не сможет после того, как они стали считаться врагами. Но сейчас, в это самое мгновение, он отчетливо видит, как на короткую секунду освещаются глаза демона, как криво и болезненно хмурятся его брови, слышит, как с губ срывается, немного недоверчивый и отрывистый смешок и… примерно понимает, что он чувствует сейчас. Ёнсу понимает, что действительно умрет сейчас.       - Долго же ты решался, - протягивает Ёнсу на удивление спокойным голосом, в котором нет ни капли удивления. Словно… словно Ёнсу ожидал увидеть его здесь, ожидал подобного исхода событий, ожидал, что рано или поздно что-то подобное произойдет. Будто он ожидал, что все закончится именно так. И что, в конце концов, они придут именно к этому. И подумав над этим мгновение, Юнги понимает, что, скорее всего, так оно и есть. Ведь… как еще все это могло закончиться?       - Я никогда не хотел убивать тебя, хен, - признает Юнги, отпихивая носком ботинка то, что можно было бы назвать остатками руки Ан Хёвона, и усаживаясь на колени у заградительной линии пентаграммы. Краем глаза он видит, как защищенный его щитом Чимин, крепко сжав свои кулачки, напряженно наблюдает за их с Ёнсу взаимодействием. Чимин выглядит очень бледным и напуганным, он выглядит почти так же, как и в тот день, когда Юнги впервые спас его, спалив целое здание в процессе. Он еще даже не умер, а Чимин уже в таком состоянии. Юнги невольно чувствует, как виновато сжимается его сердце в сотый раз за эту слишком длинную ночь. Он не хотел заставлять Чимина проходить через это вновь, но какой прок сейчас от его сожалений. – Но ты не оставил мне выбора. Я не могу больше рисковать сохранностью моих близких.       - Близких? – приподнимая бровь, спрашивает Ёнсу, а затем мгновенно осознание искажает все черты его лица, придавая ему какое-то очень странное выражение, которое Юнги не может интерпретировать. – Так ты встретил его. Своего мага. Теперь понятно, почему… Вот оно как, - медленно произносит он, взгляд его леденеет спустя пару секунд, как происходит всегда, когда Ёнсу особенно рьяно старается скрыть свои эмоции. И Юнги не понимает, зачем он делает это сейчас, какой в этом смысл, если через несколько минут они оба будут мертвы?       - Да. Я встретил его. И я действительно полюбил его. За то, что он самый добрый и заботливый человек, из всех виденных мною прежде. И я хочу остаться здесь с ним. Я хочу провести с ним свою жизнь, хен, - глядя прямо в глаза своему старшему произносит Юнги, пытаясь донести до него каждый слог, каждый звук и заверить – он действительно уверен в том, чего хочет, уверен, в своих чувствах и чувствах того человека, которого выбрал он сам, его сердце, душа и магия. Он уверен. Потому что… он видит, по реакции Ёнсу он видит, что его хену это все еще важно. Даже несмотря на то, в каком положении они находятся сейчас, для него это все еще важно.       Ёнсу хмурится и протяжно выдыхает сквозь крепко сжатые зубы. Звук получается странный, с каким-то присвистом. Юнги не может разгадать его истинное значение.       - Он маг. И он человек. Всего лишь человек, Юнги. Люди… так хрупки, так слабы и они… они умирают, Юнги. Умирают гораздо быстрее, чем мы, - с нескрываемой горечью проговаривает Ёнсу, после чего вновь выдыхает и качает головой, его взгляд кажется таким далеким и отстраненным, каким всегда становится, когда Ёнсу вспоминает то, что давным-давно произошло с его любимым человеком. И теперь, когда у Юнги есть тот, кого он любит всем своим существом, он гораздо лучше понимает ту боль, что пришлось пережить Ёнсу. Он понимает, почему Ёнсу до сих пор чувствует эту боль, почему она не прошла и не уменьшилась, несмотря на то, сколько времени уже миновало. Если бы Сокджина не стало, да еще и таким образом, каким ушла из жизни любовь Ёнсу… Юнги, скорее всего, тоже не смог бы это пережить. – Я не верю, что кому-либо из магов можно доверять. Я не смогу поверить в это, Юнги, даже если очень захочу, но… я верю, что этот волшебник действительно делает тебя счастливым, и это… это я могу понять, - с явным трудом договаривает демон, отворачиваясь. Его лицо вновь принимает непроницаемое выражение. – Я могу понять, каково это – любить кого-то и желать… провести с ним всю свою жизнь. Но этот мир… нам здесь не место, Юнги.       - Не этому миру решать, где мне место, хен, а где нет, - Юнги слышит, что вопреки его желанию собственный голос становится чуть мягче. В свое время Ёнсу так сильно хотел стать частью человеческого мира, до того, как возненавидел его.       Возможно, Хару был прав, когда намекал на то, что дружеская привязанность может быть до сих пор слишком сильна в нем. Юнги знает, что она не помешает ему убить сегодня Ёнсу, но она точно заставит его чувствовать себя отвратительно после того, как он это сделает. Юнги всегда был убийцей, но убивать всяких малознакомых ублюдков это одно, а друзей, пусть и бывших, совсем другое. Такое навсегда оставляет уродливые шрамы на душе. Утешает лишь то, что душе Юнги не привыкать, на ней и без того полно трещин и шрамов, одним больше, одним меньше – разницы никакой.       – И как ты верно заметил, - продолжает Юнги, после короткого вздоха, - он – маг, а значит так легко и быстро не умрет. Со мной не произойдет того, что произошло с тобой, хен. Так что можешь перестать пытаться оградить меня от этого?       - Я ведь не смог бы сделать это, не так ли? Я не смог бы остановить тебя, не так ли, Юнги? – криво, самым уголком губ, усмехается Ёнсу, и это выражение – призрак, едва уловимый призрак того демона, которого Юнги когда-то называл своим другом. Того демона, что учил его обращаться с мечом и рассказывал увлекательные полусказочные истории о человеческом мире, в котором все так сильно было не похоже на их родное, серое и лишенное надежды измерение. Того демона, которого Юнги до сих пор может видеть за этой холодной и неживой личиной. – Ты всегда был сильнее меня. Не в плане магии, а вот здесь, - Ёнсу выразительно похлопывает себя по груди, с губ его срывается какой-то странный, горький смешок. – Вот здесь, ты всегда был сильнее, Юнги. Я никогда не смог бы остановить тебя, потому что ты не умеешь сдаваться и отступать. Особенно, когда тебе есть за что бороться, Юнги. Думаю… я знал это с самого начала, но я… если бы я сдался… - его бесстрастная маска дает трещину, и Юнги отчетливо видит искривленное искренним страданием и болью потери лицо, видит взгляд уставшего и скорбящего существа. Взгляд, который болезненно скручивает его сердце жалостью и сочувствием. - Мне пришлось бы отпустить Хвиин, а я… я не хочу это делать, я не могу это сделать. Мне пришлось бы смириться, но как… как можно смириться с тем, что ее больше нет? – Ёнсу нервно взлохмачивает аккуратно уложенные прежде темные волосы и спешно скрещивает руки на груди. Внутри пентаграммы порхают маленькие снежинки, а голубые линии на полу, покрываются тонкой корочкой льда. Единственное физическое доказательство того, насколько эмоционален демон в этот самый момент.       - Мне жаль, хен. Но то, что произошло - не моя вина. И волшебник, которого я люблю, не имеет к твоей трагедии никакого отношения. Мы не должны страдать из-за того, к чему даже косвенно не причастны, - твердо проговаривает Юнги, качая головой. Несколько мгновений Ёнсу пристально смотрит ему в глаза, затем медленно выдыхает, лицо его вновь становится спокойным и невозмутимым. Неживым.       - Как все произойдет? Как ты меня убьешь, Юнги? – спрашивает он размеренным тоном.       - Так же, как я избавился от твоего артефакта, только все мои силы будут направлены в пентаграмму. Она станет для тебя силовым полем, которое не даст тебе сбежать и защититься от магического взрыва внутри него, - объясняет Юнги, стараясь звучать также спокойно и выдержано, под стать старшему. Ёнсу понятливо кивает, внимательно выслушав его.       - Да, это должно сработать, - проговаривает он, а затем вновь впивается острым взглядом в Юнги. – Значит, ты вновь собираешься убить себя, Юнги? Этот маг, он действительно стоит того? Стоит того, чтобы умирать ради него еще раз? – в голосе демона слышится вполне себе искренний интерес, что немного удивляет Юнги.       - Если бы не стоил, нас бы здесь не было, хен, - отвечает он, даже несмотря на то, что ему самому ответ кажется более чем очевидным. Ёнсу задумчиво хмыкает себе под нос.       - Вот оно как, - произносит демон, на этот раз губы его искривляются в том, что уже с большей уверенностью можно назвать улыбкой. Это оттаявшее выражение его лица, оказывается уже гораздо ближе к тому, что Юнги привык видеть в былые, далекие уже времена. – Тогда… я надеюсь, что ты сможешь сделать это, Юнги. Что ты вновь вернешься и сможешь провести с ним всю свою жизнь. Надеюсь, ты будешь счастлив. Раньше ты не верил, что достоин этого, и я рад, что больше ты так не думаешь, - улыбка на лице Ёнсу чуть подрагивает, а глаза его сияют синим пламенем. Темным и в то же время упорным и непоколебимым. Каким всегда был и сам Ёнсу по натуре. – Я никогда не говорил тебе этого, но… Мне тоже очень жаль, Юнги. Жаль, что так вышло.       Юнги медленно сглатывает и кивает, давая понять, что он услышал эти слова. Его сердце расширяется на мгновение, а затем резко сжимается в груди, у него уходит несколько минут, чтобы восстановить дыхание. Он не думал, что все это время хотел услышать эти слова, но, когда Ёнсу произносит их, Юнги понимает, что они, в самом деле, были нужны ему. Ему становится легче, действительно легче, когда он слышит их. И… надо же, но почему-то он почти что даже благодарен, что Ёнсу сказал их.       - Я знаю, хен. Я всегда это знал, - выдыхает он, что заставляет Ёнсу едва заметно улыбнуться ему.       - Скажи, Юнги… там, в том месте, куда я попаду после смерти, я смогу… я встречу там Хвиин? – к концу этой фразы голос предает Ёнсу и срывается на хрип. Его глаза становятся совсем синими и пустыми, но в то же время... полными надежды.       Юнги застывает на мгновение после этого вопроса, не зная, как именно на него ответить. Юнги никогда не умирал окончательно, так что он не знает и не может знать, что происходит после смерти на самом деле, но его опыт небытия подсказывает ему, что, когда Ёнсу умрет, когда его сознание растворится, став частью Вселенной, когда его дух развеется и исчезнет, ему будет… все равно. Он не вспомнит о Хвиин, не вспомнит о своих страданиях, о своей боли, о своей любви, о своей жизни. Потому что он перестанет существовать. Существа по имени Ёнсу больше не будет, так же, как уже давно не существует девушки по имени Хвиин, умершей ужасной смертью от рук волшебников в собственной деревне, где никто не заступился за нее, где никто не помог ей, хотя она кричала и молила о помощи. Однако, Юнги не думает, что это тот ответ, что сейчас нужен Ёнсу, поэтому он кивает и спокойно отвечает то, что, по его мнению, должен ответить:       - Да. Конечно, вы встретитесь, хен. Там вы, наконец-то, сможете быть вместе.       Ёнсу медленно моргает, а затем мягко и почти тепло улыбается и это такой невероятный контраст с тем, каким он был всего несколько минут назад, что Юнги на мгновение становится не по себе от того, что он соврал. Всего на мгновение.       - Спасибо, Юнги. Теперь, думаю… я готов умереть, - выражение лица демона становится таким спокойным и умиротворенным, что Юнги с трудом сглатывает вставший посреди горла горький ком и подавляет это ощущение тяжести, что зарождается в его груди. Если бы все сложилось иначе. Если бы… Порой Юнги думает, что Вселенная очень жестока. Порой ему кажется, что она так же, как все они, ни на что в действительности не влияет и может лишь с ужасом наблюдать за трагедиями, что поражают миры и судьбы отдельных существ. Порой Юнги уверен, что ей все равно.       Он быстро кидает в сторону вопросительно нахмурившегося Чимина предупреждающий взгляд и едва заметно покачивает головой. Демоненок не мог не почувствовать, что он солгал. Юнги слышал, как недовольно он начал ерзать в своем углу.       - Не надо, Чимин-а. Не говори ничего, - просит он по их мысленной связи и чуть вздрагивает, когда слышит в своей голове тяжкий вздох младшего.       - Ты слишком добрый, хен. Он не заслуживает утешения, - недовольно бурчит Чимин, явно надуваясь.       - Он сейчас умрет. Если он не мог жить в спокойствии, так пусть хоть умрет спокойно, - припечатывает Юнги.       - Но ты тоже сейчас умрешь, хен, - возражает Чимин, но судя по его дрожащим мыслями, он уже сдался и не намерен в действительности спорить. Ему просто… очень грустно. И он не хочет вновь смотреть на то, как Юнги убивает себя. Это более чем понятно.       - Но я вернусь. Я вернусь, Чимин-а, потому что мне есть ради чего возвращаться. Я вернусь, а он нет.       И это правда. Именно в этом их с Ёнсу главное отличие. Ёнсу все это время боролся и цеплялся за призрак, за человека, которого уже не существовало, за память и боль, которые мучили его на протяжении множества лет, за свою ненависть и желание отомстить, потому что только они позволяли ему жить дальше. Ёнсу боролся за свое прошлое, в то время как Юнги пытался защитить свое будущее, будущее, которое у него только могло быть. И даже сейчас, Юнги делает все это, чтобы иметь возможность быть счастливым и сделать счастливым того, кого он любит. В будущем. Он делает все это, чтобы обрести дом, обрести семью и место, которому он всегда будет принадлежать. Он делает это ради счастья, которое у него может быть, ради жизни, которой он может и хочет жить, когда вернется. И именно это является самым главным и важным отличием между ними.       Юнги всегда было ради чего бороться. Он всегда выживал и боролся ради любви и счастья, которые должен был и мог получить. Ёнсу же продолжал мстить за то, чего его навсегда лишили. И Юнги не хочет чувствовать этого в такой момент, но ему действительно очень жаль своего друга. И ему очень хочется, чтобы хотя бы в последние мгновения своей жизни, Ёнсу почувствовал покой и надежду, которых не ощущал с тех пор, как потерял свою любовь. Поэтому, прежде чем приставить острое лезвие клинка к своей шее, прежде чем приступить к последней части своего саморазрушительного и безрассудного плана, Юнги произносит:       - Я все равно рад, что встретил тебя, хен. Ты действительно был хорошим другом. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал, - он говорит это спокойно и искреннее, глядя Ёнсу в глаза, чтобы дать понять – это правда. Несмотря ни на что, это правда.       И, кажется, Ёнсу верит и понимает его, потому что он широко и тепло улыбается ему, так, как улыбался очень и очень давно. В те времена, когда полностью доверял ему.       - Ты тоже был хорошим другом, Юнги. И поэтому я рад, что умираю именно от твоей руки.       Юнги с трудом сглатывает, мягко и в последний раз улыбается своему бывшему другу и тянется за клинком, который уже годы как не держал в руке. Он слышит судорожный всхлип Чимина, но намеренно не смотрит в его сторону, потому что его сердце и без того болит и загнанно мечется в груди, он не хочет запоминать своего тонсэна таким. Напуганным, с перекошенным от боли, горя и ужаса лицом. Он уже видел его, когда убивал себя в первый раз, больше Юнги не совершит такой ошибки.       Рукоять меча кажется холодной и неприветливой, словно клинок обижен на него. Юнги убил себя им в прошлый раз и собирается сделать это вновь. На его месте Юнги тоже был бы зол. Юнги закрывает глаза на мгновение и обещает себе, что это точно последний раз, когда он берется за него. Обещает себе, что это последний раз когда он умирает вот так. Что это последний раз, когда он оставляет всех, кто ему дорог. Обещает себе, что, если он выдержит все это, если и в этот раз сумеет вернуться, то не позволит ничему больше в этой жизни разлучить его с любимым человеком и любимой семьей.       Это последний раз. Он обещает себе, что это последний раз, когда он умирает, чтобы затем возродиться. И, может, Юнги и безрассуден порой, может склонен к рискованным и опасным авантюрам, но он привык держать данные им обещания и надеется, что и это он также сумеет сдержать. Он должен.

***

      Юнги не может точно сказать отличается эта смерть от предыдущей или нет, хотя бы потому что, как и в прошлый раз, сам момент кончины сильно повреждается в его сознании, настолько сильно, что он не смог бы воспроизвести его, даже если бы у него было желание восстанавливать его в своей памяти. Возможно, из-за шока, который невольно испытывают его тело и душа, переживая такое сильное потрясение, как смерть, он и не в силах вспомнить во всех подробностях, каково это – умирать, попутно взрывая и уничтожая все вокруг себя. Так что Юнги не может сравнить свои ощущения, а даже если бы и мог, то вряд ли захотел бы делать это.       Умирать, в любом случае, больно и страшно и в этом процессе нет ничего приятного, что хотелось бы помнить и анализировать, поэтому Юнги никогда не стремился этого делать. Однако Юнги с уверенностью может сказать, что именно в этот раз ощущалось иначе в том безымянном месте за гранью жизни, но все еще в пределах существования, где он оказывается, лишившись тела, разума и всего того, что делало его живым. Потому что эти ощущения, пусть смазанным пятном, но все же отчетливо отпечатываются в его памяти.       Пока он находился там, он, конечно же, не мог подметить ничего, способность думать не была ему доступна, ведь сознания, как такового у него не было и не могло быть из-за особенностей того состояния, в котором он находился. Но, вернувшись к жизни, он невольно находит некоторые существенные различия со своим прошлым опытом небытия. Это странное пространство, та лишенная света и понятия о времени и расстоянии невесомость, в которой он оказывается, с самого начала ощущается почти что родной. И это так странно и одновременно особенно губительно. То, что его существу это место кажется знакомым, внушает иллюзорное ощущение безопасности и заставляет быстрее забыть, что Юнги вообще-то нужно вернуться. Это сильнее дезориентирует – то, что это место узнает его и… кажется, будто оно ждало его возвращения. Будто оно знало, что он вернется.       В первый раз он долгое время бесцельно и неприкаянно дрейфовал во тьме, и лишь каким-то чудом ему тогда удалось зацепиться за ускользающее от него, развеивающее вместе с сознанием и личностью желание вернуться, что и вывело его к блеклому свету, к отдалившейся от него границе, за которой таилось возвращение к жизни. Юнги сам не знает, как именно сумел сделать это, как именно вернулся, поэтому у него нет никакого универсального средства, никакого протоптанного маршрута и надежной тропинки к жизни. Он с самого начала, едва приняв решение вновь умереть, понимал, что никакого пути к возвращению у него на примете нет, а даже если бы и был, вряд ли это хоть немного помогло бы ему. Не в таком месте.       Но в этот раз то немногое, что осталось от Юнги не блуждает, не уплывает все дальше и дальше от грани между бытием и небытием, а лишь спокойно парит на том самом месте, куда его забросила Вселенная, и ждет. Оно ждет, само, наверняка, не подозревая об этом, ждет в безмолвии и покое неизвестно чего и как долго. Времени не существует, как и всего, для чего оно могло бы быть необходимо, так что Юнги не может сказать, когда именно это происходит. Когда именно он улавливает что-то странное, отличающееся от всего остального его окружения, что-то инородное и непонятное, но мягко обволакивающее и вызывающее слабые, но хоть какие-то ощущения, похожие на легкое давление. Что-то, точно не принадлежащее этому месту и чуждое ему во всех отношениях, словно пыталось несмело привлечь его внимание.       Лишь позже, спустя какое-то время, сущность Юнги начинает лучше различать эти ощущения, словно привыкая к ним и медленно и неохотно просыпаясь от долгого и глубокого сна, от наркоза, наваливающегося и властно умерщвляющего сознание, а затем недовольно возвращающего его обратно владельцу. Эти ощущения превращаются в какие-то странные вибрации, которые сущность Юнги не может воспринять и обработать, у нее нет необходимых органов чувств, чтобы сделать это. Однако, даже в таком состоянии нечто в них, видимо, привлекает ее, заставляя тянуться к этим ощущениям, слушать их непонятный рокот до тех пор, пока он не превращается во что-то более осознанное, пока из обычного шума не выделяются отдельные звуки, кажущиеся очень и очень отдаленно, но знакомыми.       Звуки, которые постепенно перестают быть всего лишь вибрациями и треском и спустя целую вечность их прослушивания, складываются в слоги, а затем и в слова. То, что осталось от Юнги не понимает их, не улавливает смысла и посыла, заложенных в них, но этой бессознательной субстанции нравится тот тембр, которым эти слова произносятся, нравится то тепло, что они излучают. Тепло, которое невозможно почувствовать в этом месте, слова, которые нереально услышать в нем, но остатки Юнги все равно каким-то невероятным образом слышат и чувствуют их. Так не должно быть, но это работает. Несмотря ни на что. И это, что неудивительно, приближает Юнги к жизни, именно эта способность чувствовать и слышать эффективнее всего напоминают его заснувшему и медленно затухающему сознанию о том, что оно все еще живо, несмотря на то, что его тела больше не существует. Этот голос и его тепло, к которым сущность Юнги быстро начинает тянуться в своей бессознательной попытке согреться, напоминают ему, что есть что-то, чего он желает, чего он хочет, есть что-то он должен сделать, что-то важное и необходимое ему, что-то представляющее для него ценность. К чему он должен вернуться.       И лишь, вернувшись к жизни и заново обретя способность мыслить, обретя вновь тело и чувства, Юнги понимает, что именно говорил ему все это время тот голос. Понимает, кому этот голос принадлежал и почему, даже не имея сознания, не помня и не зная Сокджина и то, насколько он важен для него, Юнги всем своим существом тянулся к этому голосу, цеплялся за него, брел на него, как бредет потерявшийся в безлунной ночи путник на свет маяка. Потому что иначе просто и быть не могло. Потому что, даже не имея сознания и разума, Юнги не может не стремиться к Сокджину. Он стремился к встрече с ним еще задолго до того, как вообще узнал о его существовании, он искал его еще до того, как услышал то пугающее пророчество, Юнги желал найти его, вероятно, с того самого мгновения, как впервые открыл глаза в своем родном мире, заметенный наполовину серыми песками. Это желание найти свой смысл, возможно, и стало тем катализатором, заставившим его магию породить его на свет.       Юнги всегда искал его. Всегда. И это желание, эта потребность найти его, помогала Юнги выживать все это время, она же помогла ему в первый раз вернуться к жизни. Так что нет ничего удивительного в том, что, в конце концов, именно голос Сокджина, его просьбы вернуться и постоянные переполненные болью и теплом заверения в любви, которые он шептал его душе, привели Юнги обратно к жизни и в этот раз. Даже, пребывая в объятиях небытия, Юнги не может не делать этого – не может не рваться к тому единственному существу, которое сумел полюбить. Это, кажется, действительно отпечатано где-то настолько глубоко в его естестве, что даже, лишившись жизни, он не может поступать иначе, не может до конца забыть, каково это – любить этого человека и искать его. Его любовь оказывается настолько тесно и крепко вплетена в саму его суть, что даже смерть не в силах заглушить ее зова, ее притяжения и властной силы, что она имеет над Юнги.       И Юнги не то чтобы сильно удивляет этот факт, он не сомневался, в своих чувствах и в той силе, что они имеют над ним, он даже надеялся на их власть и непоколебимость, однако, когда в какой-то момент он ощущает, как его буквально протаскивает через границы миров, через пространство и время, через тьму и свет, когда все его существо выворачивает от наваливающейся на него боли, агонии нового рождения, которая, кажется, длится слишком долгую и жестокую вечность, когда он открывает веки и видит над собой темное, полное звезд небо, когда из его легких вырывается судорожный выдох, расправляющий его впервые заработавшие в этом, еще не сформировавшемся до конца теле легкие, их упрямая стойкость не может не ошеломить его. Потому что, пусть он и не знает этого пока наверняка, но интуиция более чем живо подсказывает Юнги, что с момента его смерти в этом мире прошло не так уж и много времени, а значит, его чувства, его желание встретиться с Сокджином, его потребность оказаться ближе к этому расстроенному и молящему его о возвращении голосу оказываются настолько сильны, что вырывают его из крепких объятий небытия гораздо, гораздо быстрее, чем в прошлый его визит за грань жизни. И в этом… действительно есть что-то поражающее.       Он не может сказать, сколько прошло времени с его ухода, но приходит к выводу, что немного, когда, чуть повернув голову и осмотревшись, насколько позволяет не сформировавшееся до конца тело, замечает себя в том же месте, в котором он очнулся после первой своей смерти – на берегу моря, чьи волны омывают его щиколотки, которыми он не может двинуть, как и большей частью слабого, но тяжелого по ощущениям тела. Вокруг на мили окрест нет ни души, но лачужки, которые удается разглядеть Юнги вдали, все те же, что стояли в этом позабытом людьми месте, когда он оказался здесь впервые. Значит, с его исчезновения не прошли десятилетия, в противном случае, этих разваливающихся на глазах построек он не сумел бы сейчас отыскать. Это понимание утешает, сильно утешает на самом деле. Юнги чувствовал бы себя еще более виноватым, если бы прошло действительно много времени и Сокджину пришлось бы ждать его слишком долго. К тому же… он не думает, что готов увидеть возмужавшего Чонгука или постаревших Намджуна и Хосока, которых он привык воспринимать исключительно как преданных детишек.       Юнги с трудом поднимает руку и подносит ее к глазам, чтобы рассмотреть собственную полупрозрачную конечность, все еще бестелесную и сплетенную лишь из всполохов белесой магии. Сквозь ладонь он с легкость может рассмотреть звезды над собой. Он видит это уже третий раз за свою жизнь, но все равно это выглядит довольно жутковато и странно. Черные ручейки его магии, словно вены, обвивают будущее предплечье и запястье, и Юнги невольно удивляется, когда замечает золотые искры, бегущие вдоль этих ручейков.       Юнги знает, что сейчас он не сильно отличается от призрака, его магия только создает его тело, и ей нужно на это много сил и времени. Он уже проходил через это, поэтому осознает, что ему придется лежать без движений в морском песке и терпеть набегающие и опаляющие его холодом волны еще несколько дней, пока он не станет достаточно осязаемым, чтобы получить возможность двигаться. Но то чего он совершенно не ожидал – увидеть в своих еще несформированных венах магию Сокджина. А это может быть только она. Юнги слишком часто и много соприкасался с ней все то время, что прожил со своим магом под одной крышей, он не может не узнать его магию с первого же мгновения, как видит.       Юнги слышит собственный отрывистый и немного недоверчивый, но теплый, полный невыразимой нежности смешок, что против воли срывается с его полупрозрачных губ. Он прислушивается к магии, пробегающей по его будущему телу и собирающей воедино его раздробленное на кусочки существо, и отчетливо улавливает отзвуки родного заботливого и восторженного тепла, что все прибывает и прибывает, переполняя Юнги. Словно неустанно набегающие и захлестывающие его волны, магия Сокджина обвивает его прозрачные конечности, греет его бестелесную грудь, обнимает сердце, которое только-только начинает осторожно и несмело биться, будто неуверенное, что может позволить себе делать это.       Вот же упрямец. Вероятно, Юнги стоило ожидать чего-то подобного от его мага. Вероятно, его не должен так сильно удивлять тот факт, что Сокджин не может просто сидеть и смиренно ждать его возвращения, ничего не предпринимая, тот факт, что Джин передает ему сейчас так много магии, в которой отчаянно нуждается тело Юнги. В конце концов, это ведь одна из черт Сокджина, которую Юнги в нем так сильно любит. Но все равно… Это сбивает с толку. Настолько откровенное и громкое доказательство того, как сильно его ждали, как сильно ждут в это самое мгновение, насколько его… любят, это сбивает с толку. Возможно, потому что прежде у Юнги не было дома, в котором его возвращения ожидали бы с таким нетерпением, поэтому сейчас он только и может, что слабо и неслышно посмеиваться себе под нос от легкой растерянности и кружащей голову нежности, что переполняет его. Это немного слишком. Он только вернулся из небытия, и одаривать его такими эмоциями – немного слишком. Сокджин совершенно не жалеет его. Хотя он и не должен. После всего, через что Юнги заставил его пройти, он ничего ему не должен.       У Юнги в запасе более чем достаточно времени, чтобы проанализировать каждое воспоминание, неторопливо наполняющее его голову, разобрать спутанные в клубки ощущения и мысли, пока его тело приобретает свою форму и неторопливо становится все более и более реальным. Это долгий процесс, который, конечно же, протекает, благодаря помощи Сокджина гораздо быстрее, но все равно не так быстро, как того хотелось бы самому Юнги. Будь его воля, он сразу же вернулся бы туда, где его с таким нетерпением ждут, но, не имея даже возможности подняться на ноги, ему остается только смириться со своей временной беспомощностью, слушать рокот накатывающих на песок волн и рассматривать темное с вкраплениями золотых искр небо, раскинувшееся над ним.       Это раздражает, но создание тела – тонкое и крайне деликатное дело, при всем своем желании Юнги не может подгонять и торопить свою магию. Не хотелось бы ему остаться ненароком без руки или только с одним легким, например. Не то чтобы это сказалось бы на его здоровье, но на функциональность и качество жизни в этом мире могло и повлиять. Так что Юнги остается только довериться своей магии и позволить ей делать то, что она умеет делать лучше всего. Спасать ему жизнь.       Он знает, что это драгоценные минуты, ведь вскоре, когда у него сформируются нервные окончания, все что он будет чувствовать – адская боль, которая будет сопровождать каждый его вздох до тех пор, пока его тело не примет свою окончательную форму. Юнги знает, что именно так все и будет, потому что прежде уже «рождался» подобным образом дважды, знает, что ему следует наслаждаться этими часами скуки и ожидания, однако не может заставить себя не сгорать от нетерпения. Потому что магия Сокджина слишком ласкова, слишком восторженно согревает и обволакивает его, и это заставляет Юнги еще сильнее скучать по ее хозяину, еще сильнее стремиться к встрече с ним. Несмотря на то, что для самого Юнги время, проведенное в разлуке, сплющилось и сжалось в несколько мгновений, они все равно кажутся ему невыносимо долгим сроком, слишком долгим, чтобы он с легкостью мог переносить вынужденную отсрочку сейчас. Ему необходимо, просто необходимо вернуться как можно скорее.       Сокджин, скорее всего, весь извелся в ожидании. Судя по тому, что слышал Юнги, ему было очень тяжело. Как бы он ни храбрился и ни старался держаться, ему явно было невыразимо тяжело. Это было отчетливо слышно в каждой его принужденно веселой фразе, в каждом полном жалоб на какие-то несущественные мелочи монологе, в каждой нелепой шутке, каждом каламбуре, в каждом сдавленном всхлипе и сдавленно печальном и болезненном вздохе. Неважно, сколько прошло времени на самом деле, это все равно был слишком долгий срок. Для Сокджина это был очень долгий срок. И заставлять его ждать еще дольше, было бы преступлением и жестокостью.       Поэтому когда спустя пару рассветов и закатов к Юнги приходит боль, выворачивающая каждое только приобретенное сухожилие, сокращающая каждую мышцу в его слабом теле, он почти что радостно встречает ее. Потому что боль означает, что вскоре он сможет пользоваться своей магией, сможет, наконец, вернуться. Боль, даже если она настолько оглушительна, что у него все плывет перед глазами, а в ушах звенит – хороший знак. Боль всегда напоминает о том, что ты все еще жив, она быстрее всего заставляет поверить в это, развеивая все сомнения на этот счет. Потому что в том месте, откуда Юнги только что вернулся, не существует боли. Боль это что-то настолько характерное только для жизни, она настолько в сознании Юнги связана с существованием, что, почувствовав ее вновь, он невольно понимает, что скучал по ней. Потому что даже она кажется родной и привычной. Наверное, Юнги было бы некомфортно, если бы вся его жизнь перестала сопровождаться болью.       К вечеру этого дня, он не знает точно какого именно по счету после своего «пробуждения», потому что не начинал считать, сколько закатов уже сумел встретить, ему удается сесть и даже удержаться в этом положении. И первое, что он делает – отодвигается подальше от воды, за прошедшие дни ему до ужаса надоело лежать в ней, к тому же теперь к нему медленно возвращается способность чувствовать и реагировать на температуру, и он уже начинает ощутимо мерзнуть. Вся имеющаяся у него магия сосредоточена на создании его тела, поэтому ему с некоторой заминкой удается наколдовать себе хоть какую-то одежду. Все-таки сидеть голышом на берегу моря совсем не романтичное и практичное занятие, особенно теперь, когда он более чем видим человеческому глазу.       Какое-то время Юнги отстраненно наблюдает за пролетающими над водной поверхностью чайками, смотрит на темнеющее в преддверии заката море и подставляет лицо влажному и холодному морскому ветру, что льдом обдувает его щеки и уши. Все это не новые ощущения и виды, и все равно… они кажутся какими-то непривычно особенными и такими… яркими и живыми, что почти что режут глаза своей красочностью. После продолжительного нахождения во тьме и небытии все это кажется какой-то сюрреалистичной картиной, слишком красивой, чтобы быть реальной.       И в этот день Юнги встречает и провожает свой первый официальный закат после второго воскрешения. Он молча наблюдает за тем, как огромный диск солнца на его глазах разливается всеми оттенками алого, как небо вокруг него раскрашивается розовыми и лиловыми красками, пока оно неторопливо, но неминуемо погружается в морскую пучину, наливающуюся красными и золотыми всполохами, похожими на кровь, озаренную огнем. Когда Юнги вернулся к жизни в прошлый раз, он сидел на том же самом берегу и смотрел на в точности такой же закат и с тех пор каждый заход солнца напоминал ему тот день – день его первого возрождения и возвращения к жизни. И теперь, когда Юнги видит его вновь при тех же самых обстоятельствах, он невольно верит, что действительно, в самом деле вернулся. В очередной раз он сделал это.       Кажется, до этого самого момента он сам не до конца верил, что у него все же получилось. Не до конца верил, что это не просто игра его умирающего сознания, не какой-то слишком уж извращенный сон и не его воображение. Он действительно вновь жив. Надо же.       Это осознание заставляет его полной грудью вдохнуть соленый, морской воздух и прищуриться, глядя на умирающее светило, которое, как хорошо известно Юнги, переживет ночь, а затем вновь возродится на рассвете. Юнги зябко поводит плечами, морщится, ощущая хорошо знакомую боль в левом плече, что вызывает это неосторожное движение, и невольно задается вопросом, сможет ли он встретить следующий закат рядом с Сокджином.       Ему бы очень хотелось, чтобы он смог это сделать. В конце концов, разве не ради этого он вернулся в этот мир и в эту жизнь? Разве не для того, чтобы с этих самых пор встречать каждый свой закат и рассвет с одним конкретным человеком?

***

      У Юнги уходит много времени на то, чтобы успокоить Сокджина и заверить его, что он в самом деле вернулся, что он жив и никуда не уйдет. Не то чтобы Сокджин не верит ему, просто, по вполне понятным причинам, неожиданное возвращение Юнги его шокирует, он явно совершенно не ожидал, что демон действительно откликнется на его зов. И Юнги не винит его, потому что и сам не предполагал, что увидится со своим магом так скоро. Магия Сокджина выдернула его и притянула к себе совершенно неожиданно, и до того момента, как она это сделала, демон и не предполагал, что его новое тело достаточно окрепло, чтобы выдержать перемещение через пространство и время этого мира. Судя по легкому, но ощутимому головокружению, которое он испытывает, оно и не может, но это не сильно важно в данную секунду.       Важнее то, что Юнги точно не мог предположить, что Сокджин так настойчиво будет пичкать его своей магией после того, как всего несколько дней назад отдал ему так много своих сил. Даже слишком много. Возможно, даже все, что у него было. Зная, насколько упрям и самоотвержен может быть Сокджин, Юнги стоило ожидать от него чего-то подобного, но он не ожидал, потому что обычно Джин гораздо рассудительнее и разумнее. И где вообще их тонсэны, которые должны присматривать за этим строптивым и непредсказуемым магом, склонным иногда слишком сильно поддаваться эмоциям? Разве они не знают, что теперь, когда Сокджин почувствовал, насколько Юнги близок к возвращению, а он не мог это не почувствовать, раз решил усесться за пентаграмму, он точно не отступится и за ним именно сейчас нужен глаз да глаз? Кажется, отсутствие Юнги не самым положительным образом повлияло на терпение Сокджина. Кажется, оно вообще сильнее повлияло на него, чем Юнги мог себе вообразить.       Однако видя, как ярко и счастливо горят глаза Сокджина, каким облегчением и любовью переполняется его взгляд, стоит ему убедиться, что Юнги реален, как взволнованно и обеспокоенно маг осматривает его с головы до ног, как мягко прикасается к его щекам, лицу, волосам и рукам каждые несколько мгновений, словно не может заставить себя прекратить это делать, словно ему необходимо это делать, просто чтобы напоминать себе, что Юнги сейчас прямо перед ним, демон не может заставить себя ощущать что-либо помимо щемящей нежности. Будь он на месте Джина, он, скорее всего, сделал бы то же самое или что-то еще более безрассудное и рискованное, чем простое доведение себя до магического истощения. Да, определенно, он сделал бы что-то гораздо, гораздо более опасное. Так что, возможно, не ему говорить Сокджину, насколько безрассуден этот его поступок – проводить второй призыв, еще не оправившись до конца после первого. Юнги вообще убил себя не так давно, что вроде как лишает его права читать нотации другим о необходимости беречь себя.       - Святые ведьмы, Юнги-чи, мне нужно срочно начать откармливать тебя своими потрясающими ужинами. Мы должны вернуть твои очаровательные щечки как можно скорее, - причитает Сокджин мягко проводя пальцами по щекам и скулам Юнги, словно поглаживая котика или же пытаясь стереть следы усталости и слабости с его лица, Юнги не уверен. Юнги чуть усмехается, но не может не зажмуриться от этой откровенной ласки, очевидно, что они оба соскучились по ней и им обоим это необходимо – прикасаться друг к другу. Руки Сокджина, как и помнится Юнги, нежные и теплые, а его глаза блестят так ярко и ослепляюще, как бывает, когда он невероятно счастлив или собирается заплакать. – Чем ты вообще питался там?       - К сожалению, после смерти не предусмотрено трехразовое питание, Джин-а. Предполагается, что оно становится тебе не нужно, - резонно замечает Юнги, чуть поднимая голову и намеренно подставляясь под задумчивые поглаживания, которые становятся еще мягче и нежнее. Что ж поделать, он очень скучал по этому ощущению. По ощущению, что тебя любят.       - Отвратительный сервис, ты однозначно больше не будешь пользоваться услугами посмертных отелей, - категорично качает головой Сокджин, выглядя при этом более чем серьезным. Он медлит секунду или две, после чего негромко добавляет теперь уже по-настоящему твердым тоном: - Я не позволю тебе пройти через что-то подобное вновь, Юнги-я. Может быть, я и слаб, может, я недостаточно силен, чтобы защитить тебя от всего, но… я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе больше не пришлось делать что-то такое, Юнги. Сделаю все, чтобы больше не потерять тебя, - он хмурится и решительно смотрит Юнги в глаза, словно пытаясь подкрепить таким образом свои слова, показать, насколько он искренен и серьезен.       Но Юнги и так знает это, он знает, что Сокджин действительно в это мгновение верит в то, что говорит. Он слышит это в его голосе, чувствует в его бережных и утешающих прикосновениях, и этого… более чем достаточно. На самом деле… одного этого желания со стороны Сокджина защитить его достаточно, чтобы сердце Юнги налилось теплом и нежностью. Потому что… Юнги не помнит, чтобы кто-то, в самом деле, желал защитить его от опасностей этого мира. Просто Юнги никогда не производил впечатления того, кому эта защита необходима, и только Сокджин всегда считал иначе. Он всегда переживал о чем-то подобном.       - Ты никогда меня и не терял, Джин-а. Я никогда не покинул бы тебя, если не был бы точно уверен, что вернусь, - проговаривает Юнги, сохраняя между ними зрительный контакт. – И зря ты считаешь, что слаб. Ты и не представляешь, какой силой обладаешь, Джин-а. По крайней мере, надо мной, - произносит он, чуть сжимая запястья Сокджина и проводя по его запястьям подушечками пальцев в едва ощутимом, но без сомнений волнительном прикосновении. Во всяком случае, Юнги заключает, что оно было волнительным, потому что кончики ушей волшебника стремительно наливаются красным после него. И если Юнги наблюдает за этим зрелищем дольше необходимого, кто может упрекнуть его? Он скучал по этому. Невообразимо сильно скучал. Скучал настолько, что сейчас его немного ведет от всех этих слишком ярких и долгожданных ощущений. – И я ведь обещал, что никуда больше не уйду. У меня больше нет причин уходить, не так ли? Раз уж ты так сильно желаешь, чтобы я оставался подле тебя до конца твоей жизни, у меня нет причин уходить.       Эти слова, кажется, немного успокаивают Сокджина, потому что его широкие плечи заметно опускаются и расслабляются, однако выражение лица все еще остается задумчивым и серьезным.       - Юнги-я, - зовет он неожиданно, и Юнги невольно вопросительно приподнимает бровь, заслышав в его голосе дрожь и нерешительные нотки. – Ты ведь знаешь, как хорошо я готовлю?       - Ну… я успел это заметить, - медленно и немного настороженно соглашается Юнги, не понимая, куда именно клонит его маг, которому явно вновь в голову пришла какая-то странная мысль, судя по выражению его лица. Сокджин удовлетворенно кивает, однако озабоченность не покидает его черт.       - А еще я отличный зельевар и могу варить для тебя кофе каждое утро и приносить его тебе в постель, - продолжает он. Юнги подозрительно прищуривается.       - Это… было бы очень мило с твоей стороны, Джин-а.       - Ага, именно, - кивает Сокджин, нервно облизывая губы. – К тому же я очень красивый и второго такого же нереального красивого мага ты точно нигде не найдешь, Юнги-я. Тебе очень повезло, что можешь любоваться этой красотой каждый день.       - Да, я знаю, что мне очень повезло в этом плане, - не моргнув и глазом, произносит демон, что заставляет красный румянец переместиться с ушей Сокджина на его шею.       Маг смотрит на него мгновение чуть расширившимися глазами, словно не ожидал, что он так просто и уверенно согласится с ним, что странно, ведь это, в самом деле, правда. Юнги всегда считал, что ему невероятно повезло, что кто-то настолько красивый и самоотверженный, как Ким Сокджин, полюбил именно его. Юнги всегда считал это самым большим везением в своей жизни. Настолько огромным и невероятным везением, что порой он не верит, что заслуживает чего-то подобного. И, если так подумать, он до сих пор в это не верит.       Сокджин смущенно откашливается и продолжает:       - Еще я заботливый, добрый, остроумный и очень, очень сильно тебя люблю, Юнги-я. Также у меня есть кое-какие накопления и небольшое наследство, оставшееся мне от моего наставника, которое я еще не трогал, так что нам должно хватить на неплохую жизнь…       - Так, Сокджин, что ты пытаешься сейчас сделать? – твердо обрывает начавшего тараторить волшебника Юнги, недоуменно нахмурившись и всем своим видом показывая, что ему необходим четкий ответ на этот вопрос. Сокджин награждает его несмелым взглядом исподлобья и тяжко вздыхает, щеки его становятся совсем пунцовыми, когда он откашливается и отворачивается в сторону.       - Пытаюсь доказать тебе, что связать себя со мной узами на всю жизнь – не такая уж и плохая идея, - тихо бурчит он себе под нос.       Юнги поспешно поджимает губы, чтобы сдержать расползающуюся по его лицу широкую улыбку. Магия всего мира, и вот что ему делать с этим странным и нелепым волшебником? Юнги хотел дать ему больше времени на раздумья, хотел позволить Сокджину как следует взвесить это решение, потому что после они никак не смогут его отменить, не смогут расторгнуть такой контракт, который, согласно объяснениям Хару, связывает напрямую их души, в отличие от обычного, переплетающего всего лишь потоки их магий на какой-то определенный, ограниченный промежуток времени. Юнги хотел дать ему возможность передумать, заверить, что и без подобных кардинальных мер он сможет остаться в этом мире, сможет остаться с Сокджином на несколько месяцев, пока магия в нем не истощится, высушенная этим измерением в качестве платы за возможность дышать здешним воздухом. Он хотел дать Джину право выбора, право отступить. Потому что каждый заслуживает право на подобное и потому что… жить с демоном не просто. И как бы сильно Сокджин ни любил его, он должен понимать это.       Он знает, конечно, знает, что Сокджин искренне любит его, так сильно и самозабвенно, как умеет любить только он. И Юнги не сомневается в силе и твердости этих чувств, но… Они прожили вместе всего полгода, и если для самого Юнги этого более чем достаточно, потому что с самого начала, еще до их встречи, он был готов провести всю свою жизнь с тем, кого сумеет полюбить, однако где гарантии, что Сокджин осознает всю серьезность связи, которую предлагает ему? Они будут связаны навсегда и гораздо, гораздо крепче и глубже, чем могут себе вообразить. Это не будет похоже на обычный контракт, это буквально пожизненные узы, которые невозможно будет расторгнуть и аннулировать. Юнги не хотелось бы, чтобы такое важное для себя решение Сокджин принимал, идя на поводу у своих эмоций, но…       Сокджин такой милый в этот момент. Он так искренне переживает, отчего-то допуская мысль, что может существовать хоть какая-то вероятность того, что Юнги возьмет и откажет ему, и у Юнги просто язык не поворачивается начать предупреждать его и спрашивать, насколько он уверен, понимает ли, что именно предлагает Юнги сейчас. Он не хочет задавать все эти вопросы, потому что это приятно – то, как сильно Сокджин хочет этого, невольно греет все еще слабое и не набравшееся сил сердце Юнги. В конце концов… он слишком сильно любит этого человека и, кажется, ни в чем не может отказать ему.       - Значит, все эти твои достоинства должны были меня убедить? – все же не выдерживая и улыбаясь, проговаривает Юнги, склоняя голову набок. Он сам слышит, какой нежностью переливается его голос, но решает ничего с этим не делать. Судя по розовому румянцу, окрашивающему щеки Сокджина, ему нравится этот тон, так что у Юнги нет причин что-либо с ним делать.       - Конечно. Не то чтобы я хвастаюсь, но я – более чем завидная партия, Юнги-я, - отвечает Сокджин, важно кивая и драматично надувая губы для пущего эффекта. Юнги чувствует, как улыбка на его лице сама собой становится шире.       Черт, он действительно слишком сильно любит этого человека. И он так скучал по нему. Даже несмотря на то, что для него самого их разлука не была такой долгой, как для Сокджина, потому что большую ее часть он провел в месте, где нет представлений о времени, да еще и в состоянии очень далеком от осознанности, он все равно не может не ощущать сейчас, как сильно соскучился. Даже несмотря на то, что это именно Сокджину пришлось провести без него дни, недели, месяцы… прошли ли уже годы с его ухода? Даже несмотря на это, Юнги так остро ощущает, что невероятно скучал по этому человеку и тем эмоциям, что способен дарить ему только он один во всей Вселенной. Так скучал, словно столетия провел в тоске по нему.       - В самом деле? Тогда ты мог бы найти себе кого-то получше обычного демона, Джин-а, - замечает Юнги, невольно ласково усмехаясь уголками губ.       - Я и нашел себе кого-то гораздо лучше обычного демона. Я нашел тебя, Юнги-чи, - уверенно кивает маг, глаза его так ярко сияют, словно он выпил целую бутылку вина, в сочетании со смущенным румянцем, опаляющем щеки Джина и его уши, смотрится он просто невероятно очаровательно в это мгновение. - Йа, я тут распинаюсь и расхваливаю себя как раз потому, что мне никто кроме тебя не нужен, Юнги-я, и никогда не будет нужен. Не делай вид, что не понимаешь этого.       Несколько мгновений Юнги пристально смотрит в его воодушевленно и решительно сияющие глаза, пытаясь найти в них хотя бы тень сомнений, призрак неуверенности, но единственное, что он в них находит лишь нетерпение и… любовь, так много любви, что Юнги кажется, что он может утонуть в ней. Возможно, именно это с ним и произойдет рано или поздно. Если Сокджин планирует продолжать смотреть на него так, прикасаться к нему так бережно и нежно, как прикасается сейчас, и говорить все эти слишком приятные и теплые вещи, если он планирует продолжать в том же духе, Юнги и в самом деле может утонуть во всей этой любви.       Не самая худшая смерть, по скромному мнению самого демона. Великолепная, на самом деле. В разы лучше всех его предыдущих смертей, так что… он не против. Если так подумать, он совсем не против наблюдать за тем, как ярко переливаются эти глаза, чувствовать тепло магии Сокджина и ощущать его ласковые прикосновения столько, сколько ему только позволено будет наблюдать за этим и наслаждаться подобным. Ради этого он и вернулся, в конце концов.       И, может, это немного эгоистичное желание, может, ему не следует так сильно хотеть привязать этого человека к себе вечными узами. Может, ему не стоит так радоваться мысли, что, если они сделают это, Сокджин до конца своей жизни не сможет больше ни с кем связать себя контрактом, а у него самого не будет больше другого мага, который мог бы его призвать. Может, ему не стоит думать о том, что подобные узы – куда крепче и сильнее свяжут их вместе, чем любые обручальные кольца и клятвы в бессмертной любви. Может, его полному собственничества демоническому сердцу не стоит так тешиться мыслью, что после этой процедуры Сокджин будет целиком и полностью принадлежать ему, так же как и он сам будет принадлежать этому магу. Однако, Юнги чувствует все это, он ощущает щемящую радость, когда представляет себе это, чувствует почти подавляющее счастье, переполняющее его вены и заставляющее душу, которую он видит краем глаза, стоящую на крышке пианино, светиться ярче и воодушевленнее, чем пару минут назад.       Возможно, однажды Сокджин пожалеет о своем решении, нельзя предсказать произойдет это в самом деле или нет, так что единственное, что может сделать Юнги – приложить все свои силы, посвятить всю свою жизнь тому, чтобы оправдать все ожидания этого человека и каждый день доказывать ему и себе, что он принял верное решение, подарив свою любовь, дом и семью одному вечно странствующему и плутающему по Вселенной демону. Это единственный способ отблагодарить Сокджина за его доверие и любовь, который приходит Юнги на ум.       - Хорошо. Кто я такой, чтобы отказывать самому Ким Сокджину? – мягко произносит Юнги, нежно улыбаясь и прижимаясь губами в целомудренном поцелуе к тыльной стороне ладони мага. Этот жест заставляет Сокджина вздрогнуть, а его зрачки расшириться. Его щеки все еще красные, глаза ярко блестят, а искры магии взбудоражено витают вокруг него. Очаровательно. – Удостой меня чести сопровождать тебя и быть рядом с тобой до конца твоей жизни, Сокджин.       Сокджин шумно сглатывает, с губ его срывается какой-то странный, сдавленный выдох, словно на несколько долгих секунд он забыл о том, как дышать, а теперь воздух просто сам собой вырывается из его легких, словно из спущенного воздушного шарика. Его губы дрожат, но в то же время настойчиво разъезжаются в широкую, счастливую улыбку, и Юнги не может понять, то ли он сейчас заплачет, то ли засмеется. Кажется, Сокджин и сам не смог бы сказать наверняка, что чувствует, если бы Юнги решил спросить его. Но Юнги не спрашивает, не видя в этом никакой необходимости. Он и без того примерно понимает, что именно чувствует Джин в это мгновение.       Его магия, искрами слетающая с пальцев и обвивающая руки, щеки и шею Юнги, его глаза, сияющие золотом, красноречивее всяких слов говорят о том счастливом беспорядке, что творится в голове волшебника сейчас. Сокджин выглядит ошеломленным, сбитым с толку, все еще неверящим в то, что это все реальность, но все равно невероятно счастливым. Юнги ловит себя на мысли, что не может отвести от него взгляда и что хотел бы, действительно очень хотел бы видеть его таким как можно чаще. Он хотел бы быть причиной счастья Сокджина, точно так же, как он сам является причиной счастья Юнги.       Ведь… разве не в этом смысл любви? Заботиться друг о друге и делать друг друга счастливыми так долго, насколько это только возможно. Юнги не знает, какие представления о любви установились у людей или волшебников или всех остальных, живущих в этом мире, все книги на эту тему, которые он читал, были очень противоречивы и лишь сильнее убедили его в том, что толкование этого чувства сугубо индивидуально. Однако в понимании Юнги любовь именно такова. Его любовь именно такова. Для него любовь – это смысл, одна из тех немногих вещей, ради которой стоит рисковать всем и выживать, несмотря ни на что. Для него любовь стоит всего, абсолютно всего, что ему довелось пережить прежде. Потому что благодаря любви он сейчас здесь, в объятиях человека, который делает его счастливым и которого он сам может сделать счастливым. Человека, которому он нужен, который принимает и понимает его, который подарил ему пианино, дом, семью и свое сердце.       Так что, да. Любовь, пожалуй, самое лучшее, что случалось с Юнги за всю его долгую и слишком стабильно непростую жизнь. И как же все-таки хорошо, что теперь у него есть возможность видеть Сокджина счастливым и стараться делать его таковым каждый последующий день. Это… в самом деле, единственное, о чем Юнги мог когда-либо мечтать. Он мало о чем просил в своей жизни, мало чего по-настоящему хотел, но вот это… возможность остаться с этим человеком, стать частью его жизни, пожалуй, единственное ради чего он готов был умереть еще десятки раз, ради чего вернулся бы обратно к жизни еще сколько же. Это единственное, чего он хотел настолько сильно, что теперь, получив это, буквально задыхается от счастья, не зная, как ему распорядиться таким щедрым подарком. Пожалуй… он не особо задумывался о том, что с ним будет, когда он вернется к Сокджину. Он просто очень хотел вернуться, а теперь слишком счастлив, действительно сумев сделать это.       Было время, когда Юнги не мог вообразить себе, что когда-либо будет по-настоящему счастлив, что будет не просто любить, но и любим в ответ. Было время, когда он не мог представить, каково это – иметь дом, где тебя ждут, и семью, которой ты нужен. Было время, когда Юнги был уверен, что не достоин ничего из этого. И сколько бы Юнги ни ворчал на Вселенную с ее странными планами на него и постоянными попытками оборвать его жизнь, за одно он точно будет всегда благодарен ей. За то, что она убедила его, что его судьба может быть иной, что он может обрести счастье и найти свой смысл существовать дальше. Она пообещала ему Сокджина, она пообещала ему любовь и сдержала свое слово, при этом наградив Юнги гораздо щедрее, дав ему в разы больше, чем он мог ожидать или осмеливался когда-либо попросить. Она дала ему то, что, как он верил, недоступно ни одному демону. В конце концов, она оказалась действительно относительно благосклонна к нему, несмотря на то, что он не раз и не два самовольно и нагло нарушал ее неписаные законы.       Сокджин решает связать их узами контракта тут же, не выходя из пентаграммы и не поднимаясь с пола. Что-то в его поспешных и нервных движениях, в его ускорившейся речи и лихорадочно поблескивающих глазах выдает его беспокойство и нетерпение, поэтому Юнги решает просто согласиться и позволить ему сделать это. Забавно, что в прошлый раз именно Юнги был инициатором установления связи, а сейчас как раз Сокджин ведет себя так, будто боится, что Юнги либо откажется заключать с ним контракт, либо испарится в любое мгновение прямо у него на глазах. Отчасти поэтому Юнги и не возражает и покорно позволяет магии Сокджина наполнить себя и переплестись с его собственной, потому что он видит, что его магу это действительно необходимо. Эти узы заставят его поверить, что Юнги окончательно и бесповоротно вернулся, они позволят ему почувствовать течение магии Юнги в своих венах, убедят, что теперь, если Юнги вновь вознамерится исчезнуть, у него не получится сделать это с такой легкостью, как в прошлый раз. Судя по тому, что слышал Юнги от Хару, эта связь не оборвется, даже если он переместится в свой родной мир, настолько она прочна.       Сокджину сейчас, после того, как он так резко и неожиданно потерял Юнги, нужны гарантии, нужна страховка. Ему нужна эта связь. А как Юнги может не дать своему магу то, в чем он так отчаянно нуждается?       Поэтому он терпит и то неприятное жжение, что разливается по его венам, и ту слабость, что наваливается на него, под конец этой выматывающей и очень долгой процедуры, одновременно похожей и очень отличающей от стандартного процесса заключения контракта между магом и демоном. Хару говорил, что Аластор сам в свое время специально создал новое заклинание для этого обряда, чтобы позволить Хару остаться с ним в этом мире, и его плетение очень запутанное и сложное, поэтому Юнги сочувствующе хмурится и крепче сжимает руку Сокджина, когда замечает выступивший холодный пот на его лбу и сосредоточенно поджатые губы. У них у обоих изначально было не так уж и много магии в запасе, поэтому нет ничего удивительного, что к тому моменту, как рисунки новых меток проступают на их запястьях, зеркаля друг друга, они оба едва ли не падают от усталости и магического истощения на пол.       Сокджин устало выдыхает из себя весь воздух и обессилено прислоняется лбом к плечу Юнги, чтобы застыть без движений в таком положении на добрых несколько минут. Юнги медленно моргает, у него немного кружится голова и ему очень сильно хочется спать, но он прижимается щекой к макушке Джина и утешающе принимается поглаживать его по голове, потому что понимает, что его магу сейчас, скорее всего, еще тяжелее. Новая метка неприятно жжет кожу, и Юнги буквально чувствует, как магия Сокджина переплетается с его собственной. В самом этом процессе нет ничего плохого, просто это немного дискомфортно, потому что магия Джина проникает куда глубже и затрагивает, кажется, саму его душу, чего прежде не делала, и это немного сбивает с толку.       - Ты молодец, Джин-а, - шепчет он, и похвала, кажется, работает, по крайней мере, Сокджин немного оживает и благодарно потирается лбом об плечо Юнги. Левое, что не очень удобно и немного больно, но Юнги молчит, потому что это сейчас совсем не важно.       - Я не знаю, сработало это или нет, - хрипло выдыхает маг, его горячее дыхание опаляет Юнги ключицу, что посылает волну взбудораженных мурашек по его позвоночнику.       Юнги прислушивается к собственным ощущениям, к медленно успокаивающемуся течению родной магии в венах и к взволнованным искрам чужого, электризующего его кровь дара, которого оказывает непривычно много, гораздо больше, чем он ощущал в те дни, когда они с Джином были просто связаны. Это странное ощущение, Юнги на пробу сжимает и разжимает руки в кулаки, ему кажется будто в нем слишком много магии, ее так много, что ей тесно в нем, а его легкие и вены распирает от ее обилия. Его кровь будто нагревается и вибрирует, и Юнги приходится сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы немного привыкнуть к новым для себя ощущениям.       Он… чувствует Сокджина. Его сердцебиение, будто бы эхом отдается в ушах Юнги, он даже может сказать, что улавливает отзвуки его волнения, растерянности и удивления в своих венах. Это очень странное чувство, будто у него появился второй набор эмоций, которые точно не принадлежат ему, но ощущаются, как собственные и одновременно как совсем инородные. Это сбивает с толку и дезориентирует с непривычки, однако Юнги приходит к выводу, что со временем они оба привыкнут и даже, может быть, перестанут видеть в этом что-то странное. В конце концов, они теперь всегда с этого момента будут чувствовать друг друга именно так, и с этим уже ничего не поделаешь. Им придется привыкнуть.       И, если так подумать, это несильно отличается от той связи, что они делили прежде. Да, теперь они будут чувствовать друг друга гораздо лучше, и это может быть не очень удобно временами, но… Юнги не видит в этом ничего плохого, на самом деле… это очень даже неплохо. Он согласен делить с Сокджином свои эмоции и чувства, в конце концов, он никогда и не думал скрывать их от своего мага.       - Это сработало. Ты же Ким Сокджин, самый талантливый маг в округе, это не могло не сработать, - успокаивающе проговаривает Юнги, делая небольшие вдохи и выдохи, чтобы побыстрее привыкнуть к новым ощущениям.       Он замечает, как кончики ушей Сокджина стремительно краснеют у него на глазах, пока сам маг глубоко вздыхает и поднимает голову, чуть отстраняясь. Джин вглядывается в его лицо и озабоченно хмурится, усталость и некоторая неуверенность, написанные на нем прежде, тут же сменяются беспокойством.       - Ты в порядке, Юнги-я? Черт, нужно было подождать с этим контрактом, ты ведь только вернулся и… Я должен был подумать о том, что у тебя мало сил… - принимается виновато и взволнованно причитать Сокджин, прикасаясь к щекам Юнги и настойчиво заглядывая ему в глаза, словно пытаясь по ним понять, в порядке он или нет. Юнги поспешно награждает его успокаивающей улыбкой и мягко сжимает его ладони.       - Ты бы почувствовал, если бы я был не в порядке, Джин-а. Теперь же ты можешь это почувствовать, - замечает он, выразительно кивая на собственное украшенное меткой нового контракта запястье.       Сокджин опускает взгляд, а затем бережно и очень осторожно, будто рука Юнги сделана из хрупкого стекла, обхватывает ее и принимается внимательно, с нескрываемым восхищением разглядывать все еще немного побаливающую и переливающуюся только-только влитой магией метку. Глаза волшебника заметно расширяются, в них плещется восторг и какая-то почти что гордость, пока он рассматривает довольно объемный и большой рисунок. Его реакция кажется Юнги забавной, на запястье Сокджина красуется точная копия этой метки, но почему-то тот факт, что она отпечатана именно на коже Юнги приводит мага в такое восторженное состояние. Губы парня приоткрываются, а щеки наливаются довольным румянцем, и через их новоприобретенную связь Юнги отчетливо ощущает его ликование и искрящееся, почти обжигающее счастье. Будто бы само наличие метки успокаивает и расслабляет его. Будто ему только и нужно было, что это наглядное доказательство существования их связи, чтобы точно поверить - Юнги действительно вернулся и действительно вновь принадлежит ему.       Юнги тоже невольно принимается рассматривать свою метку, про себя удивляясь ее размерам и детализированностью, обычно метки контрактов не бывают такими, они даже не всегда бывают красивыми. Но контракт, который они только что заключили нельзя назвать обычным, так что, скорее всего, не стоит удивляться тому, как именно она выглядит. Да, и у Аластора с Хару метка тоже представляла собой четкий и подробный рисунок. Их же с Сокджином метка изображает большую, но элегантную птицу, похожую чем-то на орла, воинственно раскрывшую свои крылья, будто бы в полете или обороняясь от чего-то. Ее перья и длинный, причудливо извивающийся хвост раскрашены ярким золотом и белым серебром их магий, а клюв и кончики крыльев припорошены черным, будто блестящим пеплом. Это совсем не похоже на метку, что была у них раньше, но она и не должна быть похожа, потому что этот рисунок обозначает совсем иное… Он знаменует новый этап в их отношениях и жизнях, поэтому ему не нужно быть похожим на что-либо.       И на самом деле, когда Юнги задумчиво рассматривает эту метку и наблюдает за тем, как Сокджин бережно поворачивает его руку, чтобы посмотреть, как рисунок переливается и блестит, ловя косые солнечные лучи, проникающие в комнату сквозь неплотно прикрытые шторы, он не может не признать, что эта птица очень подходит им обоим. Подходит им с Сокджином. Возможно, поэтому он не сдерживает глухого и задумчивого хмыка, когда понимает, что именно олицетворяет эта метка и насколько точно она соотносится с ними. С личностями и их жизнями.       - Это феникс, - проговаривает он, кивая на рисунок, когда Сокджин с вопросом в глазах смотрит на него. Маг чуть изумленно приподнимает брови, а затем с еще большим интересом рассматривает метку, отпечатанную на худом запястье Юнги. – Птица, что сгорает и всегда возрождается из собственного пепла.       - Это… довольно символично, на самом деле, - заключает, в конце концов, Сокджин, ласково проводя кончиками пальцев по крыльям птицы, что невольно заставляет Юнги вздрогнуть. Маг выглядит удивленным, но в то же время завороженным. Словно видит какое-то восьмое чудо света. – Вау, Юнги-я, она такая красивая и в ней столько магии… - шепчет он прерывистым и взволнованным голосом, глаза его сияют золотом, когда он поднимает их на Юнги.       Юнги нежно улыбается. Кто о чем, а маг, конечно же, всегда будет в первую очередь говорить о магии.       - Сокджин-а, - зовет он, чуть посмеиваясь и перехватывая его руку, чтобы переплести вместе их пальцы и сжать его теплую ладонь. Он так соскучился по этому. Он очень, очень долго хотел вновь взять Сокджина за руку. Кажется, он хотел этого все то время, когда вообще вроде как не должен был быть в состоянии хотеть чего-либо. – У тебя впереди еще целая жизнь, чтобы налюбоваться на нее.       Он не уверен, почему, но Сокджин застывает на пару мгновений после этих слов, глядя ему в глаза. Затем он спешно моргает, взгляд его влажно поблескивает, однако губы складываются в сладкую, полную облегчения улыбку, которая заставляет его выглядеть моложе, а все его лицо делает будто бы светлее. Парень шумно сглатывает, дергано кивает и сжимает ладонь Юнги, словно желая таким образом удержать его на месте, здесь, рядом с собой. Судя по тому сумбурному, но давящему потоку эмоций, что улавливает Юнги по их связи, так оно и есть, Сокджину хочется удержать его всеми возможными способами. А также ему хочется плакать, хочется смеяться, кричать и петь от радости и до боли сжимать Юнги в своих объятиях. Он чувствует плавящую нежность, отголоски пережитой, но не прошедшей и неисцеленной печали и потери, искрящуюся радость, щепотку страха и кружащее голову и путающее мысли счастье. Он чувствует так много всего, что Юнги, до которого, скорее всего, доходит лишь малая доля чужих эмоций, ощущает настоящее головокружение. Это немного слишком. Его тело недостаточно восстановилось, чтобы вынести все это.       - Да, ты прав. У нас впереди еще целая жизнь, - соглашается Сокджин негромко, однако его глаза горят так ослепительно, остатки его магии осыпаются такими яркими и взбудораженными искрами, что нет никаких сомнений – он счастлив, настолько, что это счастье придавливает его к полу и пресекает его дыхание.       И в этот момент Юнги чувствует то же самое. Поэтому ему не хочется говорить, не хочется что-либо делать и даже как-либо выражать свои эмоции. Ему просто нужно немного времени, чтобы побыть наедине с Сокджином и этим счастьем в тишине, чтобы привыкнуть к новой связи, привыкнуть к мысли, что он, наконец, дома, привыкнуть… нести в себе это незамутненное и абсолютное счастье. Поэтому он притягивает Сокджина за плечи, прижимает к своей груди, обвивает его руками, закрывает глаза, когда щека его касается теплого виска мага и застывает в таком положение на долгие, очень долгие и тихие минуты.       Он слушает дыхание Сокджина, который тут же цепляется пальцами за его одежду, обхватывает руками его талию и доверчиво утыкается ему в шею, слушает его сердцебиение и пропускает через себя его спутанные, но такие яркие эмоции, от которых мысли Юнги плавятся. Юнги прислушивается к тишине дома, к гулу, что издает чуть вибрирующая в другом конце комнаты его собственная душа, к далекому шуму улицы и машин за окнами и дает себе время привыкнуть.       Привыкнуть к мысли, что, наконец-то, впервые в своей жизни он действительно может позволить себе полностью расслабиться. Впервые в его жизни ему не нужно думать о том, как выжить и обезопасить себя и своих близких. Он вновь выжил. И теперь ему не нужно больше выживать и спасаться. Ему нужно научиться просто жить. Он не уверен, что умеет делать это, однако, что-то подсказывает ему, что Сокджин и их детишки помогут ему с этим. Что-то ему подсказывает, что он справится с этой задачей, так же, как он справлялся со всем, что подкидывала ему Вселенная прежде.       Ему просто нужно немного времени. Времени, которого теперь у него должно быть более чем достаточно.

***

      Юнги знает, что встреча с детишками будет бурной и наполненной эмоциями, поэтому, несмотря на усталость и отсутствие сил, несмотря на то, что единственное чего он сейчас хочет – забраться в собственную постель и заснуть в обнимку с Сокджином на ближайшие дни или недели, он собирает остатки энергии и настраивается на очень эмоциональное воссоединение. В конце концов, эти ребятишки тоже изрядно настрадались, ожидая его, он слышал обрывки того, что они говорили его душе, так что он вроде как задолжал им. По этой причине он спокойно и даже немного рассеянно ждет их неминуемого появления, сидя на диване в гостиной и перебрасывая из одной руки в другую небольшой шарик своей души, при этом наблюдая за тем, как взволнованно суетится вокруг него Сокджин, все еще переживающий из-за его явно не самого лучшего физического состояния. Юнги не видит себя со стороны, но судя по действиям и волнению Джина, выглядит он не очень хорошо.       Маг ни секунду не может провести неподвижно, его явно переполняет кипучая энергия, даже несмотря на то, что магические запасы его слишком малы, чтобы позволять ему такую бодрость. Скорее всего, всему виной все еще бурлящий в его крови адреналин. Он то подсовывает Юнги кружку с чаем и разбавленным в нем тонизирующим зельем, то поспешно берет его за руку и переплетает их пальцы, словно на мгновение пугается, что перед ним лишь призрак, а не сам Юнги, то порывисто принимается рассказывать обо всех изменениях, произошедших за время, что Юнги отсутствовал, сбиваясь и путаясь в процессе в собственных словах.       Юнги ничего не говорит ему и лишь мягко и немного устало улыбается уголками губ и успокаивающе поглаживает новоприобретенную метку на запястье мага, которая радостно и довольно переливается золотом под его пальцами, словно зажигаясь изнутри от его прикосновений. Это всякий раз заставляет Сокджина на мгновение замолчать, затаить дыхание и замереть, будто бы он пытается запомнить это ощущение, отпечатать его в своей памяти на будущее. По крайней мере, магу очень хочется это сделать, судя по его эмоциям.       Юнги ожидает хаоса, поэтому нисколько не удивляется, когда чувствует появление Чимина меньше чем через десять минут после того, как он переступает границы пентаграммы и устраивается в гостиной. Он знал, что Чимин, учитывая небольшое расстояние, разделяющее их теперь, быстро почувствует, что Юнги находится в этом мире, так что когда демоненок с негромким свистом материализуется прямо перед ним, когда его горящие серебром глаза расширяются, жадно рассматривая Юнги, когда все черты его личика искривляются в болезненной, но полной облегчения гримасе, а нижняя губа начинает красноречиво подрагивать, Юнги просто встает и спокойно обнимает его, не дожидаясь, когда младший сам двинется в его сторону.       Потому что Юнги знает, как сильно Чимину сейчас это необходимо. Так же как было необходимо после его первого возвращения, так же, как будет необходимо всегда, когда Юнги оставляет его без всяких гарантий, что вернется. Да, кажется, Юнги действительно не самый лучший хен во Вселенной.       Чимин тут же цепляется за него, утыкается ему в грудь и без всякого перехода сотрясается от рыданий. Беззвучных, но не менее безутешных, сопровождаемых тихими и сдавленными всхлипами, которые демоненок явно безуспешно пытается сдержать. Юнги тяжко вздыхает, ощущая как от жалости и непрошенного чувства вины сжимается его сердце, ощущая, как боль Чимина надламывает что-то в его душе. Но также Юнги понимает, что ничего не может с этим поделать.       И это хорошая боль, Чимину нужно выпустить ее из себя вместе со слезами, чтобы не хранить больше в сердце всю эту тревогу, весь страх последних месяцев, чтобы жить дальше без волнений за безопасность его безрассудного и извечно умирающего хена. Чимину нужно выреветь все эти эмоции, и, когда он сделает это, он встряхнется и со спокойной душой сможет сосредоточиться на будущем.       Юнги знает, потому что они уже проходили через это, он знает, что Чимин будет в порядке. Со временем он будет в порядке. Так что Юнги утешающе похлопывает младшего по спине и мягко взлохмачивает его светлые волосы.       - Все хорошо, Чимин-а. Я вернулся, так что все хорошо, - шепчет он парнишке, на что тот выразительно всхлипывает.       - Слишком долго, хен. Мы ждали тебя слишком долго, - ворчит демоненок, слабо шлепая ручкой Юнги по груди, что вырывает из старшего сиплый смешок. Чимин в своем репертуаре.       - Прости, Чимин-а. Мне очень жаль, что это заняло так много времени, - покорно извиняется Юнги, понимая, что на самом деле Чимин ни в чем его не обвиняет, просто так он говорит, что очень сильно скучал и боялся больше не увидеть своего хена. – Больше такое не повторится.       - Конечно, нет, - фыркает Чимин. – Сокджин убьет тебя, если провернешь что-то подобное еще раз, хен, - важно заключает он.       - Ох, не сомневаюсь, что именно так он и поступит, - обмениваясь взглядами с Джином, сидящим на диване и выразительно кивающим на это, усмехается Юнги.       За спиной Чимина появляется дверь портала, из которой поспешно высовывает кудрявую голову Тэхен. На лице его написано беспокойство и непонимание, видимо, Чимин оставил его, ничего не объяснив, он открывает рот, чтобы задать вопрос Сокджину, но, столкнувшись взглядом с Юнги, застывает на месте в явном шоке. У него уходит несколько мгновений на то, чтобы обработать и осознать то, что видит сейчас. Юнги может ясно представить, как крутятся шестеренки в его голове в это мгновение. А затем рот провидца складывается в идеальную «о», глаза ярко и восторженно загораются, а губы растягиваются в широкую, квадратную улыбку, нисколько не скрывающую его восторженного удивления.       - Юнги-хен! Ты вернулся! – восклицает он таким радостным и полным счастья голосом, что он буквально звенит. Парень тут же подбегает к ним с Чимином, сжимает плечо Юнги и улыбается еще шире, когда чувствует тепло под своими пальцами. – Это, в самом деле, ты. Святые ведьмы, хен, мы так долго ждали тебя. Чимин-и, Юнги-хен вернулся, - обращаясь уже к Чимину, радостно продолжает восторгаться он, ярко светя глазами и непреднамеренно разбрасывая вокруг себя фиолетовые блестки, которые запутываются в волосах Чимина и попадают Юнги на нос. Провидец быстро оборачивается к Сокджину, который со слезами на глазах наблюдает за всем происходящим. – Хен, Юнги-хен, наконец-то здесь, - заверяет он, усаживаясь рядом со старшим магом и крепко сжимая его ладони, словно пытаясь убедить его в этом и явно совершенно упуская из виду тот факт, что у Джина тоже есть глаза и он видит, что происходит в этой комнате. Сокджин как-то криво, но все равно широко улыбается ему и кивает. – Мы должны сказать всем. Чонгук будет так сильно плакать, - доставая телефон, бормочет Тэхен, но тут же взволнованно откладывает его в сторону, встает на ноги и вновь подходит к Юнги. – Прости, Чимин-и, но я должен обнять хена. Я чувствую, что взорвусь, если не сделаю это, - более чем серьезно заявляет он, мягко прикасаясь к плечу демоненка, который с неохотой отрывает лицо от груди Юнги и смотрит на своего парня заплаканными глазами и с явным недовольством. – Всего пару мгновений обещаю, Мин-и, а потом я верну его тебе обратно, - поднимая ладони вверх, поспешно произносит Тэхен все тем же легким и искрящимся от счастья голосом.       Чимин хмурится и упрямо выпячивает вперед нижнюю губу, что заставляет Юнги тихо и недоверчиво рассмеяться. Сокджин был прав, эти детишки совсем распоясались без него. Однако после недолгого обмена взглядами, Чимин тяжко выдыхает и, опустив голову, сдается. Он отходит чуть в сторону, ровно настолько, чтобы Тэхену было достаточно места, и провидец с радостным вскриком крепко обвивает Юнги руками и принимается раскачивать его из стороны в сторону. Юнги даже немного сбивает с толку такой напор. Он отвык от того, каким экспрессивным порой может быть Тэхен. Кажется, ко многим вещам ему придется привыкать заново.       - Я так рад, хен. Ты, наконец-то, здесь. Мы все так ждали тебя и так по тебе скучали, - торжественно и явно нисколько не стесняясь своего счастья и не пытаясь сдерживать своей радости, произносит Тэхен, чуть отстраняясь, чтобы внимательнее рассмотреть лицо Юнги. – Хен, тебе явно нужен хороший, плотный ужин и крепкий сон. Ты действительно выглядишь так, будто вылез из могилы, - участливо заключает он после своего недолгого осмотра.       - Какое тонкое замечание, Тэхен-а, но да, не волнуйся, я буду в порядке, - заверяет Юнги, невольно улыбаясь краем губ. – И спасибо, что исполнил мою просьбу.       Тэхен на секунду замирает, а затем тепло и широко улыбается, все черты его лица становятся мягче и нежнее благодаря этому выражению.       - Конечно, хен. Я не мог не выполнить ее.       После этого он коротко сжимает Юнги напоследок в своих объятиях и благородно уступает место Чимину, успевшему немного взять себя в руки и успокоиться. Его все еще заметно трясет, однако слезы уже не так быстро и интенсивно стекают по его щекам, что можно считать прогрессом и хорошим знаком. Скоро Чимин успокоится окончательно.       С Намджуном и Хосоком, которые прибывают в квартиру через полчаса после скомканного звонка Тэхена, все проходит немного спокойнее. Если не считать того, что охотник, с трудом сдерживая слезы и отрывисто всхлипывая, сжимает руки Юнги и его самого в своих теплых объятиях еще добрые сорок минут, на протяжении которых он бормочет что-то бессвязное. Или того, что оккультист улыбается и заваливает его вопросами больше и быстрее обычного, даже не слушая и не ожидая от него ответов, словно его радует сам тот факт, что он вновь может задавать Юнги все эти вопросы. Но в целом, они встречают его вполне себе спокойно. Да, Хосок-таки не сдерживается и стирает с глаз слезы, из-за чего и взгляд Намджуна заметно затуманивается, но в целом они оба держатся неплохо, чего Юнги и ожидал от них.       Настоящее испытание ждет его, когда в комнату на всех порах вваливается Чонгук, раскрасневшийся от быстрого бега, тяжело дышащий, с огромными, перепуганными и полными надежды глазами. Он выглядит так, будто боится, что не увидит того, что так надеется увидеть. Однако когда взгляд его останавливается на Юнги, парень прерывисто и судорожно выдыхает весь воздух из легких, его плечи тут же опускаются, а выражение лица становится совсем жалобным. Как у ребенка, который поранился, но держался изо всех сил и не плакал, но теперь он видит кого-то из своих родителей и просто не может больше сдерживаться. Ему необходимо излить всю пережитую боль тому, кто точно успокоит его, кто защитит его и заставит почувствовать себя в безопасности. И именно поэтому он подбегает к Юнги и смотрит на него своими огромными полными слез глазами и глухо выдыхает:       - Хен, не делай так больше никогда. Никогда не оставляй нас. Сокджин-хен… ему было так плохо… нам всем было так плохо без тебя… Ты… хен… - Чонгук давится собственными словами, давится всхлипом и закрывает лицо руками, пряча свои слезы и свою боль, которая скручивает Юнги сердце и, насколько он может видеть, всем в этой комнате.       - Я больше не уйду, Гук-а. Обещаю, что больше никуда не уйду, - уверенно произносит он, сжимая плечо парнишки и против воли отмечая, как сильно он раздался в плечах за то время, что Юнги не было. Кажется… он действительно многое успел пропустить.       Это тяжело и больно смотреть на такого Чонгука, и Юнги медленно выдыхает, пытаясь успокоить собственное виновато и болезненно сжимающуюся душу, которую заставляет трещать плач вцепившегося в него оборотня, в чьем голосе звучат жалобные и безутешные ноты. Общими усилиями и заверениями им удается успокоить парнишку через какое-то время, но он, как и следовало ожидать, не отходит от Юнги до конца вечера и упрямо сидит, прижавшись к его плечу, будто бы охраняя, до тех пор пока за окном не становится совсем темно. Все это время Чонгук почти ничего не говорит и он постоянно напряжен, словно ожидает, что Юнги испарится в любое мгновение. Это было бы даже умилительно, если бы Юнги не понимал, что такое поведение порождено страхом Чонгука вновь потерять его. Это явно один из самых страшных кошмаров парнишки – потерять кого-то, кто дорог ему. Юнги чувствует себя по-особенному виноватым перед ним, за то, что заставил пройти через все это. Юнги не хотел становиться для него одной из первых потерь в его жизни.       И на самом деле, Чонгук не единственный, кто ведет себя подобным образом. Хосок буквально фонтанирует весельем и энергией и спешно разливает всем соджу, которую наколдовывает им вместе с едой из ближайшего ресторанчика Тэхен прямо в гостиной на журнальном столике. Намджун постоянно обращается к нему и спрашивает, как его самочувствие, при этом явно с трудом, но сдерживая свое любопытство и оставляя вопросы о его опыте несуществования на другой вечер. Юнги уже видит по его заинтересованно горящим глазам, что допроса ему явно не избежать, но ценит, что Намджун проявляет тактичность, ему наверняка тяжело заглушить в себе сейчас ученого-энтузиаста. Тэхен подразнивает Чонгука, утешает Чимина, поддерживает каждую шутку Хосока, со всех сторон рассматривает метки Сокджина и Юнги и не забывает во всем этом хаосе постоянно напоминать Юнги, как сильно они все ждали его, пока Чимин то и дело подкладывает ему в тарелку самые вкусные кусочки мяса и пододвигает поближе его любимые закуски – просто небывалая щедрость с его стороны.       Это все хаотично, радостно и шумно, все это выматывает Юнги, успевшего отвыкнуть от такого энергичного времяпровождения, но он все равно чувствует согревающее тепло, когда смотрит в эти родные и откровенно счастливые из-за его возвращения лица. Его ждали, его очень сильно ждали и это чувствуется, и это такое странное и непередаваемо утешительное чувство, которое наполняет Юнги легкостью, внушает ему желание остаться в этом мгновении навсегда.       Кажется… да, кажется, именно такое ощущение и должен дарить семейный очаг. Так и чувствуют себя в семейном кругу. Среди людей, которые заботятся о тебе и любят тебя. И это приятное ощущение. Очень, очень приятное. Он и прежде чувствовал его, но лишь теперь, после своего возвращение позволяет себе погрузиться в него без всяких опасений и переживаний. Потому что теперь ему можно к нему привыкать.       Юнги поворачивает голову и понимает, что все это время Сокджин очень внимательно с нескрываемой нежностью в глазах наблюдал за ним, и, проверяя его эмоции по их связи, Юнги невольно улыбается. Потому что в это самое мгновение Сокджин счастлив. Счастлив видеть своих друзей такими оживленными и радостными спустя столько времени безмолвной и скрытной, но все равно ощутимой хандры, счастлив, что Юнги здесь, вместе с ними, наконец-то, со своей семьей, счастлив, что теперь так может заканчиваться каждый их вечер и ему не придется больше проводить в ожидании все свои дни. Счастлив, что может видеть Юнги и смотреть на него. Счастлив, что Юнги больше никуда не исчезнет. Просто… очень и очень счастлив.       Юнги протягивает ему руку, и тот молча, без слов понимая его, вкладывает в нее свою ладонь и переплетает их пальцы вместе. Юнги устало прислоняется лбом к его плечу и решает провести в таком положении остаток этого вечера, просто наслаждаясь шумом и голосами младших вокруг себя, теплом тела Сокджина рядом и лаской его магии, что нежно перетекает в него и обнимает за плечи. Это хорошее ощущение. Настолько хорошее, что он невольно закрывает глаза и медленно, устало, но довольно выдыхает, чувствуя улыбку на собственных губах.       Он дома. Он действительно дома.       И пусть он понимает, что последние месяцы, проведенные его семьей в тревожном и беспокойном ожидании, еще не скоро изгладятся из памяти ребят и будут продолжительное время давать о себе знать. Знает, что Сокджин, наверняка, еще многие месяцы будет просыпаться посреди ночи и судорожно проверять, не исчез ли Юнги, не оставил ли его бесшумно одного во тьме, как уже сделал однажды. Знает, что тревога и страх потерять его еще очень не скоро покинет Сокджина, а может и вовсе не покинет никогда. Знает, что им обоим придется приложить усилия, чтобы помочь затянуться той дыре, что образовалась в душе Джина после ухода Юнги, и что это будет нелегко – залатать ее.       Юнги знает, что все младшие будут беспокойными и взволнованными щенками виться вокруг него, потому что им будет непросто поверить, что он вот так взял и вернулся в один момент, так же неожиданно, как и исчез. Знает, что ближайшие дни, недели и месяцы его будут постоянно опекать и беречь, будто он неожиданно превратился в хрупкий и очень дорогой сосуд. И он знает, что Сокджин теперь всегда будет смотреть на него именно так – с этим затаенным и неконтролируемым страхом потерять его и в то же время с решимостью не допустить такого развития событий.       Он знает, что завтра, когда он выспится и немного придет в себя, Джин усадит его рядом с собой на этот самый диван и заставит Юнги рассказать ему все. Абсолютно все, от начала и до конца. Юнги чувствует по их связи его жгучее и болезненное любопытство, припорошенное сожалениями и виной. Сокджин чувствует себя виноватым из-за того, что не знает очень и очень многого о Юнги, и он не должен так себя ощущать, конечно, не должен, потому что это не его вина, что Юнги ранее не озаботился этим вопросом. И хоть сам Юнги не думает, что его прошлое и все, что ему довелось пережить до этого момента, имеет такое уж огромное значение, однако для Сокджина, кажется, очень важно знать что-то подобное, поэтому Юнги придется все ему рассказать.       Это даже будет забавно, если так подумать. Когда Сокджин узнает, когда именно они впервые встретились и еще много и много других подробностей, множество других мелочей, что в конечном итоге привели Юнги к нему, он, скорее всего, будет так сильно поражен. Юнги думает, что это будет забавное зрелище – наблюдать за ним в момент этого осознания. Прежде Юнги не рассказывал все это, не только потому что это слишком долгая и запутанная история, в которой он сам не видит ничего интересного, но и потому что, услышав ее, Сокджин мог бы решить, будто все решения, или их часть, были приняты Юнги под влиянием пророчества или что-то в этом роде. Что, конечно же, не имеет ничего общего с правдой. Все что Юнги делал до сих пор, было продиктовано его и только его личными желаниями и ничем больше. Никакое пророчество не заставило бы его полюбить Сокджина, и Юнги не хотелось, чтобы маг думал иначе.       Но… если Юнги хочет остаться с этим человеком до конца своей жизни, если он хочет быть с ним, возможно, ему стоит дать Сокджину узнать, настолько плотно и крепко были переплетены их судьбы еще задолго до того, как они встретились. Если прежде, когда Юнги не был уверен до конца, что сумеет вернуться, в этом не было смысла, и это знание могло принести Сокджину в будущем лишь больше боли, то теперь… Теперь, почему и нет?       Юнги знает, что эти месяцы, прошедшие в этом мире без него, сильно повлияли на всех его близких. Но также он знает, что теперь, когда он здесь, они смогут справиться с этим. В конце концов, у них ведь действительно целая жизнь впереди, чтобы разобраться с этим. У них целая жизнь, которую они могут прожить так, как сами того захотят.       И Юнги уже, на самом деле, может более чем отчетливо представить себе, какой она будет. Он легко может представить себе наполненные легкими поддразниваниями, запахом кофе и сонным бурчанием рассветы, суетливые и шумные обеды в компании кого-то из младших, будние дни, когда Сокджин будет заставлять его помогать ему в магазине, подкупая поцелуями и сладкими обещаниями. Может вообразить себе тихие вечера за совместной работой в мастерской, ужином, который они с Сокджином будут готовить вдвоем, посмеиваясь и соприкасаясь плечами в процессе. Ему уже живо рисуются выходные, когда их дом будет наполняться друзьями, смехом и шумом.       Он уже слышит, как они с Сокджином поддразнивают Тэхена и Чимина из-за того, насколько они милые и несносные вместе, слышит возмущенные крики Чонгука, в игре с которым Джин вновь начнет жульничать, и радостный смех Хосока и Намджуна, наслаждающихся всей этой привычной вакханалией. Он легко представляет, как они с Сокджином в очередной раз несутся на помощь кому-то из своих слишком сердобольных тонсэнов посреди ночи. Как они рыбачат на берегу реки Хан рядом с местом обитания Джису, болтая с духом и наблюдая, как их магия в ее Сфере освещает всю водную поверхность вокруг нее. Как они приходят с визитом в отдаленную обитель Аластора и Хару, чтобы лично отблагодарить за предоставленную им возможность обрести свое счастье. Может представить, как он знакомит Суран с Сокджином просто для того, чтобы показать своей нуне, что теперь у него все будет хорошо, теперь ему есть о ком заботиться и есть кому заботиться о нем самом. Юнги знает, что будет играть на пианино для Сокджина столько, сколько только сможет и будет обнимать его со спины каждое утро, обнаружив на кухне, готовящим им завтрак, будет целовать всякий раз, как Джин сделает что-то милое или посмотрит на него этим своим слишком влюбленным и нежным взглядом, которому Юнги не может сопротивляться.       Юнги знает, уже сейчас знает, что все будет именно так. Он может так живо представить это себе, словно ему в это мгновение открывается способность предвидеть будущее.       И это… хорошее будущее. Это то будущее, за которое Юнги так отчаянно боролся всю свою жизнь, это то будущее, которое он хочет иметь, хочет разделить со своим любимым человеком и со своей новой семьей. Это то будущее, о котором он не смел и мечтать, о котором он не мог мечтать в том мире, где его магия создала его. Это то будущее, которого он, может быть, недостоин, но которое он отчаянно желает превратить в свое настоящее.       Это то будущее, которое сделает его счастливым. Он знает это. Потому что оно уже делает его счастливым.       Поэтому когда Тэхен тайком дергает его за рукав спустя несколько минут после того, как Сокджин начинает распределять всех своих тонсэнов по комнатам и организовывать им спальные места, Чимин сворачивается калачиком у своего парня под боком, а Чонгук, выплакавший все глаза, устало шмыгает носом, слушая пространные рассуждения Намджуна и Хосока, изучающих душу Юнги чуть в сторонке, демон поворачивает голову к провидцу и без всякого удивления слушает его негромкий и спокойный шепот:       - Знаешь, хен, у меня было видение не так давно. Я не знал, как скоро оно сбудется, но теперь, когда ты вернулся, я думаю, что вскоре оно станет реальностью, - проговаривает Тэхен, негромко, явно боясь разбудить сонно сопящего Чимина, голову которого он перемещает себе на колени, после чего принимает ласково перебирать его осветленные волосы. Демоненок что-то невнятно бурчит в полусне и потирается щекой о бедро парня, что вызывает легкий румянец на щеках провидца и нежную улыбку на его губах. Тэхен поднимает взор и вновь сосредотачивается на Юнги. Глаза его горят, словно звезды в ночном небе. – Это счастливое видение, хен. Очень счастливое. Скоро Сокджин-хен подарит тебе кольцо, чтобы соблюсти все традиции и сделать тебе предложение, вот насколько он старомодный волшебник.       - И ты решил испортить ему сюрприз, рассказав мне? – усмехается Юнги, чувствуя, как его сердце невольно взволнованно тяжелеет в груди, и слыша краем уха, как охают Намджун с Хосоком, потому что его душа в их руках, очевидно, неожиданно начинает светиться ярче и интенсивнее, чем секунды назад.       - Нет, - невозмутимо качает головой Тэхен, улыбка его становится еще более озорной и веселой. – Просто подумал, что будет забавно, если ты сделаешь ему предложение в тот же день, что и он тебе. Разве это не будет романтично? – невинно хлопает он глазами, что заставляет Юнги невольно подумать, что близкое общение с Чимином явно не проходит для парня бесследно. Юнги усмехается. Сокджин точно сойдет с ума, если он сделает это.       - Как думаешь, мы сможем выкрасть то кольцо, что оставил ему наставник? Это было бы символично, ведь с него все и началось. Я узнал Сокджина именно благодаря этому кольцу, - склоняя голову набок, интересуется Юнги, уже мысленно прикидывая в голове план очередной своей небольшой авантюры. Вроде он видел его в одном из тайников Сокджина. Интересно, оно все еще там?       - Но это ведь кольцо хена. Имеет ли смысл дарить ему его же кольцо? – озадаченно хмурится Тэхен, однако Юнги видит огонек любопытство в его глазах. Юнги усмехается.       - Ну… изначально это было мое кольцо так что… - выразительно тянет он и улыбается еще шире, когда видит, как удивленно и заинтриговано приоткрывается рот провидца. – Это долгая история, я расскажу ее как-нибудь позже, - обещает он, на что парень согласно кивает головой, успокоенный этими словами.       - Ох, хен, думаю, тогда в этом есть смысл. Мы точно придумаем, как достать его, - заверяет его Тэхен, явно загораясь этой идее. – О, это будет потрясающе, - едва ли не вибрируя от предвкушения, проговаривает он.       Юнги переводит взгляд на другой конец комнаты, где Сокджин, что-то бурча себе под нос, озабоченно материализует новые подушки и простыни для своих тонсэнов, которые, конечно же, решили, что возвращение Юнги достаточно весомый повод, чтобы остаться у них с ночевкой. Юнги наблюдает за тем, как надувает в задумчивости губы его маг, а затем вздрагивает, когда Сокджин неожиданно смотрит прямо на него, почувствовав на себе его взгляд. Глаза Джина тут же загораются, словно он увидел что-то невероятное, а губы его сами собой складываются в широкую и нежную улыбку. Сокджин прижимает кончики пальцев к своим губам, а затем посылает Юнги воздушный поцелуй, широко отводя руку в сторону, что заставляет демона беспомощно усмехнуться. Сокджин выглядит просто до нелепости довольным собой из-за этой детской выходки. Его щеки и уши чуть покраснели, а глаза ярко сияют золотыми искрами.       - Ради всей магии мира, хен, вы же здесь не одни, - громко ноет Хосок, закатывая глаза, Чонгук комично качает головой в преувеличенном неодобрении, а Намджун просто смеется над их реакцией. Сокджин демонстративно упирает руки в боки и вперивает возмущенный взгляд в охотника.       - Йа! Мой любимый Юнги-чи, наконец-то, вернулся, поэтому я буду выражать свою любовь к нему так много и часто, как только смогу, уж простите меня за это. Если вам не нравится, вы всегда можете закрыть свои нежные глазки и ушки, - воинственно задирая подбородок, проговаривает он, что заставляет Тэхена смешливо фыркнуть себе под нос.       - Джин-а, я не против, чтобы ты любил меня, где и как хочешь, только давай делать это не при детях. Это не педагогично, - невозмутимо кивает Юнги, с нескрываемым удовольствием наблюдая за хаосом, который учиняют эти слова.       Сокджин стремительно наливается румянцем и прикрывает лицо рукой, Чонгук протяжно воет, демонстративно закрывая уши, Намджун отчаянно пытается сохранить серьезное выражение лица, Хосок с широкой усмешкой на губах делает вид, что неодобрительно качает головой, а Тэхен смеется так громко и довольно, что случайно будит Чимина у себя на коленях.       Юнги наблюдает за всем этим, откидывается на спинку дивана и довольно выдыхает.       Тэхен прав. Это будет потрясающе. Его ждет потрясающая жизнь с этими людьми. Его ждет целая жизнь с одним конкретным магом, которую он планирует прожить в спокойном и непритязательном счастье.       Целая жизнь, наконец-то, наполненная смыслом и любовью.       Да, Юнги уверен, что это будет потрясающе.