stay magic

Будь почтителен к наставнику своему. Не прекословь и не перечь ему, не подвергай сомнению слова его, поступки и мотивы, будь благодарен за дарованные тебе знания и умения, ибо наставник – твой проводник в мире магии, он вершит твое будущее и от него зависит, каким волшебником ты станешь. Выдержка из «Краткого магического справочника для самых маленьких»

      Однажды, когда он был еще совсем молодым магом и только готовился стать частью магической общины того края земного шара, в котором ему довелось родиться, Седжин спросил своего наставника, почему маги так сильно гордятся своим статусом. В мире так много других существ, владеющих магией и так много существ могущественнее и сильнее их, почему же именно волшебники считаются самими влиятельными в сверхъестественном сообществе?       Будучи рожденным магом, у Седжина априори не должно было возникать таких вопросов, потому что мало кто подвергает сомнению собственную исключительность, если о ней твердят человеку с самых малых лет. Однако, как Седжину довелось понять чуть позднее, его воспитывали немного не так, как всех остальных магов, и чувство собственной уникальности не было привито ему с младых лет. Он и понятия не имел тогда, в свои двадцать, что это немаловажное обстоятельство еще не раз сыграет с ним плохую шутку, и что именно оно будет впоследствии заставлять его задаваться вопросами, которые не должны, по идее, мучить уважающего себя мага.       Его наставник, строгий и умудренный опытом и годами старец, родившийся, кажется, еще во времена становления Корё, разозлился и, по обыкновению, назвал его глупым и ни на что не годным мальчишкой, каким Седжин всегда был и оставался в его глазах, сколько бы ни старался доказать обратное. Старика всегда злили вопросы, не только такие абсурдные и нелепые, но и вообще почти любые, так что Седжин и не надеялся на внятный и обстоятельный ответ. Однако, к его удивлению, старик все же, с нескрываемой и большой неохотой, соизволил ответить.       Возможно, его щедрость объяснялась тем, что даже после довольно долгой и раздраженной тирады наставника его ученик не покинул его кабинета и продолжил упрямо стоять у стола старика, мешая ему щурить свои полуслепые глаза на строчки каракуль уже давно умершего языка, которые он изо всех сил пытался разобрать в такой же древней, как и он сам, книге. Никому не нравится, когда их отвлекают от дел, особенно таких важных, как демонстративное изображение занятости. Седжин еще подумал тогда, возвышаясь над мужчиной и глядя сверху вниз на его раздраженно подрагивающую редкую бороденку, что если бы его наставник воспользовался одним простым заклинанием, то не мучил бы так сильно собственные глаза, но, конечно же, старик был слишком упрям, чтобы сделать что-то подобное. Он не умел признавать свои слабости или мириться с их наличием, так что из принципа не пользовался чарами, улучшающими зрение. Потому что не собирался сознаваться таким образом в простом и очевидном всем вокруг, кроме него самого, факте.        Даже по магическим меркам он уже слишком стар.       Сначала Седжин не мог понять, почему его учитель так настойчиво отрицает это. Но в последние годы своего ученичества, когда флер почтительного и почти благоговеющего уважения, что он ощущал к этому человеку в детстве, окончательно развеялся, он все отчетливее осознавал причину такого поведения. Его наставник не желал признавать, что время настигает и побеждает каждого, и даже к таким, заслужившим свою славу и довольно сильным волшебникам, как он, оно безжалостно.       Возможно, этому, привыкшему считать себя в какой-то мере неуязвимым, волшебнику было тяжело признать, что в мире существовало что-то гораздо могущественнее и древнее самой магии. Что-то неподвластное ее влиянию. Все маги знают об этом, знают, что у волшебства, как и у всего во Вселенной, есть свои лимиты, однако многие позволяют себе забыть эту маленькую и незначительную деталь, просто потому что слишком сильно за свою долгую жизнь привыкают к власти, что даруют им их сила.       В то время Седжину это казалось почти что смешным, и только с годами он понял, насколько это должно быть било по гордости его наставника. То, что силы постепенно и неумолимо начали покидать его, а магия подводила так же часто, как и зрение.       Конечно же, пожилые маги всегда пользовались большим почетом среди своих собратьев, но… по правде говоря, всем было отлично известно, что их постепенно тактично, но настойчиво отстраняли от светской жизни магической общины и ее бесконечных витиеватых интриг. Все знали, что их со временем все меньше и меньше опасались, пока в один момент совсем не переставали рассматривать в качестве серьезных конкурентов. И пусть об этом никто и не говорил прямо, но все знали – если волшебник начинал потихоньку стареть внешне, значит, его магия начала ослабевать, изнашиваться и медленно покидать его. Это необратимый процесс, и рано или поздно это случится с каждым из них, все же маги не бессмертны по своей природе, просто живут гораздо дольше других, благодаря защищающей и питающей их магии. Но никто, конечно же, не желает мириться с неизбежным, даже когда это неизбежное настигает их. И наставник Седжина отчаянно не желал признавать, что уже далеко не так силен, как десятилетия назад, потому что был магом до мозга костей, а ни один уважающий себя маг никогда не признался бы в чем-то подобном, даже самому себе.       В тот вечер, поняв, что Седжин планирует и дальше стоять у него над душой со своими бесполезными и совершенно нелепыми вопросами, старик раздраженно потер виски, как делал всегда, когда хотел показать, как сильно утомила его глупость ученика, и тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя, как сильно его утомил этот разговор.       - Потому что это наше место по праву рождения, Седжин. Волшебники занимают такое положение, потому что мы – привилегированное сословие, и Вселенная наделила нас силами, которыми не владеет больше никто в этом мире, - недовольно нахмурив свои густые, седые брови, проговорил учитель, смерив Седжина выразительно пренебрежительным взглядом, красноречиво говорящим, каким глупым и нелепым он считает эту дискуссию. Одно то, что ему приходится объяснять что-то настолько очевидное, судя по его виду, почти что оскорбляло волшебника. – Наша магия позволяет нам менять мир вокруг нас, позволяет подчинять своей воле других разумных существ, кто еще способен на подобное?       - Природные духи? Они гораздо могущественнее любого мага, - предположил тогда Седжин, немного скованно поводя плечами. Одна из множества дурных привычек, что подарили ему годы, проведенные под одной крышей с наставником. Он всегда чувствовал себя неловко, возражая наставнику и противореча ему, но в то же время не мог заставить себя не делать этого.       Седжину никогда не хватало покорности и терпения, чтобы научиться сдерживать свое любопытство и совершенно неуместное желание докапываться до сути вещей.       И в тот конкретный вечер ему слишком сильно хотелось действительно понять, почему своеобразное закрытое общество, частью которого он должен был вскоре стать, считается самым могущественным в магическом мире. Ему так сильно хотелось понять это, что он не стал слушать тихого гласа благоразумия, убеждавшего его прекратить задавать подобные вопросы. Седжин никогда его не слушал и всегда в итоге расплачивался за это, но продолжал из раза в раз спрашивать, что в глазах его учителя, конечно же, не наделяло его выдающимися интеллектуальными способностями.       Но на этот раз, вопреки обыкновению, у вопросов Седжина была твердая и вполне оправдывающая его интерес подоплека, и он руководствовался не одним лишь праздным любопытством. Ему нужно было убедиться, что это, в самом деле, верное решение – стать частью магической общины. Не то чтобы ему предоставлялся выбор. Его никто не спрашивал, хочет ли он этого, и пусть формально он и мог бы отказаться, но, каким бы никчемным и бесталанным магом Седжин, по мнению его наставника, ни был, это никак не могло исключить его из сообщества, которому он принадлежал с самого своего рождения.       У Седжина, по правде говоря, не было особо веских причин сомневаться в том жизненном пути, на который ему, как и тысячам магов до него, предстояло ступить. Все волшебники после официального завершения своего обучения становились частью общины, таков был порядок, таков был негласный закон, так было принято и обычно ни у кого никогда не возникало ни сомнений, ни вопросов о том, стоит ли это делать и можно ли вообще прожить без поддержки общины. Каждому магу с самых ранних лет вдалбливали в голову, что это невозможно – жить в отрыве от сородичей. Никто из сверхъестественных существ так не делает. Оборотни живут в своих стаях, вампиры не покидают пределов территорий, подвластных их кланам, даже охотники, которые, по сути, почти что обычные люди, и те живут своими сплоченными объединениями. Так легче и безопаснее, если хочешь выжить в этом огромном и не очень-то и дружелюбном мире. А еще это не так одиноко. Когда ты являешься частью какого-то определенного сообщества, это помогает думать, будто ты не один в этом мире.       Так что, вступление в общину – один из закономерных и естественных этапов инициации юного мага, и пропускать его непринято. И просто-напросто бессмысленно. Так что естественно, что к тем, кто все же по каким-то причинам не вступил в общину, относятся с вполне закономерным недоверием и подозрением. Как можно вести дела с волшебником, который сознательно отказался от общества собратьев?       Седжин всегда это знал и никогда не думал всерьез о том, чтобы отказаться от вступления в общину, просто… возможно, Седжин всегда был слишком пытливым, поэтому не мог перестать задаваться вопросами, даже если ответы на них были вроде как очевидны и общеизвестны. Сколько бы его учитель ни пытался выбить из него эту дурную привычку, он так и не преуспел в этом благом деле. Во многом, что касается обучения и воспитания, он не преуспел, но таково было лишь мнение самого Седжина, а, как хорошо известно, не ученику оценивать качество собственного обучения. Обычно об этом судят окружающие и то только шепотом и исключительно за спиной. Нельзя просто так открыто судачить о том, насколько отвратительный наставник тот или иной маг, особенно если он довольно влиятельная фигура в своих кругах.       - Природные духи? – старик пренебрежительно фыркнул, из-за чего все свечи в комнате, горящие голубоватыми магическими огнями, тоже негодующе дрогнули. Седжин поджал губы и с трудом подавил рефлекторное желание втянуть голову в плечи. Он мысленно одернул себя, сказав себе, что уже не ребенок, чтобы реагировать подобным образом, но старые, особенно такие, привычки очень тяжело контролировать. – Они могущественны, но существует множество волшебников могущественнее их. К тому же, они привязаны к конкретному месту и к конкретной территории, которую на протяжении всей жизни не могут покинуть. К чему все их могущество, если они даже не могут им воспользоваться в полной мере?       Старец самодовольно усмехнулся и покачал головой, как делал всегда, когда желал показать своему подопечному, что разочарован его неосведомленностью и неразумностью. Седжин за годы, проведенные в это доме, до оскомины надоело это выражение, и понимание, что он всегда, до конца жизни старика будет получать такую вот реакцию, и неважно, насколько уважаемой и значительной фигурой он станет в магическом сообществе в будущем, очень болезненно сжало ему в то мгновение сердце.       - Они не могут им воспользоваться для удовлетворения собственных желаний. Природа дарует им силы для служения себе, и в этом им нет равных, - возразил Седжин, на что его наставник медленно и важно кивнул, будто эти слова лишь подтверждали его точку зрения.       - Разве магия, которой ты не можешь распоряжаться по своему усмотрению, магия, которая не принадлежит тебе целиком и полностью, может считаться реальной силой? – хриплым, дрожащим от старости голосом спросил старик. Его короткая седая бородка с мелькающими в ней жалким напоминанием о былом черными прядками раздражающе покачивалась в воздухе. Так происходило всякий раз, как старик начинал горячиться, и Седжин, мысленно вздохнув, подготовился к еще одной нудной тираде. – Наша магия – часть нас, она живет в нас, дышит с нами и верно выполняет наши приказания. Она зависит только от мага и подчиняется только своему магу. Кто еще может похвастаться подобным? Никто, из живущих в этом мире. Это глупо, думать, что кто-то иной, кроме магов может стоять во главе магического мира. Высшие силы, какого же бестолкового ученика, я воспитал!       Старец разочарованно взмахнул руками, отмахиваясь от Седжина и молча требуя от него таким образом убраться с его глаз, однако молодой волшебник, вопреки обыкновению, упрямо нахмурился и остался стоять на месте. Потому что видел несостыковку в этой логической цепочке и не мог, просто не мог, промолчать.       - Демоны. Демоны могут похвастаться подобным. Их магия не сильно отличается от нашей, а в чем-то даже превосходит ее. Они могут делать то, что ни одному магу не подвластно, - негромко, но твердо заявил он, и даже не сильно вздрогнул, когда увидел свирепый огонь в чужих темных глазах.       - Демоны – отродья другого мира. Паразиты, обманом пробирающиеся в наше измерение, жадные до крови, магии и жизни. Как ты вообще можешь ставить нас, магов, в один ряд с этими выродками? Только попробуй сказать что-то подобное в обществе других магов! Только попробуй опозорить меня так!       В тот вечер Седжину пришлось спешно покинуть кабинет разъяренного волшебника и ближайшие пару дней не попадаться ему на глаза, однако кое-что существенное ему все же удалось вынести из этого разговора. Волшебники занимают такое положение в сверхъестественной иерархии просто потому что, видимо, сами так решили. А еще он понял, что ему не следует открыто задавать все мучающие его и приходящие ему в голову вопросы другим магам. Он пришел к выводу, что в общине, скорее всего, будет много волшебников, похожих на его наставника или же магов, воспитанных такими волшебниками, а это значит, что подобные вопросы не будут там приветствоваться.       А еще этот разговор убедил Седжина в том, что он и без того подозревал изначально – если магическая община будет состоять по большей части из магов с теми же взглядами, что придерживался его наставник, Седжину будет очень сложно найти в ней себе место. Потому что Седжин, как бы сильно он ни пытался, не мог заставить себя мыслить теми категориями, которыми должен был мыслить среднестатистический маг его возраста и способностей. И уже в свои двадцать с небольшим он содрогался от понимания, как сильно это, скорее всего, усложнит ему жизнь в будущем. Седжин не был совсем уж наивен и понимал, что его неуемное любопытство и обостренное чувство справедливости обязательно выйдут ему боком.       Правда, он даже предположить не мог, что это произойдет с ним гораздо быстрее, чем он думал.

***

      На самом деле, его наставник не был так уж плох.       Многие молодые маги, которым приходилось прыгать от одного учителя к другому (наставник мог отказаться от своего ученика в любой момент, что маги частенько и делали, когда им надоедало преподавание), и другие дети-волшебники, с которыми ему изредка доводилось встречаться, говорили Седжину, как сильно завидуют ему. Ему достался в наставники сильный и уважаемый волшебник, за плечами которого была очень даже успешная магическая карьера. Многие желали оказаться на его месте и получить шанс стать протеже такого человека, одного имени которого было вполне достаточно, чтобы зацепиться в волшебном обществе и зарекомендовать себя. Порой Седжин чувствовал себя виноватым из-за того, что не мог в полной мере оценить, насколько ему повезло. Порой его бранили за то, что он искренне удивлялся, когда ему говорили, что он обязан быть благодарным Вселенной за такую удачу.       И в первые годы своего ученичества он действительно был очень благодарен. Больше, чем кто-либо был бы на его месте, потому что действительно верил, что его наставник спас его. Благодаря этому человеку, у Седжина появилась крыша над головой, собственная комната и теплая еда, чего он был лишен первые девять лет своей жизни, о чем со временем вообще перестал мечтать.       Как и все дети, рожденные с маленькой искрой магии под сердцем, ранние годы он провел в небольшом магическом приюте, куда привозили на передержку детей-магов со всего полуострова и где они учились самым базовым вещам, например, ходить или говорить и ждали, когда их заберут на воспитание их будущие наставники-волшебники. Его также рано отняли у настоящих, смертных родителей и отдали на попечение не особо способной и из-за этого не очень-то уважаемой в магических кругах ведьмы, которая выживала только за счет ежегодных пожертвований от общины. Она не очень любила детей и не проявляла особого усердия, присматривая за ними, однако Седжин не назвал бы ее совсем уж небрежной. Впоследствии, когда ему уже было с чем сравнить, он пришел к выводу, что она, по своему, но все же заботилась о вверенных ей детях. По крайней мере, мало кто, даже за очень большие деньги согласится возиться с грудными детишками, и проводить все свое свободное время, вытирая сопливые носы и пытаясь успокоить маленьких, вечно кричащих младенцев. Никакая магия не поможет с пониманием и терпением переносить что-то подобное. А ее магии и внимания, определенно, не хватало на всех и каждого. Однако, она никого из них не бросила и никогда не отказалась ни от одного жалобно кричащего младенца, которого к ней принесли, обнаружившие его волшебники. Учитывая, что она за это почти ничего не получала, а условия в ее приюте были не самые лучшие, какой бы холодной она ни была, Седжин не смог бы назвать эту женщину бессердечной.       Возможно, как раз потому что она не была бессердечной, эта ведьма так строго обращалась с теми детьми, что уже достигли того возраста, когда могли самостоятельно удовлетворять свои базовые потребности. Возможно, отстраняясь от них и ругая за капризы и жалобы, она пыталась приучить их к мысли, что мир, в котором им придется жить, очень суров, и они должны научиться заботиться о себе. А, может быть, она сама не желала привязываться к своим подопечным, потому что всем им суждено было покинуть стены ее дома, чтобы никогда в него больше не вернуться, и она не видела смысла устанавливать эмоциональные связи с теми, кто, скорее всего, ее даже не вспомнит спустя годы. Седжин не знал точно, что она думала или чувствовала, он уверен, что и не смог бы это узнать, казалось, эта женщина никого и никогда не впускала в свою душу, и он сомневался, что она сделала бы для него исключение, только потому что он прожил в приюте дольше многих других ее подопечных.       Несмотря на то, что возня с детьми не доставляла ей удовольствия и она, конечно же, не тратила время на всякие неуместные, по ее мнению, нежности, она все же пыталась обеспечить своих подопечных самым необходимым. По крайней мере, насколько позволял ее бюджет и скромные магические способности. И пусть у нее не очень хорошо получалось, Седжин всегда, всю свою жизнь вспоминал эту женщину с благодарностью. Не столько потому что он жил под ее опекой большую часть своего детства, а хотя бы по той простой причине, что именно она дала ему имя.       Не то чтобы она хотела это делать. Обычно имя волшебнику дает наставник, когда забирает его из приюта, и это действительно важный аспект, помогающий учителю установить связь со своим будущим протеже, однако в случае Седжина все было немного иначе. Потому что он прожил в приюте куда дольше, чем большинство других детей-магов. И его воспитательнице пришлось дать ему постоянное имя, чтобы обращаться к нему, а затем, когда у Седжина, наконец, появился наставник, менять его уже было поздно и бессмысленно. Иногда Седжину казалось, что уже тогда, когда его наставник небрежно отмахнулся от предложения его воспитательницы сменить ему имя и просто сказал оставить все как есть, характер их отношений был установлен раз и навсегда. Но, конечно же, это было не так. Эта был лишь первый далекий и едва слышный тревожный звоночек, который Седжин не смог не проигнорировать. Все же, ему очень сильно хотелось покинуть стены приюта.       Какие-то моменты, какие-то отдельные воспоминания из его раннего детства настолько въелись в память Седжина, что даже спустя годы, он мог воскресить их перед глазами до мельчайших деталей. Они произвели на него такое большое впечатление, что впоследствии повлияли на формирование всей его личности и стали ее неотъемлемой частью, даже несмотря на то, что он не придавал им особого значения большую часть своей жизни. Определенно, то, что ему приходилось засыпать в общей комнате, где спало еще около двадцати детей возрастом от года до восьми лет, часто недоедать и заботиться о детях помладше, когда он немного подрос, чтобы приносить хоть какую-то практическую пользу, приучило его не жаловаться и довольствоваться малым. Это приучило его быть ответственным и всегда приходить на помощь, когда он видел, что кому-то эта помощь нужна. Это стало почти что рефлексом, потому что он пробыл в приюте дольше всех тех, с кем ему довелось расти, и в какой-то момент он стал самым старшим среди оставшихся детей. Так что ему пришлось стать для них кем-то вроде старшего брата, ему пришлось заботиться о других, вытирать чужие слезы, разбираться в чужих ссорах, залечивать чужие разбитые коленки и учиться накладывать согревающие чары еще до того, как ему исполнилось девять.       Потому что кто-то должен был это делать. И потому что никто в свое время не делал этого для него.       Седжин не хотел это запоминать, но в его памяти все равно слишком отчетливо сохранились воспоминания о тех полуголодных ночах в плохо отапливаемых, холодных комнатах, где вечно гулял сквозняк. Воспоминания о тех днях, когда ему приходилось засыпать под глухой и слабый кашель детишек, которые были слишком малы, чтобы их магия могла их согреть, о днях, что он провел в попытках самостоятельно научиться плести согревающее заклинание, потому что не мог больше слышать хриплое, простуженное сопение рядом с собой. Он хорошо запомнил эти ночи, поэтому до конца своей жизни терпеть не мог холод и все, что с ним связано.       В то время в магическом обществе было распространенно мнение, что суровые условия помогают юным волшебникам быстрее раскрыть свои силы, что это стимулирует их магию и заставляет ее начать активно защищать и оберегать своего хозяина, а следовательно и быстрее развиваться. Когда у него появилась такая возможность, Седжин приложил много сил и времени, чтобы улучшить условия проживания маленьких магов, но даже это такое необходимое и более чем понятное нововведение было встречено прохладно в магических кругах. И когда Седжин слышал речи о необходимости лишений в юном возрасте, произнесенные с очень умным и важным видом каким-то магом-юнцом на очередном не в меру помпезном увеселительном торжестве общины, он не мог сдержать недоверчивого фырканья. Он всегда был уверен, что большинство магов придерживалось подобного мнения, потому что они не желали выделять много денег на содержание магических приютов и потому что… им в целом было плевать. Большинство магов выросло с мыслью, что это нормально – жить, не заботясь о других, и никто не видел в этом ничего странного и аморального.       И, скорее всего, они говорили так, потому что мало кто запоминал эти первые годы, проведенные в приютах. Многим детям везло, и их обучение начиналось раньше, чем они достигали достаточно сознательного возраста, чтобы в полной мере понять, насколько плохи условия, в которых они содержатся.       Обычно детей-магов забирали на обучение в возрасте пяти-шести лет, когда они уже были достаточно взрослыми, чтобы быть способными к обучению, но картина мира и представления о нем в их головах еще не сложились окончательно. Однако так везло далеко не всем. Те дети, чьи способности по тем или иным причинам долгое время не проявлялись достаточно ярко или изначально в ходе магических проверок показывали скудные результаты, оставались в таких приютах дольше. Потому что маги-наставники, выбирая себе ученика, в первую очередь, конечно же, обращали внимание на тех детей, чьи способности и талант явно выделялись. Слабые дети не представляли для них интереса, потому что их шансы стать выдающимися волшебниками в будущем были значительно ниже, а следовательно, и прославить своего наставника, что является, пожалуй, основной мотивацией для волшебника брать себе ученика, они, скорее всего, не смогут.       Седжин же оказался одним из таких «слабых» учеников, поэтому ему чаще, чем большинству других пришлось участвовать в цирке, которые маленькие маги шепотом между собой называли «смотринами». И он отлично помнил, как в такие дни их спешно одевали, причесывали и выводили во внутренний двор приюта, где очередной высокомерно выглядящий маг, ради которого их всех ставили в одну шеренгу, пристально и придирчиво осматривал каждого из них с головы до ног и требовательным тоном приказывал сотворить какое-нибудь легонькое заклинание. В такие дни почему-то всегда было холодно, из-за чего Седжин до дрожи ненавидел эти спонтанные визиты, всегда оканчивающиеся острым разочарованием, которое болезненно скручивало все его внутренности и заставляло слезы обиды жечь глаза.       Не меньше он ненавидел, когда в приют наведывались шикарно одетые волшебницы и небрежно бросали их воспитательнице, будто она и не была сама ведьмой, а лишь выполняла роль обслуги, что им нужно подобрать кого-то расторопного и сообразительного. Словно они выбирали себе домашнее животное или дорогую мантию. Никто из этих магов не видел в них людей, никто из них не горел искренним желанием подарить какому-то удачливому ребенку дом. И Седжин ненавидел их за это. Потому что им всем в действительности было все равно.       И потому что никто из них не выбирал его.       Из-за того, что магический уровень Седжина был слишком низок для юного волшебника его возраста и ему плохо давались элементарные и простенькие заклинания, если они не касались садоводства и растений, ему приходилось из года в год наблюдать за тем, как дети младше его покидают стены приюта, и мириться с мыслью, что он в очередной раз оказался недостаточно хорош, чтобы его, наконец, заметили. Когда он был совсем маленьким, он после каждого подобного визита горько и безутешно плакал, спрятавшись под своей кроватью или среди колючих зарослей ежевики, густой стеной окружающих приют. Но сколько бы слез он ни пролил, это ничего не меняло, так что Седжин престал плакать и начал притворяться, будто его вовсе не ранит тот факт, что никто не желает брать его в ученики, что ему не больно и не обидно, что его маленькое сердечко не наливается свинцовой тяжестью, а душа не дрожит от боли и несправедливости всей этой ситуации всякий раз, как с ним это случается. Будто он не винит себя или свою слишком слабую и нерешительную магию в этом. Будто он вовсе не был готов на все, даже быть не более чем аксессуаром или же говорящей собачкой для своего наставника, только бы выбраться из этого холодного дома, где все смотрели на него косо из-за его возраста.       Не то чтобы Седжин был слишком горд, чтобы показывать свою боль (хотя он и был), просто… притворяясь перед другими, он вроде как и сам начинал верить, что подобное не так уж и сильно его задевает, а его жизнь, которая только-только началась, вовсе не так уж и невыносима.       На самом деле в магическом плане Седжин не был совсем уж безнадежен, просто его потенциал раскрывался медленнее, чем у большинства его ровесников. Он демонстрировал неплохие успехи в целительстве, так как ему приходилось часто залечивать ободранные коленки и мелкие порезы на ладошках своих маленьких соседей по приюту и у него было более чем достаточно практики, но этот навык считался почти что базовым в мире магии, и не особо прибавлял ему очков в глазах будущих наставников. Ему с юных лет нравилось возиться с растениями и мастерить простенькие поделки, но маги не очень высоко ценили занятия, требующие работы руками, считая подобное уделом простых смертных, а не создания, наделенного магическим даром. Ему нравилось читать книги и срисовывать из древних справочников рисунки различных растений и сложные, не очень-то понятные ему формулы зелий, которые в то время просто казались ему не более чем витиеватыми и необычными картинками из странных закорючек, цифр и неизвестных ему букв, однако никого из взрослых магов не интересовало, обладает ли он какими-либо теоретическими знаниями или нет. Будущие наставники, заявляясь к ним в приют, обычно вообще не разговаривали со своими вероятными подопечными. Его способности пережили бурный рост примерно в то же время, когда он достиг периода пубертата, что было довольно поздно для среднестатистического мага, и к тому времени, когда это произошло, за ним уже сам собой закрепился ярлык безнадежного волшебника, который не годился в ученики уважающему себя волшебнику.       Ему было девять, когда его все-таки забрали. Тогда он был благодарен и счастлив, настолько, что готов был сделать все, чтобы стать великим волшебником и отплатить таким образом своему учителю, своему спасителю, давшему ему кров и надежду на будущее, которой он уже почти что лишился. Он не знал, что с ним могло произойти, если бы его никто не забрал, не знал, бывало ли вообще такое прежде – чтобы волшебник остался без наставника и покровителя, но одно то, что ему больше не нужно было беспокоиться из-за чего-то подобного, делало его невероятно счастливым. Поэтому Седжин искренне желал учиться, искренне желал стараться, чтобы отплатить своему наставнику и заслужить его признание. Седжин был уверен, что обязан стараться изо всех сил, если он не хочет, чтобы его вернули обратно в приют или… просто бросили на произвол судьбы.       И только спустя несколько лет стараний и почти бесполезного упорства, спустя годы, проведенные в бесплодных попытках, он все же осознал, что его наставник изначально приютил его не из благородных и альтруистичных побуждений. На самом деле его наставник вовсе не горел желанием возиться с несмышленым, ничего не знающим пока о магии ребенком, просто… ему, как и многим старым, отошедшим на покой, но все еще пользующимся почетом магам, насильно впихнули мальчишку, которого в силу возраста пора было хоть куда-нибудь да пристроить. И этот человек приволок его в свое поместье не из жалости или особого сочувствия. Он сделал это, потому что роль наставника обеспечивала ему новый статус и определенные привилегии в общине магов. То обстоятельство, что у него теперь был воспитанник, позволяло старику все еще держаться за свое место в светских кругах, с которого его потихоньку начали вытеснять из-за возраста и ослабления сил.       У Седжина ушло непозволительно много времени, чтобы понять эту простую истину и уяснить для себя, что он никогда не будет достаточно способен, достаточно хорош и сообразителен, чтобы его действительно полюбили или признали. Потому что его наставнику никогда в действительности не нужен был ученик, и его раздражала сама необходимость держать его при себе. У Седжина ушло непозволительно много времени на то, чтобы смириться с простой, но слишком тяжелой для ребенка правдой – у магов не может быть семьи, и ему нет смысла пытаться искать ее в тех, кто не хочет и никогда не захотел бы ею быть.       Вполне закономерно, что его наставник не прикладывал особого усердия при его обучении. Он мало времени проводил со своим юным учеником и часто оставлял ребенка одного в своем большом, но давяще пустом поместье на вершине грозных скал, под которыми почти каждую ночь страшно ревели раскаты штормовых волн. Первые несколько лет Седжин мог месяцами бродить по гротескному, похожему на недоделанный средневековый замок особняку, не имея ни малейшего представления, где его учитель и вернется ли он вообще. В такие дни Седжин как никогда был благодарен своей воспитательнице из приюта, которая научила его готовить самые простые блюда и материализовывать ингредиенты для них. Без этих знаний, он, скорее всего, не выжил бы.       Его новый дом был жилищем нелюдимого, грозного и равнодушного волшебника, чей образ будто сошел прямиком со страниц мрачных людских сказок, которыми Седжин зачитывался тайком в пустой и холодной библиотеке наставника одинокими и долгими вечерами, когда ему больше нечего было делать кроме как прочитывать одни и те же книги раз за разом. Его учитель был поглощен своими исследованиями и так как маленький ученик с самого начала воспринимался им как досадная, навязанная ему ответственность, как бракованная деталь, которую нет смысла даже пробовать исправлять, он не утруждал себя систематическим и тщательным обучением подопечного. Седжину пришлось многие вещи осваивать самостоятельно, что, конечно же, редко когда получалось сделать правильно, и это в свою очередь только убеждало старика в безнадежности его нерадивого ученика, о которой он считал своим святым долгом напоминать на каждом их редком занятии.       Которые все же бывали. Время от времени старик, возможно, когда ему становилось особенно скучно, спонтанно вспоминал, что у него все же есть определенные обязанности перед его учеником, и нетерпеливо гнал Седжина в комнаты для занятий, где заваливал вопросами, на которые мальчик не мог знать ответов, а затем злился, когда его просили дать на них развернутые объяснения. Когда Седжин вырос, он не мог не задаться вопросом, не делал ли его учитель это специально, чтобы успокоить свою совесть. Не были ли эти бесполезные и унизительные пытки в классной комнате его попыткой заверить самого себя, что Седжин безнадежен не потому что его наставник пренебрегал им, а потому что от природы не был наделен ни способностями, ни умом? Седжину всегда было интересно узнать ответ на этот вопрос.       Будучи ребенком, Седжин верил своему учителю и думал, что действительно безнадежен. Потому что… что ему еще оставалось, кому еще он мог верить? В детстве Седжин верил, что действительно просто глуп, что многие заклинания не получаются у него не потому что ему изначально не дали базового понимания работы магических процессов, и лишь заставляли бездумно зубрить скучные магические формулы и трактаты волшебников, написанные столетия назад и уже совершенно не актуальные, а оттого, что он сам прикладывает недостаточно усилий, что он сам недостаточно одарен, чтобы постичь такую сложную науку, как магия. В детстве он вздрагивал каждый раз, когда, поднимая руку, чтобы задать очередной поясняющий вопрос, наталкивался на суровый и раздраженный взгляд наставника, который устало вздыхал и разочарованно качал головой в такие моменты.       Это со временем, когда он перестал бояться задавать вопросы и начал удивляться тому, что не получает ответы даже на самые невинные и простые из них, его мнение относительно собственных способностей и знаний изменилось, но в первые годы своего пребывания в доме учителя Седжин ненавидел и боялся занятий с наставником, потому что знал, что они заставят его чувствовать себя еще более никчемным. Как Седжин выяснил спустя десятилетия, он вовсе не был неспособным к обучению, как утверждал его наставник, и все его затруднения были вызваны по большей части отсутствием должной практики и теоретической базы, что легко можно было бы исправить, удели старик этому хотя бы несколько часов в неделю.       Он мог бы это сделать, но, как и многое в своей одинокой и, видимо, не особо радостной жизни, не делал этого из принципа. По мнению старика, само наличие у его ученика каких-либо вопросов говорило о неспособности Седжина найти на них ответ самостоятельно, и следовательно о его умственной ограниченности и лени, что возмущало волшебника и заставляло его пускаться в длинные и эмоциональные тирады, в которых он подробно говорил о том, насколько неблагодарным и бесталанным учеником наградила его Вселенная. И сначала Седжин очень старался доказать, что это не правда, что он не так ужасен, как ему говорили. Он очень старался заслужить одобрение учителя, но в конце концов, после множества попыток все же осознал тщетность этого занятия. Потому что некоторые люди просто не способны изменить своего мнения и признать свою неправоту.       Седжин хорошо запомнил тот день, когда окончательно убедился в этом и когда уважение его учителя раз и навсегда перестало иметь для него хоть какое-то значение.       Седжину было почти двадцать, он уже был близок к тому возрасту, когда большинство волшебников «выпускались» и выпархивали из-под ученического крылышка и сам с нескрываемым нетерпением готовился покинуть мрачную обитель наставника, хотя и понимал, что не обладал достаточными знаниями для начала собственной практики. Он знал, что не готов, но на тот момент ему так сильно хотелось оставить позади это место и этого человека, который никогда не скрывал своего пренебрежения и равнодушия к нему, что даже отсутствие необходимых для выживания знаний Седжина не останавливало. Он был молод и ничего не знал о мире, поэтому все еще лелеял оптимистичные фантазии относительно своего будущего.       Во время одного из своих последних занятий по зельеварению, которые старик всегда вел особенно халатно, так как считал эту магическую отрасль слишком простой и ремесленной по своей сути, а потому не достойной настоящего мага, Седжин долго вглядывался в запутанные граммовки зелья сна, которые ему выдали и задумчиво хмурил брови.       С самого детства работа с травами и землей давалась ему лучше всего, ему также нравилось зельеварение и все, что с ним было связано, однако из-за воззрений его учителя нормально практиковаться в этих дисциплинах у него редко получалось. Приходилось тайком пробираться в лабораторию учителя по ночам, за что на следующее утро он стабильно получал нагоняй, но это было единственное место в этом огромном и неуютном доме, где Седжин чувствовал себя комфортно, поэтому просто не мог перестать заниматься зельеварением. В конце концов, за годы практики он научился распутывать сотканные из охраняющих чар поля наставника, что тот устанавливал на всех своих «рабочих» помещениях в доме, и к своим двадцати Седжин уже мог почти что свободно проникать в них, что можно было бы назвать одним из немногих полезных практических магических навыков, из числа тех, которыми он все же овладел благодаря своему учителю. Так что да, Седжин проводил много ночей в лаборатории и небольшом огороде своего учителя, поэтому, внимательно рассмотрев в тот день предложенную ему формулу, просто не смог промолчать.       - Сонсэнним, думаю… думаю, это зелье можно сварить гораздо быстрее и проще, если вместо сушенной гвоздики использовать толченный лунный камень. Он является отличным проводником для магии, и из-за этого зелье будет настаиваться всего несколько часов, а не три дня, как написано в формуле, - подняв руку, проговорил Седжин, не отрывая глаз от листка. Он был более чем уверен в своей идее, ведь уже экспериментировал с лунным камнем и знал, каким эффектом он обладал, поэтому голос его звучал спокойно и уверенно. – А если немного увеличить граммовки лунного камня, то это зелье способно будет ввести в глубокий транс. Это может оказаться полезным для целителей, специализирующихся на магических проклятиях и увечьях. Лунный камень способствует усилению восприятия магии, так что лечение ею будет проходить эффективнее, а введение пациента в пограничное состояние поможет уменьшить боль и стабилизировать больного.       Спустя секунды гробовой и давящей тишины, Седжин поднял голову и взглянул на своего учителя, щеки которого медленно начали наливаться гневным румянцем буквально у него на глазах. Это было странное и отчасти смешное зрелище, однако Седжин знал своего наставника достаточно хорошо, чтобы оно вызвало у него не смех, а неприятный, ледяной холодок, спешно пробежавший по его позвоночнику и загривку.       - Лунный камень? Ты хоть знаешь, для чего обычно применяется лунный камень? – грозно насупился старик, слова срывались с его губ с каким-то странным, но слишком уж хорошо знакомым Седжину шипением. Старик всегда применял этот тон, когда считал, что его ученик ведет себя неподобающе и неуважительно. Седжин поджал губы, но все равно упрямо вздернул подбородок больше из вспыхнувшего в нем желания противоречить, чем из реального упрямства.       - То, что его часто раньше использовали в запрещенных практиках, не делает его свойства менее эффективными. Это глупо – отказываться от такого мощного ингредиента только из-за предубеждений и страха, что тебя заподозрят в незаконной деятельности, - Седжин порывисто всплеснул руками и хотел было продолжить свою пламенную речь, однако его наставник нетерпеливо и возмущенно фыркнул, всем видом показывая свое раздражение, и торопливо перебил его.       - Ты хочешь сказать, что понимаешь в зельеварении больше волшебников, что столетия назад вывели эту формулу? Ты, бездарь, мальчишка, не окончивший обучения, смеешь сидеть здесь и выдвигать какие-то теории? – прогремел его учитель обманчиво спокойным, пугающе спокойным голосом. Седжин крепко сжал зубы, чтобы не дать себе сболтнуть какую-нибудь глупость, которая, определенно, разозлила бы его учителя только сильнее. Что бы он ни сказал в то мгновение, это, наверняка, ничего не изменило бы. – Если бы ты обладал какими-нибудь выдающимися способностями, Седжин, это хотя бы позволяло бы тебе умничать. Это давало бы тебе хоть какое-то право высказываться и прерывать своего учителя. Но маги твоего уровня должны жить тихо и незаметно, чтобы не привлекать внимания по-настоящему сильных волшебников. Таким, как ты, Седжин, не позволено раскрывать рта и соваться в то, в чем у них не хватает ума разобраться, и если ты до сих пор этого не понял, то ты еще тупее, чем я думал.       Его учитель важно кивнул собственным словам и, хлопнув полами своей длинной, несуразной мантии, резко развернулся и вышел из комнаты, не заметив как упрямо сжались кулаки его ученика, как разозлено заблестели его глаза и сжались в узкую линию тонкие губы. Это был далеко не первый раз, когда Седжин слышал подобное, последние десять лет иного обращения он и не знал от этого человека, но в этот раз он знал, что прав. В этот раз Седжин точно знал, что не заслужил подобного отношения и тот факт, что его учитель отмахнулся от него только потому что идея исходила именно от него, заставлял магию в его жилах гневно и раздраженно кипеть. Седжин к этому моменту уже смирился с тем, что наставник никогда не будет воспринимать его всерьез и никогда не станет с ним считаться, каких бы успехов он ни добился в дальнейшем, однако, кажется, впервые он действительно в полной мере осознал, что последнее десятилетие гнался за признанием настолько ограниченного человека.       Несколько месяцев спустя к его наставнику прибыл с визитом один из его малочисленных гостей, которые по каким-то своим, неведомым Седжину причинам, продолжали поддерживать со стариком контакт, несмотря на всю его нелюдимость и снобизм. Это был какой-то очередной очень важный и статный на первый взгляд волшебник, превращавшийся в раболепную собачонку рядом с его наставником, Седжин чаще всего наблюдал именно таких в приемных учителя. Посещения этих персонажей особенно сильно поднимали его учителю настроение, потому что позволяли ему наслушаться хвалебных од в свой адрес на месяцы вперед, но самого Седжина воротило от их неприкрытой лести и алчно горящих, хитрых глазенок. Им всегда что-то было нужно от старика, и они из кожи вон готовы были лезть, чтобы умаслить его, а тот, судя по тошнотворно довольному виду, отлично это понимал и намеренно изображал неведение, заставляя всех этих льстецов изгаляться в попытках ему правильно подольстить. Седжин терпеть не мог эти лицемерные спектакли, поэтому обычно удалялся в другую часть поместья, когда чувствовал волнение магического фона, оповещающее о прибытии визитера.       Маг, явившийся конкретно в тот день, был Седжину незнаком. Его никогда не знакомили с гостями его учителя, хотя это и было что-то вроде негласной обязанности волшебника-наставника – постепенно вводить своего воспитанника в общество магов и помогать ему налаживать нужные связи. Старик всегда отмахивался, когда его спрашивали о протеже и небрежно заверял любопытствующих, что его воспитанник не представляет собой ничего выдающегося, что Седжина более чем устраивало. Он присутствовал на двух или трех встречах наставника с другими магами, ему хватило с головой. Поэтому ощутив прибытие постороннего и быстро, смазано поздоровавшись с гостем, Седжин поспешно проскользнул в лабораторию учителя, отлично понимая, что, занятый визитером, наставник не сунется в эту часть дома, и он сможет спокойно позаниматься.       Однако он ошибся, и, услышав шаги в коридоре, испуганно подпрыгнул на месте, едва не расплескав содержимое пузырька с экстрактом аконита, который хотел добавить в угрожающе побулькивающее на огне зелье. К счастью, волшебники были заняты своей беседой и направлялись в кабинет, расположенный дальше по коридору, поэтому не услышали легкого звона потревоженных им склянок. Седжин спешным взмахом руки затушил огонь под котелком с зельем, на всякий случай наложил на себя малую иллюзию невидимости и замер. Такая маскировка, конечно же, ни на секунду не обманула бы опытных волшебников, но она хотя бы немного приглушила его магию, которая могла выдать его месторасположение. После их короткого спора на последнем занятии по зельеварению, Седжину еще строже, чем прежде, запрещалось приближаться к лаборатории, и не то чтобы Седжин боялся гнева учителя, за десять лет он привык к подобным вспышкам, но лишний раз слушать нудные нотации ему совершенно не хотелось.       - И все-таки как вам это пришло в голову, хенним? – услышал Седжин довольно оживленный голос мужчины средних лет за стеной. Судя по расположению голоса, они с его наставником неторопливо проходили по коридору как раз напротив дверей лаборатории. – Использовать лунный камень вместо гвоздики! Его часто применяли раньше в ритуалах, связанных с запретной магией, поэтому сейчас им почти никто не пользуется…       - Ох, мы не должны отказываться от такого многофункционального ингредиента только из-за опасений, что это навлечет на нас подозрения в занятии недопустимыми практиками, - небрежно, но очень самодовольно ответил на это голос его учителя, и Седжину пришлось моргнуть несколько раз, чтобы убедиться правильно ли он все расслышал. – Мы же маги, мы должны быть выше всего этого.       - Естественно, кто же, если не мы? – угодливо и поспешно согласился его собеседник. – И все же это гениальная в своей простоте задумка, не зря вы считаетесь одним из сильнейших магов региона, хенним.       - Полно, это всего лишь зелье. Не стоит придавать такое большое значение чему-то подобному, - это было последнее, что Седжин услышал, прежде чем голоса удалились из зоны его слышимости. Ему понадобилось несколько секунд на то, чтобы заставить себя медленно выдохнуть задержавшийся и камнем отягощающий его легкие воздух и неверяще встряхнуть головой.       Даже спустя годы Седжин не мог объяснить себе, почему чувствовал себя настолько преданным, почему его сердце медленно наполняла тупая, оглушающая боль, а каждая клеточка тела наливалась тяжестью, почему все пробирки и склянки на столе рядом с ним с оглушительным звоном возмущенно задрожали, а через мгновение и вовсе разлетелись на куски, почему его собственная магия разозленными ядовито-зелеными искрами закружилась мини-смерчем по лаборатории, опрокидывая и сваливая все на своем пути. Как он потом сумел убедиться, не произошло ничего такого уж экстраординарного для мира магов. Всего лишь его учитель, его наставник, человек, который должен был ввести его в незнакомый и неизвестный ему мир магов, человек, который должен был подготовить его к самостоятельной жизни и служить ему примером во всем, выдал его идею за свою. Для магического сообщества в этом поступке не было ничего необычного, ничего, чего не стоило бы ожидать или же чему стоило бы удивляться. Это далеко не самое ужасное из того, что один маг может сделать другому.       Однако тогда Седжин этого не знал, тогда его это не интересовало. Тогда ему просто было больно, потому что он впервые получил удар в спину от человека, которому по-своему, но доверял.       Тогда Седжин был слишком молод, чтобы анализировать ситуацию или просто смириться с ней, поэтому ему и было так обидно, и поэтому он чувствовал, что с ним поступили несправедливо. На тот момент он ничего не знал о магах и порядках, что царят среди них, не знал, что это как минимум странно – ожидать от своих сородичей теплого и гуманного отношения, учитывая условия и окружение, в которых большинству из них приходится расти. Ему следовало бы это понимать, за всю свою короткую жизнь он не услышал доброго слова ни от одного знакомого ему мага, однако… Седжин не был готов к столкновению с жестокой реальностью. В двадцать лет вообще мало кто к этому готов.       Возможно, поэтому в каком-то неконтролируемом порыве юношеского максимализма, требовавшего если и не торжества справедливости, то хотя бы ответа на совершенно наивное «почему», Седжин и ворвался в тот вечер в кабинет своего наставника, как только почувствовал, что его гость покинул территории поместья. Все-таки злость и обида не затмили до конца здравый смысл, который подсказывал, что выступать против одного сильного волшебника все же немного разумнее, чем против двоих.       Седжин не смог бы сказать, чего именно ожидал от этого разговора. Возможно, он хотел услышать хотя бы извинения. Возможно, хотел, чтобы его заверили, что все эта какая-то нелепая и глупая ошибка, потому что… он все еще был благодарен этому человеку, несмотря на все эти десять лет отчуждения и пренебрежительного равнодушия, он все еще уважал своего наставника, он все еще благоговел перед ним. И он все еще в глубине души желал его одобрения и признания, ведь больше в его жизни не было никого, чего одобрения он мог бы желать. Его наставник был самым близким к родному существу, что у него когда-либо было, и хоть их не связывали узы сентиментальной привязанности, хоть их отношения с натяжкой можно было вписать в модель «учитель-ученик», никого иного, с кого Седжин мог бы брать пример, на кого мог бы равняться, к чьим слов должен был бы прислушиваться, у него просто не было. На самом деле… у Седжина в принципе никого больше не было. Так что Седжин считал, что имел полное право чувствовать себя преданным, но его учитель, как обычно, придерживался совершенно иного мнения.       - И что с того, что это была твоя идея? – удивленно приподняв косматые брови, произнес старик, откидываясь на спинку кресла и принимаясь деловито пощипывать свою короткую бородку, которую Седжин лет в двенадцать или тринадцать множество раз изображал на карикатурах, что срисовывал со своего учителя. Казалось, обвинение Седжина нисколько старика не тронуло и вызвало разве что немного презрительную полуулыбку на тонких губах, что злило Седжина только больше. Его наставник даже ради приличия не мог изобразить раскаяние. – Если ты так ею дорожил, тебе не следовало озвучивать ее.       Седжин до боли стиснул кулаки, его короткие ногти до крови впились в ладонь, зеленые искры истерично и зло струились по его предплечьям, но он не замечал всего этого, сосредоточенный на раздражающе спокойном и невозмутимом лице своего учителя, уже изъеденного морщинами, что без труда рассматривались несмотря на все многочисленные слои маскирующих и омолаживающих чар. Магия его наставника состарилась вместе с ним, и только в этот день Седжин задумался, почему вообще все это время так сильно боялся этого старого, почти ни на что уже не годного мага? Ни один нормальный и способный маг не брал его в ученики, почему, зная это, он не задумался о том, что для его учителя взять ученика, возможно, было единственным способом вновь привлечь к себе внимание общины магов. Единственным способом не быть забытым.       - Неужели… такой могущественный маг, как вы, не в силах самостоятельно придумать ничего дельного и поэтому вынужден воровать идеи своего бездарного ученика?       Седжин почувствовал, как скривились в какой-то изломанной, отвратительно ненатуральной ухмылке его губы, услышал недоверчиво-истеричные нотки в своем голосе, и ощутил, как к горлу комом начала подкатывать гадкая и горькая тошнота. У него было какое-то странное ощущение нереальности происходящего, он просто не мог, не хотел верить в то, что сейчас происходит, не хотел видеть этого человека таким. Он не желал видеть своего наставника, своего учителя таким, каким он был на самом деле. Старым, немощным, озлобленным на мир, высокомерным, нетерпимым, подверженным предубеждениям, упрямым снобом, неспособным на любовь и понимание. Он не хотел думать, что именно среди таких людей ему придется провести большую часть своей жизни. Седжину не хотелось думать, что рано или поздно он и сам станет таким же. Что однажды он и сам будет вот так сидеть и лениво-самодовольно улыбаться уголками губ своему обманутому ученику, смерять его презрительным взглядом из-под бровей и вести себя так, будто наблюдает за истерикой капризного, ничего не понимающего ребенка.       Седжин почувствовал, как от этих мыслей у него подогнулись колени и закружилась голова, даже озабоченно встрепенувшаяся внутри него магия, утешающим теплом сжавшая его плечи, не особо помогла прийти в себя. Это мерзкий образ было слишком тяжело развидеть.       - Ты, мальчишка, будешь еще сомневаться в моих силах? Ставить под сомнения мои способности? – взревел старый волшебник, вскакивая на ноги. Все его лицо покрылось некрасивыми красными гневливыми пятнами, голубое пламя свечей враждебно и разъяренно заметалось на концах фитилей, отбрасывая дрожащие и взволнованные тени на стены кабинета, а мощный, порожденный магией, поток воздуха встряхнул тяжелые гардины и листы раскрытой на середине древней книги. Седжин невольно отметил, что никогда не видел в кабинете или библиотеке своего наставника новых книг, этот человек гордился тем, что в его личной коллекции были редкие и давно устаревшие трактаты и манускрипты, которые из-за их древности невозможно было читать. – Я видел становление этой страны, жил на этом свете еще задолго до твоего появления, был правой рукой Верховного мага… - распалялся мужчина, взмахивая и потрясая в воздухе руками. Седжин поморщился из-за резкого порыва шквального ветра, ударившего его по лицу. Будь его учитель на пару десятилетий моложе и находись он в своей лучшей форме, Седжин, скорее всего, не смог бы устоять на ногах после аналогичного эмоционального взрыва.       - Тогда зачем? – прокричал он, прервав своего наставника, что совершенно противоречило всяким правилам приличия, но Седжин не думал, что есть теперь какой-то смысл в их соблюдении. – Зачем вы это сделали, раз вы такой великий? Вам не нужно больше самоутверждаться, не нужно никому ничего доказывать, вы уважаемы и известны… зачем? – он не хотел звучать так, однако последнее слово сорвалось с его губ каким-то тихим, почти что жалобным вздохом, и Седжин почти что возненавидел себя за него. Он хотел показать свой гнев, но не то, насколько вся эта ситуация на самом деле задела его.       - Я ничего не обязан тебе объяснять, щенок, - скрестив руки на груди и нахмурившись, тихо и грозно проговорил старец. – Как ты вообще смеешь заявляться сюда и предъявлять мне претензии из-за такой ерунды? Я вытащил тебя из того приюта, предоставил тебе кров и возможность занять место среди настоящих волшебников. Если бы не я, ты бы так и остался неполноценным магом-недоучкой, без знаний, навыков и связей! Я открыл для тебя двери в магический мир, а ты устраиваешь мне скандал из-за того, что я использовал одну твою нелепую идею? Да, если бы не я, у тебя бы не было даже достаточно знаний, чтобы родить эту идею! Неблагодарный, наглый ублюдок! – выплюнул он, взмахнув рукой, словно отмахиваясь от этого разговора. Он всегда так делал, все эти десять лет. Он всегда отмахивался от Седжина, как он надоедливой мелкой мошки.       Пламя свечей испуганно погасло, погрузив кабинет в полутьму, освещаемую лишь яростно мечущимся за спиной волшебника огнем в камине. Оконные рамы распахнулись и с грохотом принялись хлопать, встревожено дребезжа стеклом, и магия внутри Седжина напряженно вздыбилась и окутала его предплечья и грудь, защищая от опасности, которую почуяла раньше, чем до разума ее хозяина дошло, что ему вообще стоило бы защищаться. Какая-то часть Седжина все еще не могла увидеть угрозы в его наставнике, какая-то его часть все еще не верила, что этот человек мог причинить ему вред, мог использовать свою магию против него с реальным желанием покалечить. Они десять лет прожили под одной крышей, не могло же это вообще ничего не значить для его учителя, Седжин просто не мог поверить в обратное.       Со временем до Седжина дошло, что это для него десять лет на тот момент равнялись половине жизни, и потому это считалось им весомой цифрой, для его же наставника, прожившего столетия к этому времени, одно десятилетие было слишком малым и незначительным сроком, чтобы придавать ему особое значение. Возможно, для любого существа, способного к эмпатии и сопереживанию, этих лет было бы более чем достаточно, чтобы привязаться к кому-то, но волшебники – особый сорт сверхъестественных созданий и ко многим из них не применимы стандартизированные представления и нормы. Эту горькую истину Седжин тоже поймет далеко не сразу, только когда проживет какое-то время среди себе подобных.       Магия Седжина успела окружить его щитом, который уже через секунду ощутимо промялся под воздействием чужеродной силы, за мгновение до того, как яростная силовая волна чужой магии налетела на него. Седжин инстинктивно поднял руки и отвернулся, защищая лицо и голову. На какое-то время воцарилась тишина. Казалось, она объяла собой не только эту комнату, но и все близлежащие земли на мили вокруг, она была настолько тяжелой и насыщенной напряжением и тревожным, наэлектризованным ожиданием, что Седжин не мог заставить себя сделать вздох. Воздух упрямо застревал в его горле и жалил изнутри магией, так много ее было вокруг. От этой давящей тишины было жутко, каждая секунда растягивалась в небольшую вечность, и Седжин просто хотел, чтобы это прекратилось, потому что чем больше времени он проводил в этой комнате, тем больше натягивались его напряженные нервы и душа пропитывалась ядовитым ощущением горького отвращения и отторжения.       Седжину казалось, что он медленно задыхается в этой тишине, ему казалось, что он непременно умрет, задохнется, если сейчас же не покинет это проклятое место, не окажется так далеко от этого сурового, лживого и лицемерного человека, насколько это только возможно. Седжину казалось в те долгие, бесконечно долгие мгновения, что, если он останется в этом доме, то обязательно станет со временем таким же. Что ему придется стать таким же, чтобы он смог смириться с тем, что только что произошло, чтобы он смог воспринимать случившееся, как нечто нормальное и само собой разумеющееся. Какая-то часть его естества, шептала ему, что таковы все маги, что и он сам в глубине души такой же, что рано или поздно, возможно, спустя много лет и бесконечное количество предательств и мелких сделок с собственной совестью он станет таким же, но другая, юная и упрямая, глубоко раненная несправедливостью произошедшего часть, не хотела в это верить. Не хотела с этим мириться, она не желала это забывать и принимать, как нечто «нормальное», и Седжин тоже не хотел этого.       Он медленно выдохнул и обернулся, когда новой атаки, которой он ожидал, так и не последовало. Его наставник стоял, заложив руки в карманы своей нелепой, давно вышедшей из моды робы и смотрел на него из-под свирепо нахмуренных густых бровей. В полутьме комнаты, с этой своей отвратительной бородкой, тускло сверкающими глазами и слабо, устало искрящейся магией, что лазурной пылью разлетелась по комнате, раздражающая, но безвредная, старик как никогда был похож на карикатурного мага из человеческих полубредовых баек, на безумного звездочета, который пытается быть грозным, но уже не в силах никого напугать своим нелепо-комичным видом. Седжин знал – магия наставника все еще опасна и разрушительна, этот человек все еще в разы сильнее его, однако все равно уже просто не мог бояться и уважать его.       Все добрые, все смешанные и противоречивые чувства, что он ощущал по отношению к этому человеку, окончательно развеялись и покинули его в этот вечер, и что-то в Седжине отчетливо понимало, что они уже никогда не вернутся. По-настоящему сильные люди не стали бы выдавать чужие идеи за свои. По-настоящему талантливому человеку не было бы нужды унижать кого-то изо дня в день, называя неполноценным в настойчивой попытке заставить его поверить в собственную ущербность. По-настоящему степенный и заслуживающий уважения чародей не напал бы на собственного, явно уступающего ему по силе и умениям ученика, просто потому что не желал слышать правды из его уст. Седжин не знал, понятия не имел, каким должен быть настоящий наставник, но в это мгновение отчетливо понимал, что точно не таким, каким был человек, стоящий перед ним в то мгновение. На такого человека Седжин не хотел равняться, и он ничему не хотел больше учиться у него.       И, возможно, именно в то самое мгновение, он и дал себе обещание, что если когда-нибудь ему выпадет возможность обзавестись воспитанником, он никогда не будет таким, каким был его учитель. Что он никогда не станет таким же, как его наставник.       - Я ухожу, - тихо, но уверенно заявил Седжин, разрывая это удушающее безмолвие, что словно сковало их обоих по рукам и ногам.       Он запомнил, как странно глухо звучал его голос в этой густой и будто бы физически ощутимой, напряженной тишине. Он запомнил, как судорожно и раздраженно передернул плечами его наставник после этих слов, как поспешно громко фыркнул себе под нос, маскируя свое удивление и замешательство, всего на мгновение или два, но отчетливо промелькнувшее в его темных глазах. Он и ранее казался удивленным, когда Седжину удалось отразить его атаку, чего он явно не ожидал, а теперь им и вовсе будто бы овладело настоящее смятение. Потому что вся эта ситуация выставляло его в не очень хорошем свете. Когда ученик по собственному желанию уходит от своего учителя, это заставляет других магов усомниться в навыках его наставника. Годится ли он для воспитания и достаточно ли квалифицирован, раз его собственные ученики сбегают от него, учитывая, что обычно юные маги не делают ничего подобного? Седжин примерно представлял себе ход мыслей старика, поэтому следующие слова его совершенно не удивили.       - Конечно, ты уходишь, Седжин! Ты уходишь, потому что я отрекаюсь от тебя! Ты не достоин быть моим учеником, - с вызовом в голосе бросил мужчина, напуская на себя важный и до крайности оскорбленный вид. Будто это на него только что напали, будто ему было нанесено непростительное оскорбление, будто он во всей этой ситуации жертва. – Я не желаю тебя больше видеть. Найди себе другого наставника, если хочешь, но я сомневаюсь, что тебе удастся это сделать и что кто-то захочет тебя учить с твоим-то характером и скудными способностями, - старик еще раз выразительно фыркнул и, раздраженно хлопнув полами своей робы, уселся за стол, свечи на котором тут же вновь зажглись немного истеричными и все еще встревоженными огоньками.       Он взял перо и принялся что-то выводить на чистом пергаменте. Седжину подумалось, что, скорее всего, это было рекомендательное письмо по его душу, в котором подробно излагались причины, по которым ни одному волшебнику из общины магов не стоило брать его в ученики. Седжин сглотнул и крепче сжал руки в кулаки, не позволяя своей разъяренной магии слететь с его пальцев.       – Я очень разочарован в тебе, Седжин, - проговорил напоследок старик, смерив своего уже бывшего ученика тяжелым и строгим взглядом из-под бровей.       - Я тоже очень в вас разочарован, сонсэнним, - медленно, с расстановкой произнес Седжин, не узнавая собственный голос и изумляясь его спокойствию и твердости.       Магия негодующе и возмущенно кипела в его венах, требуя не то справедливости, не то отмщения, его сердце тяжело и глухо билось в груди, в голове кавалькадой мелькали испуганные мысли и растерянные вопросы о том, что он теперь будет делать, куда пойдет, где найдет приют, как будет зарабатывать себе на жизнь, будучи недоучкой, не прошедшим полноценного обучения и не получившим своеобразного благословения авторитетного мага на свою деятельность. Однако Седжин собрал все имеющиеся у него силы, чтобы все эти мысли и переживания не отразились на его лице, не тогда, когда он все еще стоит перед этим человеком. Что-то очень упрямое в нем, что-то, желающее сжечь последние оставшиеся у него пути отхода и лишить Седжина возможности передумать и вернуться, заставило его произнести это, заставило гордо вскинуть подбородок и выпрямить спину. Теперь, даже если в будущем он будет в ногах валяться у своего учителя и молить принять его обратно, тот не забудет ему этой фразы. Седжин осознал это, увидев переменившееся лицо старика, которое медленно, но неумолимо начало наливаться красными пятнами и искажаться от бешеной ярости. Это выражение дало ему понять, что пути назад для него больше нет.       Седжин резко, до хруста в напряженно выпрямленной спине поклонился и поспешно выбежал из кабинета, едва успев выпрыгнуть за дверь до того, как ему в спину ударил поток чужой разъяренной магии. Седжин, на ходу стряхивая с себя голубые искры, настойчиво разъедающие ткань его одежды, не стал замедляться или останавливаться, а сразу направился в свою комнату, чтобы собрать свои скудные и немногочисленные пожитки. Он всегда знал, что его наставник более чем в состоянии плеваться ядом, но не думал, что он способен на это более чем в буквальном смысле. Подумав об этом, Седжин фыркнул, и уже через мгновение привалился широким плечом к стене коридора, не в силах сдержать истерического смеха, что раздирал ему легкие и заставлял покачиваться на ногах.       Седжин смеялся, вспоминая перекошенное от гнева лицо наставника, пока тащился к своей комнате, смеялся, пока спешно забрасывал вещи в магически расширяющийся изнутри кошель, он смеялся, закидывая туда же все изготовленные им тайком зелья, все собранные и высушенные им травы и все свои довольно схематичные и беспорядочные ученические записи, учебники и методические книги. Все эти талмуды принадлежали его наставнику, но Седжин немного мстительно рассудил, что раз его учитель посчитал совершенно нормальным и естественным присвоить себе его разработку, то он тоже имеет полное право забрать что-нибудь из его собственности. Раз уж у волшебников подобное, похоже, не возбраняется.       Седжин перестал смеяться лишь после того, как оказался за высокими и неприступными на вид воротами поместья, на которые он, не сдержавшись, обернулся, чтобы окинуть их последним, прощальным взглядом. Порыв ледяного морского ветра, забрался ему за шиворот, заставив зябко передернуть плечами, солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступая небо блеклой и сонной луне, неохотно освещавшей верхушки темнеющего вдали леса и дорогу от неприветливого, гротескно чернеющего на фоне фиолетового неба поместья. Седжин знал, что она вела в город, даже знал в какой, однако он никогда прежде в нем не был и вообще имел очень приблизительное представление о том, что из себя представляет поселение, в котором живут простые люди. Ему предстояло спуститься в долину и пройти еще несколько миль до этого населенного пункта, и в то мгновение он очень сильно жалел, что раньше не был в нем, в противном случае он мог бы просто переместиться туда, не тратя ни времени, ни сил на дорогу.       Ветер донес до его ушей шум бунтующих и недовольных волн, бьющихся об скалы, на которых расположился особняк, и это был не то чтобы очень приятный, но давно привычный звук, с которым сердцебиение Седжина, казалось, неосознанно сумело синхронизироваться за последнее десятилетие. Где-то вдалеке отрывисто завыл волк, перекрикивая стихию. Седжин медленно выдохнул, благодарно и мягко улыбнулся, почувствовав, как родная магия утешающее и воинственно обвила его плечи, напоминая о том, что он все же не совсем один. Он поудобнее устроил сумку со своими вещами на плече и решительно развернулся спиной к поместью, чтобы отправиться в путь и никогда больше не возвращаться в это место.       Тогда он действительно верил, что видит это место в последний раз.

***

      В конце концов, Седжин так и не получил того, что маги называют «официальным» образованием. Седжин отлично понимал, что, из-за довольно халатного отношения его наставника к своим обязанностям, в его знаниях осталось множество пробелов и белых пятен, которые не так-то просто было заполнить вычурными и малопонятными объяснениями из древних трактатов по теории магии, по которым ему приходилось самостоятельно учиться. Основная его слабость крылась даже не в шаткой теоретической базе, а в неразработанных практических навыках. Он знал, как управлять своей магией, живя с ней бок о бок буквально с рождения маг просто не мог не овладеть этой способностью, но подчинять дар своей воле это одно, а вот направлять его и заставлять преобразовывать окружающую действительность и влиять на нее, воплощая те или иные сложные магические формулы – совсем другое дело. Это не то, чему можно научиться чисто интуитивно, и не то, что можно просто зазубрить.       Оказавшись один на один с этим большим и не то чтобы очень уж дружелюбным миром, в котором Седжину не от кого было ждать помощи, он быстро осознал, что ключевым аспектом выживания для любого мага является умение верно определять свои сильные стороны и правильно использовать их.       В начале его «самостоятельной» жизни у Седжина было откровенно мало того, что он мог бы назвать своими достоинствами и почти ничего, в чем он был бы невероятно хорош, а следовательно ему просто нечего было предложить магическому миру, в котором и без него более чем хватало талантливых и выдающихся личностей. Поэтому первые месяцы своих вынужденных скитаний ему пришлось потратить на поиск и совершенствование тех навыков, которые потенциально могли бы стать в будущем его козырными картами. Благодаря которым он мог бы выжить.       В первые месяцы, Седжин, конечно же, лелеял совершенно наивные мечты о том, как добьется выдающихся успехов и утрет нос своему учителю, прославившись без его помощи и вопреки его ожиданиям, однако реальность быстро отрезвила юного мага и дала понять, что в его ситуации выживание является все же приоритетным. Так что вместо того, чтобы искать себе нового учителя, чего от него явно ожидали и что на его месте сделал бы любой другой маг, Седжин решил, что лишь практический опыт поможет ему в короткие и сжатые сроки обзавестись необходимыми навыками. По крайней мере, он более чем успешно убеждал себя, что именно по этой причине так старательно избегал магического мира.       На самом деле, его случай не был таким уж уникальным, как могло показаться. Некоторым молодым волшебникам, что так и не сумели обзавестись наставником в юном возрасте, тоже приходилось самостоятельно постигать азы магии и искать свое место в этом наполненном жестокой конкуренцией мире волшебства самостоятельно. Их были буквально единицы, и обычно они не добивались очень уж выдающихся результатов, но история знала такие случаи. И также бывали такие же волшебники, как Седжин, от которых отказывались их учителя прямо посреди обучения, что оставляло на них клеймо бракованного волшебника на долгие и очень долгие годы ставило в положение своеобразного изгоя в магическом сообществе.       Еще будучи ребенком, Седжин слышал о таких, в приюте часто маленькие волшебники пугали друг друга байками о неприкаянных, никому ненужных и бездарных чародеях, брошенных на произвол судьбы другими магами, и Седжин очень боялся стать однажды одним из них. Каждый из них боялся. Если бы не этот глубинный страх, которые испытывают почти все сироты в той или иной форме, он, возможно, решился бы покинуть холодное и мрачное поместье своего наставника гораздо раньше. Тогда, когда у него еще был шанс найти себе стоящего наставника и начать обучение с самого начала.       Сейчас же он был слишком взрослым, и ни один волшебник, даже имей он такое желание, не взялся бы за его воспитание, потому что... Седжин уже являлся относительно сформировавшейся личностью, со своими представлениями и убеждениями, а маги, как известно, не очень-то терпимы к чему-то подобному.       И все же положение Седжина оказалось не таким тягостным, как рисовало его собственное воображение в детстве, когда он представлял себе жизнь брошенного на произвол судьбы, отринутого магическим миром изгнанного мага. Его жизнь ни в коем случае нельзя было назвать легкой, но она и не была совсем уж невыносимой или несчастной. На самом деле… со временем, когда Седжин нашел то, в чем оказался действительно хорош, когда начал заниматься делом, ставшим для него впоследствии любимым, когда, пройдя через множество передряг, нашел людей, которых мог с уверенностью назвать своими настоящими друзьями, он даже мог бы описать свою жизнь, как очень и очень неплохую.       По крайней мере, из-за своей особенной ситуации, у него не было никаких обязательств перед общиной, частью которой он официально на тот момент еще не стал. Ему не нужно было волноваться из-за своего положения, карьеры и места в волшебной иерархии, не нужно было из кожи вон лезть, чтобы хоть как-то заявить о себе и барахтаться в том змеином логове, которое представляет собой община магов. Он был лишен всех привилегий члена волшебного сообщества, но в то же время Седжин оказался свободен от обязанностей перед ним.       Так что он более чем наслаждался своим статусом вольного мага, которого все остальные волшебники его мира высокомерно называли недоучкой и отщепенцем и с которым не хотели иметь ничего общего. Иногда, читая письма своего единственного друга, что все еще поддерживал с ним связь после его самоизгнания, Бан Шихёка, Седжин невольно с некоторым облегчением посмеивался и обида и сожаления, тугой проволокой сдавливающие его душу всякий раз стоило ему только подумать о своей участи, немного ослабляла захват. Седжин не был уверен, не сгущал ли Шихёк намеренно краски в своих письмах, чтобы ненавязчиво поддержать и приободрить его, но даже если он и делал это, Седжину эти письма приносили определенное успокоение, потому что позволяли не так сильно жалеть о принятом им решении.       Ведь временами… временами Седжин все же жалел о нем, хотя и не хотел этого признавать. Особенно в первые годы. Первые годы Седжину действительно было очень тяжело, и только его юношеское упрямство и максимализм удерживали его от того, чтобы махнуть рукой на гордость и приползти с повинной обратно к наставнику.       Но спустя время Седжин перестал считать произошедшее с ним трагедией. В конце концов, что такого ужасного, в сущности, случилось? Его и без того призрачный шанс построить сносную карьеру на магическом поприще испарился, но он и не горел никогда особым желанием прославиться или стать влиятельной фигурой. То есть он никогда не желал этого для себя.       Сначала он хотел сделать это, чтобы отблагодарить учителя, затем, чтобы доказать, как он ошибался на его счет, но никогда это желание не было продиктовано необходимостью быть лучше всех остальных. Возможно, отчасти его наставник был прав, и Седжин действительно изначально был бракованным магом, потому что в нем изначально недоставало такой чрезвычайно важной для истинного волшебника черты, как острая потребность самоутвердиться. В нем всегда недоставало этой жажды властвовать, что горела даже в самых степенных и уравновешенных волшебниках. Без этих качеств добиться чего-либо существенного в их сообществе невозможно, так что у Седжина, вероятно, с самого начала не было реальных шансов стать тем, кого его сородичи обычно называют выдающимся.       Седжин потерял свою возможность добиться признания других магов, но… разве это настолько уж важно? За всю историю существования в этом мире жизни случались вещи и более ужасающие, и когда Седжину самому довелось удостовериться в этом, стать свидетелем чужого горя, настоящего, душераздирающего отчаяния, боли такой мучительной и тяжкой, что некоторые люди сходили с ума, не в силах ее выдержать, он в полной мере это осознал. После подобного, он не мог утверждать, что его жизнь развалилась на части, он не в силах был и дальше сожалеть и терзаться из-за будущего, которое все равно в глубине души не желал для себя, но за которое продолжал упрямо держаться, потому что с самого раннего детства ему вдалбливали в голову, что оно должно быть именно таким и никаким иным. На фоне реальных трагедий, разворачивающихся прямо у него на глазах, его бунтарский побег из-под крыла наставника казался не более чем детской выходкой. Тривиальным и довольно непримечательным событием, которое никому, по сути, не навредило, даже самому Седжину.       Он окончательно убедился в том, насколько мелочны его переживания из-за отчуждения сородичей, насколько глупо было вообще допускать мысль, что он может быть частью их общества, после того как судьба привела его в небольшую деревеньку на краю его родной страны. К тому времени он уже с десяток лет странствовал по свету, не зная, куда себя деть и что вообще делать с самим собой, и поначалу думал лишь на время остановиться в этом забытом Вселенной местечке, но сам не заметил, как обзавелся здесь собственным домом.       Он назвался шаманом и знахарем и поселился на самой окраине деревни, в которой проживали одни лишь смертные. На многие мили вокруг Седжин не чувствовал магии других сверхъестественных существ. Он ощущал в воздухе более древнюю и могучую магию, магию Природы, что жила в лесу позади деревни и наполняла собой озеро, расположившееся в его глубине. Это было Святилище, рядом с которым, по словам местных, с незапамятных времен стоял храм, который сам Седжин застал уже разрушенным и опустошенным. И, возможно, это была одна из главных причин, по которой он остановился именно в этой деревне. Это было первое Святилище, которое Седжину удалось посетить, и он был шокирован, когда понял, что на магических картах оно не было помечено.       Поселившись рядом, у Седжина была возможность часто посещать это место, дышать напоенным чистой, незаметной магией воздухом, собирать росшие у берега озера волшебные травы и общаться с безгласными мелкими воздушными духами, что прятались в длинных ветвях плакучей ивы, нависающей над прозрачной поверхностью воды. Это был поистине уникальный опыт, и никогда ни до, ни после Седжин больше не чувствовал себя настолько умиротворенно и переполненным магий, как в те годы. Неудивительно, что сваренные им тогда зелья и вырезанные вручную амулеты и обереги получались необычно высокого качества для кого-то настолько неумелого, каким был тогда Седжин.       Он не знал, как так получилось, что маги, пытливые и жадные до подобных сокровенных мест, не разграбили и не опустошили его. Изучив останки храма, Седжин пришел к выводу, что когда-то это была обитель магов, которые потратили много сил, чтобы оградить и защитить это Святилище от любопытных глаз. Из лишь частично сохранившихся записей, что ему удалось обнаружить в разрушенном и заросшем изнутри бурьяном подвале храма, и прощупав едва ощутимые, почти выветрившиеся защитные чары, окружающие его, Седжин понял, что это место использовали прежде как убежище для кого-то очень важного. Не очень надежное, судя по огромной дыре, красующейся в одной из стен и явно образовавшейся не естественным путем. Седжин пытался, но так и не смог выяснить, что именно здесь произошло, и со временем он бросил это занятие, решив, что в жизни должны быть тайны без ответа.       Жители деревни поначалу относились к нему с большим подозрением, как и должны были относиться к чужаку, объявившемуся буквально из воздуха. Однако это было время, когда люди все еще охотно верили в магию, в духов и в то, что существуют те, кто способен взаимодействовать с потусторонним. Это было время, когда людям необходимы были чудеса, потому что ни на что другое они не могли больше опереться, и в людях, что жили в непосредственной близости от Святилища, этой веры в сверхъестественное, конечно же, было больше, чем в ком-либо другом. В конце концов, они всю жизнь ощущали на себе воздействие его магии, и среди них рождалось куда больше Видящих, чем в любом другом таком же небольшом и удаленном населенном пункте. Эти люди дышали магией, постоянно соприкасались с ней, так что не могли не верить в ее реальность, поэтому способности Седжина к колдовству не подвергались ими сомнению. Им просто нужно было время, чтобы понять, достоин ли он их доверия.       Поначалу он лечил несерьезные хвори и болячки, но вскоре, когда в эффективности его снадобий и настоев полностью уверились, местные позабыли о том, что он чужак, о том, что слишком молод, чтобы быть шаманом и целителем, и стали доверять ему свои сокровенные тайны и проблемы. Седжин не планировал делать этого, не планировал вникать в переживания этих людей, не планировал сближаться с ними или привязываться к ним. В нем, как и во всех магах, воспитывали пренебрежительное отношение ко всем ненаделенным магией существам, ему говорили, что простые люди бесполезны, что они лишь несмышленые букашки, ничего не знающие о мире и вынужденные жить в ужасных условиях без дара. Седжина заставляли думать, что люди ниже любого магического создания не только по статусу, но и по интеллекту.       Однако пожив рядом с ними продолжительное время, общаясь с ними изо дня в день, выслушивая их проблемы, помогая рождаться на этот свет новым людям, благословляя на долгую жизнь и здоровье очередного младенца, провожая в последний путь человека, чью жизнь не в силах были продлить даже самые сильные его зелья, видя слезы горя на лицах безутешных родных и близких покойных и видя слезы счастья в глазах матери, ребенка которой он спасал своими заклятиями, он только сильнее убеждался, насколько лживо, насколько несправедливо было все, чему его учили прежде.       Маги ничего не знали. Они жили в своем маленьком замкнутом мирке, в котором сами объявили себя главными, сами назначили себя верховными существами. Они ничего не знали о мире и жизни, в которых не было верной опоры в виде их сил. Они ничего не знали о жизни без магии и о том, какой тяжелой и в то же время невероятно простой она могла быть.       Они не знали этого не потому что были глупы, они не знали этого, потому что не хотели знать об этой стороне жизни, потому что не желали, чтобы их представления о мире, в котором они являются центром мироздания, высшей расой, пошатнулись. Ведь если бы они взглянули на мир без магии непредвзято, если бы рассмотрели его как следует, они не смогли бы не восхититься смертными и той смелостью, с которой эти люди продолжали проживать свои короткие и до ужаса уязвимые жизни, как бы тяжко это ни было. Они восхитились бы этим этими слабыми, беззащитными перед магией существами, которые все равно каким-то образом умудрялись не просто выживать, но и по-настоящему жить. Они умудрялись быть счастливыми. То, что не давалось многим волшебникам за столетия, получалось у людей само собой. Не у всех, конечно, далеко не у всех, но в деревне, где Седжин провел почти два десятилетия, люди умели быть счастливыми, и рядом с ними Седжин и сам потихоньку учился этому.       Эти люди были достаточно приветливы и добры, чтобы выслушивать его неуклюжие шутки и каламбуры и добродушно подшучивать в ответ, они были достаточно великодушны, чтобы всегда с радостью усаживать его за свои столы и встречать его с улыбкой. Эта деревня стала первым местом в этом мире, где Седжин почувствовал себя на своем месте и где его присутствию действительно были рады, и одно это делало юного мага невероятно счастливым.       Поэтому, благодарный за то уважение и ту доброту, какими его окружили эти люди, Седжин старался помочь им всем, чем мог. Он старался быть их чудом, их спасением, к которому они могли бы обратиться в трудную минуту. Он хотел быть для них полезным, хотел быть для них нужным. Возможно, потому что Седжин всегда этого хотел. Быть нужным хоть кому-то. Эту потребность, родившуюся в нем еще в холодных стенах приюта под плач очередного маленького соседа, замерзающего без согревающих чар, Седжин не в силах будет искоренить в себе до конца своей жизни.       И, возможно, именно она, в конце концов, его и погубила.       Так что нет ничего удивительного в том, что, когда на земли, ставшие ему почти что родным домом, пришла война, окропившая кровью окрестности Святилища, замаравшая и отравившая его смертью, когда следом за этой бойней явилась лютая и беспощадная хворь, что начала уносить жизни людей быстрее, чем Седжин успевал варить свои зелья, он делал все, что было в его силах, чтобы хоть как-нибудь помочь. Он делал все, что мог, но этого все равно было недостаточно. Его умений и знаний было недостаточно, чтобы справиться с чем-то по-настоящему серьезным и смертоносным. Опустошенное и отравленное Святилище больше не могло дать ему такие необходимые силы и не могло обеспечить травами для зелий, так что Седжин остался один на один с болезнью, которую через пару десятилетий, проведенных в упорных и отчаянных исследованиях, сможет излечить без всяких затруднений, но перед которой в ту дождливую и зловеще холодную осень был просто бессилен.       Седжин делал все, что мог, но все равно вынужден был наблюдать за тем, как стекленеют глаза очередного его пациента, чью исхудавшую руку он в отчаянном порыве сжимал несколько часов. Ему все равно приходилось сообщать безутешным родственникам о смерти их близкого человека, он все равно вынужден был снова и снова встречаться с немой мольбой и страхом в чужих глазах, слушать болезненные и слабые стоны больных и полные горя и отчаяния рыдания живых.       Он должен был быть чудом для этих людей, но перед лицом реальной беды оказался таким же беспомощным и испуганным этой своей беспомощностью, как и они. И это понимание заставляло Седжина ненавидеть себя. Никого и никогда больше в своей жизни Ким Седжин не ненавидел так сильно, как он ненавидел самого себя в ту осень.       В один из особенно тяжелых дней, в день, когда этот мир один за другим покинуло сразу пятеро его пациентов, и он никак не смог этому помешать, Седжин осознал, что не сможет справиться.       До того дня он и не осознавал, что его гордость волшебника не позволяла ему поверить и в полной мере осознать масштабы проблемы, что он до последнего пытался убедить себя, будто в силах разобраться со всем самостоятельно. Однако это было неправдой. Он не в силах был забраться со всем этим в одиночку, и ему стоило признать это гораздо, гораздо раньше. Если бы он не врал себе так долго… возможно, хотя бы часть из тех, кто уже лежали в могилах к тому времени смогли бы выжить. Это было горькое и неприятное осознание, скрутившее и с треском надломившее что-то в душе Седжина, но ему необходимо было смириться с ним. Стирая засохшую кровь со своих широких, огрубелых из-за постоянной работы в огороде ладоней, Седжин осознал, что, вопреки его собственному самодовольному бахвальству, стал не намного сильнее, чем был, гордо покинув дом своего наставника.       Он осознал, что напуган и не знает, совершенно не имеет ни малейшего представления о том, что же ему делать.       И… Седжин был зол. Невероятно сильно зол. Потому что чувствовал себя бесполезным и слабым, и в то же время обманутым.       Всю жизнь ему твердили, что маги – совершенные существа, потому что обладают беспрецедентным могуществом и способны подчинять себе окружающую реальность, менять ее под свои нужды, и да, он отлично осознавал, что у любой магии есть свои пределы, однако не думал, что обычная человеческая зараза может оказаться ей неподвластна. Он не думал, что его магия может быть беспомощна перед чем-то подобным. Его заставили поверить, что, будучи магом, он никогда не почувствует отчаяния, но все это оказалось ложью, и Седжин вновь чувствовал себя тем маленьким мальчиком, что плакал от обиды, спрятавшись в зарослях ежевики и терновника всякий раз, как из магического приюта забирали любого другого ребенка, но не его. Это стало для Седжина хорошим, отрезвляющим уроком. Это заставило его твердо увериться в том, что даже магия не делает его всесильным, что даже магии порой бывает недостаточно.       И приняв эту болезненную истину, он сделал то единственное, что, по его мнению, способен был сделать для спасения этой маленькой, уже почти вымершей деревеньки. Он сделал то, что делают в минуты отчаяния все маги.       Он прибег к помощи того, для кого не были писаны законы его мира, к тому, кто не обязан был им подчиняться, чья магия не была ограничена законами этого измерения, кто способен был делать вещи, которые не в силах был провернуть ни один маг.       Он вызвал демона.

***

      Это был не первый его призыв, однако Седжин впервые вызывал демона настолько высокого уровня. И спустя годы, пытаясь по оставшимся в нем осколкам воспоминаний собрать воедино картину произошедшего, он всегда с горечью и болью отмечал, что не должен был делать что-то настолько опасное в том плачевном и разбитом состоянии, в котором находился в тот злополучный вечер. Он едва стоял на ногах от недосыпа и усталости, его выворачивало наизнанку из-за магического и физического истощения, он только что поспешно, без должных почестей похоронил сразу нескольких людей и от неотступной близости смерти, от ее запаха, въевшегося в его одежду и руки, запаха, который не в силах были перебить ни жженая полынь, ни все многочисленные травы, вывешенные по всему его дому, у него слезились глаза. Никому нельзя было видеть его в таком состоянии. Тем более демону, с которым ему необходимо было заключить сделку.       Тогда Седжину, конечно же, было глубоко плевать на подобные мелочи, ему на очень и очень многое было плевать, потому что его рассудок был немного помутнен, и только этим он впоследствии объяснял самому себе собственную неосторожность и почти преступную небрежность. Любой маг знает, что демоны чуют отчаяние, что они мгновенно прочитывают его в чужих глазах и вгрызаются в него, как оголодавшие дикие псы в тонкие шеи пойманной ими дичи. Любой маг знает, что демоны коварны и готовы использовать любые доступные им способы воздействия, давить на любые слабости ради получения максимальной для себя выгоды, и Седжин тоже знал все это. Знал, но он был слишком молод, слишком вымотан и слишком подавлен, чтобы умело скрыть свое отчаяние.       Обычно демонология и оккультные практики входят в число базовых умений, которые получает юный волшебник едва ли не на первом десятилетии своей жизни. Конечно, у каждого наставника свои взгляды и свой подход к такого рода вещам, так что каждый по-своему обучает этому опасному ремеслу своих воспитанников, но учитель Седжина сумел отличиться даже в этом аспекте. Как и любой умудренный опытом и самомнением маг, убежденный в превосходстве их сверхъестественной расы над другими, старик презирал и ненавидел демонов, и отвращение его было настолько же велико, как и нежелание тратить время на практические занятия со своим учеником. Так что он просто заставил в свое время Седжина заучить несколько огромных талмудов по демонологии, после чего объявил, что более углубленные знания в этой области его бездарному протеже ни к чему и ему следует сосредоточиться на изучении «реальной» магии.       Благодаря такому поверхностному изучению одного из самых опасных, таинственных и малоисследованных направлений магии, Седжин был осведомлен о базовой теории взаимодействия с демонами, знал, как чертить пентаграммы, как наполнять их силой, какие читать заклинания и каков должен быть порядок при общении с демонами, и… на этом все.       В стенах поместья своего наставника он чертил пентаграммы только на бумаге, проверяя самого себя после изучения толстых и слишком сложных и непонятных ему книг. И, несмотря на отсутствие серьезной практики, этих знаний на самом деле было более чем достаточно для вызова мелких, не обладающих сознанием демонов, которых обычно призывали для выполнения простых и не требующих больших магических вложений поручений. Его учитель был убежден, что для мага его уровня Седжину этих знаний было более чем достаточно. И их было достаточно для любого посредственного мага, чьи способности все равно не позволили бы углубиться в эти темные и опасные практики общения с представителями другого мира.       И до той леденящей и удушающей осени Седжину этих знаний действительно вполне себе хватало.       Не то чтобы Седжин вообще не сталкивался к тому моменту с демонами. Одно время у Седжина даже был фамильяр, принимавший вид большого пса неопределенной породы черно-белого окраса, который усердно охранял его сторожку от чужаков и частенько бродил с волшебником по лесам в поисках нужных Седжину растений и ингредиентов для зелий. Рю, как назвал его Седжин, прожил с ним почти пять лет, пока не истек срок их контракта, который Седжин не обязан был, по правде говоря, соблюдать или вообще заключать, если уж на то пошло.       Будучи мелким демоном, Рю был слабее своего хозяина, и молодой волшебник вполне мог и дальше держать его при себе, полностью подчинив своей воле. Но он знал, чувствовал через установившуюся между ними связь обрывки тоски его четвероного друга, который поведением не так уж и сильно, по правде говоря, отличался от обычных собак, разве что был чрезвычайно умен. Седжин знал, что демон скучал по родине и своему миру, и не мог насильно удерживать его в измерении, которому Рю не принадлежал и в котором изначально не хотел находиться.       Рю не было плохо с ним, но это не значило, что это как-то оправдывало тот факт, что Седжин буквально вырвал его из родного мира, ради своих нужд и из своей прихоти. Среди магов есть убеждение, что это нормально – делать что-то подобное. Что это нормально только потому что они маги. И Седжину, даже после его самовольного изгнания, понадобилось порядочно времени, чтобы понять, насколько это в действительности было нездоровое и неправильное мышление, потому что он тоже был подвержен его влиянию и тоже довольно продолжительное время не видел в этом ничего аморального. И он, определенно, был подвержен этому предубеждения гораздо сильнее, чем думал, раз около пяти лет делал вид, будто не замечает, как его пес проводит едва ли не каждую ночь, глядя своими темными демоническими глазами на ночное небо и печально, едва слышно подвывая. Рю давал ему много дополнительных сил и помогал чувствовать себя не таким одиноким, так что Седжину невыгодно было замечать что-то подобное.       Когда его отношения с жителями деревни стали гораздо теплее и в лачужку Седжина часто стали наведываться гости, скрашивая его однообразные будни, он отпустил Рю обратно в его мир, хотя это расставание и оказалось для него болезненней, чем он сам ожидал. Маги были убеждены, что тот, иной мир ужасен и непригоден для жизни, но Седжин очень надеялся, что они ошибались на этот счет. Раз его фамильяр так желал вернуться туда, значит, ему было к чему возвращаться, и Седжину было спокойнее от мысли, что там псу было лучше.       Так что на тот момент, когда Седжин упал коленями на дощатый пол своей халупы и мановением руки заставил парить предметы по всей комнате, подготавливая необходимые ему ингредиенты для ритуала, он не был совсем уж лишен практики. Однако ему еще ни разу не приходилось вызывать демона выше третьего порядка и не приходилось общаться с действительно сильными, имеющими свою волю и сформированное сознание созданием из другого измерения. Седжин знал, что не осилит настолько серьезный призыв, не сможет удержать под своей властью опытного и действительно хитрого демона, знал, что банально слишком слаб для подобного, но в ту ночь его это совершенно не волновало. Потому что у него просто не было выбора. Это был его единственный шанс спасти тех немногих, кого еще можно было бы спасти, и он должен был справиться.       Он не спал уже больше трех суток, у него раскалывалась и кружилась голова, перед глазами плясали темные, смазанные точки, его грязные, вымазанные в крови и земле ладони дрожали от усталости и сдерживаемого нервного напряжения. Он знал, что от него отвратительно пахнет – спекшейся кровью, гноем, сырой землей и противными, горькими лекарственными травами, из которых он готовил совершенно бесполезные зелья и обезболивающие отвары - но даже не дал себе времени, чтобы сменить одежды, и принялся тщательно, насколько позволяли непослушные, изломанные дрожью пальцы, выводить линии пентаграммы прямо на полу в своей спальне. Какая-то часть его сознания знала, что он точно передумал бы, если бы дал себе хотя бы минуту на раздумья, поэтому она не позволила ему медлить и все продолжала и продолжала настойчиво подгонять и торопить его.       Пачкая и без того грязные, неуклюжие пальцы в туши, Седжин медленно и методично вырисовывал руны, закрашивая в черный прохудившееся дерево, которое в последствии ему придется очищать чарами больше часа, чтобы вывести намертво въевшиеся в него чернила. Когда с рисунком было покончено и волшебник, утомленно щурясь и встряхивая головой в попытке сосредоточиться, убедился в правильности выведенных им символов, он поспешно, борясь с подгибающимися от давящей усталости коленями, выудил из своих запасов несколько добротных пучков полыни и, разместив их в керамических плошках во всех четырех углах комнаты, зажег сухие растения взмахом руки. Трава неохотно и лениво, из-за того малого количества магии, что Седжин сумел наскрести в себе на это простое действие, принялась тлеть, окутывая спальню тяжелым и удушливым горьким дымом, который резал и без того воспаленные глаза молодого человека и заставил его глухо закашляться. Затем Седжин расставил на вершинах готовой пентаграммы толстые, но уже оплывшие после нескольких использований свечи и осторожно зажег их одну за другой, прикрывая ладонью дрожащие от сквозняка и его собственной нервно вибрирующей вокруг магии язычки пламени.       Седжин плохо запомнил, как доставал из кладовой мешок с теми немногими пожитками, что забрал во время своего побега из дома наставника, и как один за другим разбивал наполненные магией кристаллы в центре пентаграммы, высвобождая, заключенные в них силы и напитывая ими черные линии и письмена до тех пор, пока те не начали переливаться голубым, слишком ярким для глаз свечением. Воспоминания о том вечере отложились в его сознании в виде смазанных и лихорадочных обрывков, которые даже спустя годы Седжину не всегда удавалось сложить в связную картину. В одном из таких осколков его губы сами, без его желания шептали нараспев древнее, как само существование магов и демонов, заклинание призыва. В другом он смотрел на собственные выпачканные в запекшейся крови и черной туши руки, подсвеченные голубым, потусторонним сиянием пентаграммы и его собственной магией, что зеленоватыми, встревоженными искрами, обвивала его запястья, и вроде как удивлялся тому, насколько же они были грязными. А уже в следующем Седжин наблюдал за тем, как грозно и угрожающе заклубилась чужая, незнакомая ему магия в центре пентаграммы и как из нее медленно и постепенно начала формироваться темная и немного гротескная фигура. Но как бы он ни пытался вспомнить в дальнейшем, сам момент, когда демон полностью переступил грань между мирами и воплотился всего в шаге от него, начисто стерся из памяти Седжина.       Седжин лишь запомнил, как безучастно и заторможено моргал, глядя на это уверенно и почти что нагло выступающее из сизо-коричневого облака существо, запомнил, как невольно удивился тому, что оно внешне почти нечем не отличалось от обычного человека. Ни пресловутых рогов, ни копыт, ни раздвоенного языка. Он знал, что их и не должно было быть, в таких обличиях демоны являлись разве что в древнейшие времена, чтобы напугать особо впечатлительных волшебников, но все знакомые Седжину маги с таким пренебрежением и отвращением говорили об этих существах, и он сам так долго прожил среди простых людей, выросших на страшилках и полных суеверий байках, что образ его ночного гостя вызывал в его сознании диссонанс.       Возможно, его замедленная реакция показалась демону странной и поэтому он, с явным интересом склонив голову набок, опустился на корточки перед ним, у самой кромки заградительной линии и принялся настойчиво и пристально рассматривать его. Седжин запомнил, как невольно вздрогнул, как сами собой сжались от напряжения его руки в кулаки, запомнил, как острый страх пронзил его сердце и сковал все тело, и как демон, заметив все это, растянул свои губы в довольной и насмешливой ухмылке. В одно мгновение Седжин понял, что проиграл в этих переговорах еще до их начала, и это понимание заставило его досадливо и болезненно поморщиться       Этот демон со скуластым, угловатым и резко очерченным лицом, темными взлохмаченными волосами, падающими ему на лоб неаккуратными, беспорядочными прядями, и в широкой, на старинный лад блузе смотрел Седжину в глаза долгим и пронзительным взором довольно продолжительное время, равнодушно и пытливо оценивая его, как оценивают обычно тщедушного теленка на базаре, прикидывая, стоит ли тратиться на него. И то глумливое пренебрежение, что все отчетливее отражалось в улыбке, растянувшей тонкие губы этого существа, заставило магию Седжина встревожено встрепенуться, его внутренности похолодеть, а его самого в миг осознать, что он определенно еще очень и очень сильно пожалеет о своем решении. И хотя из них двоих именно демон был ограничен линиями пентаграммы, Седжин чувствовал себя кроликом глупо и мгновенно попавшимся в ловушку.       - Ооо, похоже, мне сегодня очень и очень повезло, - протянуло это существо нараспев, блестя хитро и насмешливо сузившимися глазами, что оглядывали Седжина как-то плотоядно и предвкушающе. Так смотрел бы паук на свою жертву, барахтающуюся в его паутине и все больше и больше запутывающуюся в ней. – Обожаю молодых, отчаявшихся магов. Они готовы платить очень щедро. Чем старше становятся маги, тем они скучнее и осторожнее. Они боятся рисковать, - демон с явным и нескрываем презрением усмехнулся, смерил Седжина, все еще не способного заставить себя вымолвить хоть слово, тускло поблескивающим взглядом и придал своему лицу дружелюбное, почти что добродушное выражение, которое ни на мгновение не сумело обмануть Седжина. Он гулко сглотнул и напрягся еще сильнее, из-за чего салатовые ленты его магии взволнованно заструились по его запястьям. – Но ты ведь не такой, не так ли, маленький маг? Ты ведь пойдешь на все, чтобы я помог тебе, верно?       И спустя годы Седжин так и не смог объяснить себе, почему несмотря на леденящий ужас, сковавший его легкие в это мгновение, не мог оторвать взгляда от этих темных, змеиных глаз, почему не мог ничего им возразить или хотя бы притвориться невозмутимым и спокойным, почему несмотря на протестующее гудение его магии, наполняющей его вены волнением и беспокойством, он даже не пытался спорить или набить себе цену. Возможно, потому что с самого начала, как только он переступил в тот вечер порог своего дома, он знал, что так оно и будет. Что он согласится на любые условия, на любую оплату, которую затребует откликнувшийся на его призыв демон. Возможно, потому что у него действительно не было выбора, и он не мог позволить себе тратить драгоценное время на попытки скрыть это очевидное обстоятельство.       - Обычно я не сторонник честных сделок. Не верю я в эту чушь, особенно когда дело касается ваших магических задниц. Но тебе, парниша, повезло, сегодня я отступлю от своих принципов, - он как-то странно хмыкнул на последнем слове, словно оно рассмешило его или показалось забавным, но через секунду продолжил все тем же лениво-развязным тоном, каким начал этот разговор. - Есть одно щекотливое дельце, в котором мне бы очень пригодился маг, так что я, может быть, даже действительно выполню твою просьбу.       Демон небрежно взмахнул рукой в воздухе, материализовав тут же зажегшуюся в его пальцах папиросу, и спокойно уселся на пол, продолжая рассматривать Седжина с глумливой и неприятной усмешкой на губах. Он выпустил Седжину в лицо облако дыма, заставив парня поморщиться, и громко и отрывисто рассмеялся, без всякого веселья в голосе, из-за чего смех его звучал сухо и резко, неприятно для слуха. Все в его движениях было таким – небрежным и развязным, но каким-то неестественным, вымученным и натужным, словно ему приходилось заставлять себя играть роль, от которой его тошнило, словно он с большим трудом подавлял клокочущее в нем глухое раздражение. И то, как он свысока принялся обращаться к нему, должно было бы разозлить Седжина, но опасение и дурное предчувствие были единственными эмоциями, на которые у него в то мгновение хватало сил, поэтому он не ощущал того возмущения, которое на его месте, наверняка, почувствовал бы любой волшебник, потерявший лидерство и инициативу в переговорах с демоном.       – Дельце? Какое дельце? – нахмурился Седжин. Мысли в его голове текли медленно и неохотно и он едва поборол желание встряхнуться, чтобы хоть как-то растормошить их и собраться. Седжин запомнил, что еще удивился в тот момент абсурдности ситуации. Он никогда прежде не слышал о том, чтобы демоны требовали в качестве награды не стандартную магию, артефакты или Обещания, а какую-то таинственную ответную услугу. Однако он не тешил себя иллюзиями, что это будет что-то простое и безобидное.       - Э, нет, маг, - несогласно покачал головой демон, хрипло и отрывисто посмеиваясь себе под нос. Это был странный звук, напоминающий гавканье бродячей, озлобленной на весь мир псины. – Сначала ты скажешь, что тебе нужно от меня, и уже потом я скажу, что хочу получить за это. Так работают сделки вашего мира, разве ты не знаком с магическим этикетом?       Глаза демона вновь испытывающе сузились, и вновь в них промелькнуло выражение, напомнившее Седжину змей и других пресмыкающихся. Это существо было ему неприятно, оно внушало ему даже не столько страх, сколько опасение, что лишь усиливало поддерживаемое его магией желание затушить ритуальные свечи и оборвать собственный призыв. Он не хотел доверять жизнь оставшихся жителей деревни рукам этого конкретного демона, от которого за мили разило бедой и неприятностями, но ни сил, ни магических камней на еще один призыв у Седжина просто не было, так что, хотел оно того или нет, был ли он доволен подобным раскладом или нет, это буквально был его последний шанс хоть что-нибудь изменить. Недель, необходимых ему на восстановление исчерпанного магического резерва у жителей деревни просто не было. У него самого этого времени просто не было, потому что он знал, что нечто в нем никогда не станет прежним, если он позволит этой деревне погибнуть.       - Моя деревня умирает. Я хочу, чтобы ты помог мне исцелить болезнь и спасти местных жителей, - медленно выдохнув, чтобы немного собраться с духом, проговорил Седжин настолько твердо, насколько только мог. Горло, охрипшее за последние дни от слов никому не помогающих утешений и обещаний, выталкивало эти слова вместе с каким-то странным, скрипучим звуком, что придавал его голосу особенно жалкое и подавленное звучание. Седжин поморщился, услышав его, потому что ухмылка демона стала только шире после его объяснений.       - И все это ради каких-то бесполезных смертных? – недоверчиво хмыкнул демон, но тут же примирительно поднял в воздух ладони, явно заметив, что эти слова заставили волшебника нахмуриться. – Ладно-ладно, у каждого мага свои причуды. Кто-то из вас сдирает с людишек кожу и испытывает на них свои новоизобретенные зелья, а кто-то возится как с любимыми питомцами. Я не собираюсь в это лезть, и выяснять, какими извращениям предаешься ты, - с его губ, изломанных в гнусной и насмешливой ухмылке, сорвалось еще несколько отрывистых смешков, но Седжин все равно напряженно свел брови вместе. Его магия продолжала возмущенно и настороженно вибрировать в венах, явно реагируя на пристальный, цепкий и до тошноты равнодушный взгляд демона. – Что ж, я вылечу этих мелких насекомых, это будет не так уж и сложно. Но взамен… - мужчина поднял в воздух указательный палец и выдержал выразительную паузу, явно рассчитывая на определенный драматический эффект, но Седжин был слишком вымотан, чтобы выступить в качестве благодарной аудитории, поэтому демон, разочарованно цыкнув, продолжил: - Ты должен будешь помочь мне пробраться в поместье одного волшебника.       Седжин растерянно и непонимающе моргнул несколько раз, его уставший мозг отказывался обрабатывать полученную информацию и складывать ее в единую логическую цепочку, но когда ему все же удалось это сделать, он нахмурился еще сильнее и до боли сжал руки в кулаки, стараясь сдержать собственную магию, протестующе и несогласно взвывшую в его груди. Ее осталось не так уж и много, поэтому усмирить и подчинить ее своей воле было не сложно, а вместе с ней и глас совести, настойчиво зашептавший Седжину, что, согласившись, он буквально обменяет жизнь неизвестного ему мага на жизни оставшихся жителей деревни. И самое противное во всей этой ситуации была даже не сама необходимость принимать подобное решение, а то, что в глубине души, Седжин уже согласился, в ту же секунду, когда осознал, что именно стояло за требованием демона, в глубине души он сразу же принял это решение. Мгновенно, без всяких сомнений. И ему было стыдно и тошно оттого, как мало у него ушло на это времени. Он всегда придерживался убеждения, что любая жизнь ценна, и осознание, что лично для него, оказывается, жизни определенных людей ценнее жизней других существ, болезненно ударило по его идеалам.       Но это нормально. Молодость сменяется зрелостью лишь тогда, когда развеиваются и разбиваются при столкновении с реальной жизнью многочисленные ложные и не очень идеалы, так что это нормально и естественно. Разочаровываться в мире, жизни, окружающих и в самом себе – неотъемлемая часть взросления, которой мало кому удается избежать. И это всегда неприятный и шокирующий сюрприз – тот простой факт, что в действительности ты оказываешься не таким добрым, сострадательным и хорошим человеком, каким казался себе всю жизнь. По крайней мере, для Седжина это открытие оказалось не самым приятным и легким для принятия.       - Этот волшебник… ты собираешься убить его? – спросил тогда Седжин, до боли стискивая кулаки и на этот раз стараясь не показать всех чувств, что поднялись вместе с магией в его груди, разбуженные из усталой спячки насмешливым блеском демонических глаз, который разгорелся только ярче после его вопроса.       Он спросил это не потому что ему действительно хотелось узнать ответ, на самом деле, он не желал его слышать, ему было бы проще его не знать, но Седжин всегда был слишком пытливым и любопытным и терпеть не мог неведение. Ему всегда нужно было знать правду, и эта дурная привычка, которую его наставник так и не смог выбить из него, еще не раз недобро аукнется ему впоследствии.       - А тебе-то какая разница? – равнодушно фыркнул демон и небрежно взмахнул рукой с зажатой в ней папиросой. Седжин отстраненно проследил взглядом траекторию ее движения в воздухе, засмотревшись на тонкий, едва видимый в полутьме дымчатый след, что она оставляла после себя. – Тебе всего-то нужно будет поколдовать над защитными полями и дать мне забраться к нему домой. Все остальное не должно тебя интересовать.       - Если… если умрет влиятельный волшебник, магическая община начнет расследование. Они найдут следы моей магии и все решат, что это моих рук дело.       Седжину хорошо запомнилось то гадливое ощущение, та внезапная сухость во рту и ледяной, медленно расползающийся по его венам страх, которые он отчетливо ощутил в то самое мгновение. А также он отлично запомнил собственный механический и неживой голос, произносящий эти слова, голос, который он сам будто бы слышал со стороны и совершенно не узнавал, настолько сильно он был не похож на его собственный. Седжин хорошо запомнил это, потому что именно в ту секунду ему в голову пришла отстраненная и потерянная мысль, заставившаяся его поежиться.       Мысль, что он в действительности не так уж и сильно отличается от всех остальных магов, как высокомерно думал ранее. Он также готов пойти на многие вещи прежде казавшиеся ему ужасными и непростительными, ради того, что ему по-настоящему дорого. Лишь утешающее понимание, что он делает это не только ради себя, немного согревало его, большинство его сородичей совершало и более аморальные и неприемлемые поступки из более низменных и тривиальных мотивов, у него хотя бы есть достаточно весомое оправдание своим действиям.       - И почему меня должно это волновать? Маг, меня не колышет, как ты будешь разбираться с последствиями. Сделка есть сделка, я выполняю свою часть, ты свою, если тебя это не устраивает – вызывай другого демона, – вновь коротко и резко усмехнулся демон, и выражение, промелькнувшее на миг на его лице, напомнило Седжину больше животный оскал, чем что-то способное появиться на человеческом лице. Он знал, что демоны такие, он ожидал этого, однако все равно болезненно поморщился и в полном изнеможении провел ладонью по лицу, подсознательно желая этим движением стереть давящую и путающую мысли усталость и гнетущее ощущение стыда и гадливости, что все сильнее проникали ему в душу по мере развития этого разговора. – Только вот ты не можешь этого сделать, не так ли? – неожиданно тихо и очень вкрадчиво протянуло существо, внимательно наблюдая за Седжином и его реакцией. Волшебник чувствовал его взгляд кожей, но отказывался поднимать глаза и встречаться с ним, он не хотел видеть издевку и сознание полного превосходства в нем. Это зрелище заставило бы его почувствовать себя еще беспомощнее и безнадежнее, чем он уже себя чувствовал. – Я – твоя единственная надежда. Ты в отчаянии, и я вижу это, маг. Не пытайся обмануть ни меня, ни себя. Тебе нужна моя помощь, и ты сделаешь все, чтобы я согласился ее оказать.       В его голосе отчетливо прозвучали утробные, грубые и давящие нотки, из-за которых все существо Седжина напряженно и протестующее ощетинилось и напряглось, а ему самому стало очень и очень не по себе. Его магия как-то странно почти что просительно сжалась в его груди, словно пытаясь уговорить не слушать этот голос, не соглашаться с ним, не верить ему и не смотреть в глаза его обладателю, но Седжин, конечно же, не послушал ее. Не послушал потому что не мог иначе. Это было выше его сил – не поднять глаза. Спустя годы он понял, что таково было воздействие Внушения, самого настоящего демонического Внушения, сила и эффективность которого не сравнима с гипнотическими практиками магов, но в ту ночь он не знал, почему повинуется этому голосу, почему, глядя в эти блекло, но все равно завораживающе поблескивающие в синем свете пентаграммы глаза, он все больше убеждался в безысходности своего положения.       – Расслабься, маленький маг, - голос демона стал мягче, а таинственный и притягивающий блеск исчез, слоило ему моргнуть. Это позволило Седжину с облегчением выдохнуть, он даже не заметил, что вообще задержал дыхание. - Если все пройдет хорошо, никто не умрет. Мне просто нужно забрать у старого маразматика одну древнюю безделушку, ты поможешь мне в этом, а после можешь сделать вид, будто в глаза меня никогда не видел.       Тон мужчины звучал теперь немного снисходительно и глумливо-утешающие, и не было никаких сомнений, что он только пытался изобразить сочувствие, в то время как внутренне потешался над метаниями и угрызениями совести Седжина. Они оба знали, что он все равно согласится и все его уточняющие вопросы – лишь попытка оттянуть время и мысленно примириться с выбором, который он внутренне уже сделал, и это забавляло демона.       - Кто этот маг? Хотя бы это я могу узнать? – спросил Седжин, медленно выдохнув через нос и приложив большие усилия, чтобы разжать крепко стиснутые кулаки. Демон на это немного нетерпеливо пожал плечами, видимо, сочтя его вопросы раздражающими и бессмысленными.       - Хансу или Кансу, кажется, как-то так. У вас в этой части света такие странные имена, - на мгновение задумавшись, нахмурился демон, не замечая, как изменилось выражение лица призвавшего его мага.       А Седжин был уверен, что оно изменилось, потому что в эту самую секунду что-то в его сердце надорвалось, и острая, полная беспокойства боль разлилась по всему его телу, заставляя едва ли не скрючиться на холодном дощатом полу. И если бы Седжин не был так вымотан горем, потерями и днями без сна и отдыха, если бы он был способен анализировал должным образом собственные ощущения и чувства, он точно не сдержался бы и сжался в беспомощный ком, наплевав на то, где он находится и перед кем. Но ему повезло, и хоть он и понимал смысл произнесенных демоном слов, какая-то часть его сознания, возможно, та самая, что отвечала за защиту его и без того вымотанной и подорванной последними событиями психики, не давала ему осознать их до конца.       - Квансу? Ким Квансу? – вместо того, чтобы рухнуть на пол и сжаться калачиком, выдохнул Седжин каким-то совершенно чужим, хриплым и надломанным голосом.       - Именно! Так ты знаешь его! - демон громко хлопнул в ладоши и торжественно кивнул, подтверждая самые ужасные опасения Седжина.       Он не хотел, чтобы они оказались правдивы, не хотел ничего из того, что он уже тогда знал, должно произойти, но у Вселенной свое особое чувство юмора и порой ей нравится играть нитями чужих судеб, создавая совершенно невероятные, неправильные и болезненные переплетения и крепкими узлами стягивая вместе жизни, что изначально не должны были пересекаться. Седжин искренне думал, что никогда больше не окажется замешан в дела этого волшебника, думал, что раз и навсегда избавился от его влияния, что их пути если и пересекутся вновь когда-либо это произойдет на каком-нибудь светском мероприятии магической общины, в которой Седжин будет занимать не последнее место к тому времени. Ему казалось, что единственный для него способ отомстить бывшему наставнику – стать влиятельнее, чем он сам когда-либо мог мечтать стать, и никогда Седжину не приходила в голову мысль навредить этому человеку как-то иначе. Но у Вселенной, видимо, были совершенно иные планы на этот счет.       - Знаю. Он был моим наставником, - тихо и обреченно прошептал Седжин, отлично понимая, что подписывает этими словами себе приговор, окончательно отрезает себе любые оставшиеся у него пути отхода. Потому что теперь этот демон не отпустил бы его. По глазам, что плотоядно и жадно спустя секунду загорелись в полутьме комнаты, он понял это как никогда отчетливо.       Демон улыбнулся и эта странная, неестественная улыбка всего спустя пару мгновений превратилась в настоящий, полноценный оскал. Оскал, который можно наблюдать на морде довольной гончей, почуявшей свою добычу и уже предвкушающей вкус ее теплой крови на своем языке, представляющей, как она вопьется клыками в чужую плоть, как разорвет ими сырое мясо, уже упивающейся запахом крови и близкой смерти. Это было по-настоящему демоническое выражение, нечто, что Седжину никогда прежде не доводилось видеть. В это мгновение он очень болезненно и остро ощутил собственную неопытность, ощутил себя беспомощным и испуганным этой беспомощностью, но в то же время магия в его венах забурлила от едва сдерживаемых раздражения и злости. Злости на всю эту ситуацию, на то, что ему приходится вновь иметь дело с человеком, которого он десять лет называл учителем, но от которого так ничему толковому и не научился, в котором был глубоко и бесповоротно разочарован, но чьего одобрения все еще тайно и неосознанно искал. Крохи той магии, что все еще остались в нем, пузырились и бурлили от негодования, потому что он злился на самого себя и не мог успокоиться.       Если бы он был сильнее и образованнее, ему не пришлось бы сейчас стоять на коленях внутри гребанной пентаграммы и соглашаться помочь ограбить собственного наставника. Если бы он не был так труслив и горд. Если бы…       Вся эта ситуация была настолько отвратительной, что Седжина замутило, и он невольно покачнулся, на мгновение у него все потемнело перед глазами, и когда он поспешно сглотнул сухим горлом, он отчетливо почувствовал гадкий и горький привкус на языке. Он еще подумал тогда, что, если все демоны действительно такие, если все они так же упиваются чужими страданиями, как это делало существо напротив него, то, возможно, вовсе не все воззрения магов так ошибочны, как он привык думать. Может, у некоторых их предубеждений относительной конкретно этих таинственных созданий есть свои основания. Может быть так. А, может, Седжин сам виноват в том, что угодил в подобный переплет.       - О, да мне просто охренеть как везет сегодня, - медленно и очень довольно протянул демон, и именно в этот момент, глядя в его возбужденно и насмешливо поблескивающие глаза, Седжин по-настоящему осознал, на что подписался.       За окном темно-фиолетовый сумрак вечера стремительно сменялся непроглядной темнотой ночи, где-то вдалеке встревожено и пронзительно прокричала какая-то птица, видно, заплутавшая в чаще темнеющего вдали леса. Это был неприятный, но отчасти родной звук, под который Седжин за десятилетия, проведенные в этом месте, привык засыпать. И в то же время этот крик как нельзя точно описывал чувства Седжина в тот самый момент. Он тоже был напуган, ощущал себя потерянным, тоже предчувствовал надвигающую беду, и ему тоже хотелось кричать. Только вот он не мог, потому что это было бы бесполезно и никак ему не помогло бы. Ни ему, ни жителям деревни, ни даже его учителю. Так что Седжин сделал то единственное, что могло принести пользу в этой ситуации.       Он до скрежета сжал зубы, медленно, неохотно поднял одеревеневшую руку и протянул ее демону.       Покончить со всем этим как можно быстрее – это единственное продуктивное, что он мог сделать в этой ситуации.

***

      Этого демона звали Кидо, и связывать себя с ним узами сделки было так же неприятно, как и пытаться вести цивилизованную беседу. Магия Седжина активно и возмущенно сопротивлялась, не желая ввязываться в это сомнительное предприятие и как-либо взаимодействовать с этим конкретным демоном, за что Седжин не мог ее винить, честно говоря. Она всегда была мудрее своего непутевого хозяина, но, вынужденная делить с ним одно тело и подчиняться ему, всякий раз, в конце концов, уступала, что сделала и в ту ночь после недолгого и безрезультатного сопротивления. Она поворчала и поупрямилась, но все равно послушно перелила оставшиеся крохи себя в связавшие Седжина с демоном магические узы. У магии волшебника нет собственного сознания, она не способна мыслить и делать выводы в общепринятом смысле этих слов, но Седжину казалось, что даже она в тот момент сознавала, что у ее волшебника нет иного выбора.       Седжин никогда ранее не допускал мысли, что, возможно, слишком сильно привязывался к тем, кто был по тем или иным причинам добр к нему. До того судьбоносного дня он не задумывался об этом. Но те мучительные и лихорадочные, полные отчаяния и ощущения удушающего бессилия недели, оставшиеся в его памяти смазанными, обрывочными сценами, въевшиеся в его сознание запахом крови, тлеющей полыни и лекарственных трав, которыми на многие годы вперед пропахли его руки, заставили его хорошенько впоследствии поразмышлять над этим. Те дни, его последние дни, проведенные в той деревне, где все гордо называли его своим шаманом почти два десятка лет, заставили его в полной мере осознать, на что его могут толкнуть привязанность и благодарность.       До всех этих событий он и не подозревал, что именно эти чувства являются его ахиллесовой пятой, но когда он спустя много лет проанализировал свое прошлое, Седжин не нашел в этом ничего удивительного. Он был брошенным и никому не нужным ребенком, от которого никогда и ничего не ожидали и которого не хотели и не собирались одаривать теплом и заботой. И несмотря на то, что все маги изначально являются сиротами, несмотря на то, что ни у кого из них нет семьи, люди, окружавшие Седжина на протяжении первых лет его жизни, делали все, чтобы убедить его, будто он и вовсе ее недостоин. И нет ничего удивительного в том, что Седжин готов был на многое ради тех, кто относился к нему иначе.       Потому что, как и любой ребенок, как и любой одинокий человек, Ким Седжин хотел любви и хотел быть любимым. И несмотря на то, что именно это желание и привело его к погибели, Седжин до конца своей жизни, до очень и очень печального ее конца, не видел в нем ничего неправильного. Седжину казалось неправильным не любить и не искать любви. И сколько бы ошибок Седжин ни совершил за всю свою жизнь, то, что он делал ради любви и тех, кто был дорог ему, они никогда не причислял к тому, что мог бы назвать сожалениями.       А у Седжина было много сожалений. И то, что произошло с жителями той деревушки, стало едва ли не главным из них. Потому что он действительно был очень глуп и самонадеян раз думал в ту наивную и бунтарскую пору своей юности, будто ему вовсе не нужно обучение, будто он способен прожить и без посторонней помощи, а маги со всем их самодовольным ханжеством и непереносимым снобизмом чересчур переоценены, и ему не нужны ни их общество, ни их знания, чтобы прожить спокойную и счастливую жизнь. Если бы он усмирил свою гордость, если бы бросился на колени перед первым попавшимся магом и попросился к нему в ученики, как от него того и ожидали, скорее всего, у него было бы достаточно знаний, достаточно сил, чтобы справиться с этой заразой самостоятельно. Скорее всего, всем этим людям не пришлось бы умереть, а ему сидеть у их кроватей и беспомощно наблюдать за этим, если бы он не оборвал так стремительно все связи с магическим миром и попросил кого-нибудь о помощи. Скорее всего, если бы он до последнего не пытался доказать самому себе, что способен справиться, и призвал демона раньше, он спас бы гораздо больше людей.       Седжин знал это. И знал, что кое в чем его наставник все же был прав относительно него.       Он действительно был наглым недоучкой и выскочкой, и он действительно не знал своего места.       Сотворение простых и не очень энергозатратных по своей природе чар, закрепляющих их сделку, едва не отправило Седжина в отключку, настолько последние дни вымотали его. И, возможно, Седжин действительно отключился бы из-за переутомления, если бы вовремя не заметил, как насмешливо и пренебрежительно усмехается демон, глядя на него, и если и есть что-то в этом мире, что эффективно бодрит и заставляет встрепенуться, так это плотоядная и издевательская усмешка опасного существа, что явно не упустил бы возможности воспользоваться любым ослаблением бдительности или проявлением слабости с его стороны. Седжину приходилось постоянно держать в голове мысль, что он должен быть начеку с этим парнем. Пусть он и был не сильнее котенка в ту ночь, но откровенно демонстрировать это было бы не самой разумной идеей.       Седжин отлично это понимал, хотя и отдавал в глубине души этому Кидо должное – несмотря на развязную манеру поведения и его небрежное отношение к самому Седжину, явно свидетельствовавшее о том, что он не видит в юном волшебнике кого-то, с кем стоило бы считаться, кого-то достойного его опасений или кого-то, кто хотя бы рассматривался им в качестве работодателя, несмотря на то, что демон даже и не пытался притвориться, будто у Седжина есть хоть какая-то эфемерная власть над ним, он не выказал никакой явной агрессии. Он не воспользовался отчетливо бросающейся в глаза физической и магической уязвимостью призвавшего его мага и в целом, как и пообещал, более чем безукоризненно придерживался условий их сделки. Он не причинил вреда ни самому Седжину, ни людям в деревне, лечением которых, хоть и неохотно, но все же занялся сразу же после того, как их соглашение было закреплено магической меткой.       Это малозначительное для большинства его сородичей-магов наблюдение заставило Седжина прийти к выводу, что такие демоны, как Кидо, возможно, и не самые приятные представители своего вида, однако даже у них есть что-то вроде принципов и собственных представлений о морали. Может быть, эти представления не очень близки его собственным, но они есть, и одно это уже позволило Седжину проникнуться большим интересом к демонической расе. Седжин всегда был слишком любознателен, и с годами он так и не смог ничего поделать с этой стороной своей натуры. Так что такие противоречивые по своей натуре существа, одновременно так сильно похожие и так отличающиеся от магов и других магических созданий его мира, не могли не заинтересовать Седжина. Отчасти поэтому впоследствии он довольно плотно займется изучением этого вопроса и посвятит порядочно времени исследованию оккультных практик и демонологии.       Та ночь, осталась в его сознании странным, изломанным и нереалистичным воспоминанием, больше похожим на лихорадочный и тяжелый сон, который мог бы присниться в болезненном бреду. Какие-то отдельные ее части он запомнил очень отчетливо, например, свой первый разговор с демоном внутри пентаграммы или расширившиеся в слабой и несмелой надежде глаза одной женщины, чей муж, до этого мечущийся по смятой постели в предсмертной агонии, обмяк и погрузился в полное облегчения безмолвное забытье, после того, как демон просидел около десяти минут у его постели, положив руку на его бледный и мокрый от пота лоб. Он запомнил это, потому что ему пришлось потратить порядочно времени, чтобы успокоить ее и убедить, что мужчина не умер и вскоре пойдет на поправку. Она так сильно сжимала его руку, что на ней остались синяки.       Но он очень смутно помнил, как водил демона от одного дома к другому, как слушал вполуха его насмешливые и полные издевок комментарии относительно скудных архитектурных способностей местных жителей, окружающей их разрухи и явных признаков смерти и упадка. Перед лицом смерти, сгорая изнутри в огне лихорадочного страха, жалкой беспомощности и удушающего отчаяния никто не стал бы тратить силы и время на поддержания какого-то подобия порядка. Седжин понимал это, но демон явно нет, и интуиция подсказывала волшебнику, что объяснять было бы бесполезно, поэтому он просто шел дальше, не обращая внимания на пустую и брезгливую болтовню своего спутника, решив полностью сосредоточиться на единственной важной задаче, что стояла перед ним на тот момент. Отвести демона во все дома, где все еще остались те, кого можно было спасти, и не свалиться на полпути от измождения.       В его голове сохранились лишь куцые обрывки воспоминаний о самом процессе лечения, проводимого демоном. Во время первых сеансов он еще напряженно и с затаенной тревогой следил за каждым движением Кидо, не доверяя этому демону и опасаясь, как бы он, наплевав на условия их сделки, не навредил этим бедным людям. Седжин понял, что этому существу вроде как нравилось наблюдать за чужими страданиями, так что он мог бы провернуть нечто подобное, только ради жестокой и чисто демонической шутки. Но вскоре, после посещения примерно четвертого или пятого дома, Седжин и его магия, беспокойными и блеклыми потоками обвивающая его запястья, явно готовая кинуться на демона в случае необходимости, игнорируя свою слабость, успокоились настолько, что перестали коршуном нависать над демоном, стоило тому только прикоснуться к очередному больному. Седжин прожил бок о бок с этими людьми десятилетия и выхаживал их последние дни, забывая про сон и необходимость поесть, он ничего не мог поделать с тем фактом, что был немного чересчур опекающим и защищающим, когда дело касалось его пациентов.       Это вызывало глумливый и непонимающий смех у демона, которого подобная привязанность к простым смертным явно приводила в недоумение, но Седжину было глубоко плевать на мнение этого парня. Ему нужно было, чтобы Кидо безукоризненно выполнил свою часть сделки, все остальное его совершенно не волновало. К тому же… не то чтобы подобная реакция была ему в новинку. Те немногочисленные знакомые-маги, что все еще продолжали общаться с ним, даже несмотря на его добровольное отлучение от магических кругов, реагировали примерно также. Они тоже считали людей слишком ничтожными и малозначительными созданиями, чтобы тратить на них силы и время, они тоже считали Седжина каким-то блаженным или юродивым только из-за того, что он искренне был привязан к созданиям, в чьей крови не было ни капли магии. В этом плане, как он понял, маги и демоны придерживались очень похожих воззрений.       - Спасибо. Ты мог навредить этим людям, но не стал этого делать. Спасибо, Кидо-ши, - искренне проговорил Седжин, когда они вышли на холодный ночной воздух из последней полуразвалившейся хибарки, что им необходимо было посетить в ту ночь.       Небо на горизонте уже начало медленно светлеть и наливаться розовато-сиреневыми оттенками, предвещая рассвет и наступление нового дня, а Седжин все никак не мог стряхнуть с себя стойкое ощущение нереальности происходящего. За его спиной все еще раздавались полные облегчения и невыплаканной прежде боли рыдания, и только этот уже привычный для него звук напоминал ему, что все это не сон. Седжин не мог в тот момент вспомнить, когда вообще в последний раз спал, но все равно был уверен, что в его снах эти рыдания звучали бы иначе. Безнадежнее и отчаяннее. Так, как обычно звучали рыдания человека у постели того, кто покинул этот мир навсегда.       Седжин встряхнул тяжелой головой и постарался сфокусироваться, из-за усталости и напряжения все вокруг расплывалось у него перед глазами, но он не желал признавать это и просто заверил себя, что не видит ничего из-за того, что резко вышел на свет из полутемного помещения. И пусть нечеловеческие глаза своего спутника, в которых отражалось легкое любопытство и что-то похожее на изумленное недоверие, он видел более чем отчетливо, это не мешало Седжину обманывать себя и дальше.       - У тебя действительно что-то не то с головой, маг, - фыркнул демон в ответ, небрежно и почти что брезгливо встряхивая рукой, которой прикасался к больным, чтобы излечить их. – Благодарить демона - это плохой тон, разве ты этого не знал?       - Нет, не знал, - Седжин попытался пожать плечами, но лишь устало покачнулся на подгибающихся ногах и едва не потерял равновесие. Он поспешно выпрямился и быстро поморгал, чтобы не дать своим слипающимся векам опуститься. После того, как он убедился, что в деревне больше не осталось никого, кому необходимо было лечение, вся усталость, все давление последних дней, казалось, всей своей тяжестью навалились ему на плечи, пригибая к земле и сдавливая легкие и голову. Седжин вроде как помнил, что его даже начала бить мелкая дрожь, но не смог бы поручиться за достоверность этого воспоминания. – Мне казалось это правильно - благодарить тогда, когда кто-то заслуживает благодарности.       - Я выполнял условия сделки, это была моя работа. За это не благодарят, - голос демона прозвучал на удивление резко, без всяких насмешливых и язвительных ноток, которыми он изобиловал до сих пор, и это удивило Седжина и заставило поднять голову в попытке рассмотреть его лицо, скрытое предрассветным сумраком. – Мне не нужна благодарность, тем более какого-то гребанного мага. Если бы смерть этих людей принесла мне какую-то выгоду, я убил бы их, можешь не сомневаться в этом.       Седжин поджал губы и медленно кивнул, давая понять, что верит правдивости этих слов и не собирается как-либо их оспаривать. Ему показалось, что начни он делать что-то подобное, его бы точно разорвали на части. Будто одна мысль о том, что он может совершить доброе дело, за которое ему могут быть благодарны, глубоко задевала этого демона. Хоть этот Кидо и не был похож на тех кровожадных и жестоких созданий, какими демонов часто описывали в старинных трактатах, обитавших в библиотеке его учителя, однако Седжин был более чем убежден, что сострадание и сочувствие, в тех формах, что были понятны и доступны самому Седжину, были демону чужды. За все то время, что демон занимался лечением больных на лице его не отражалось ничего кроме брезгливого пренебрежения, так что Седжин и не думал подвергать его слова сомнению.       Седжина почти что позабавила усталая мысль, неожиданно пришедшая ему в голову. Похоже демоны также сильно и яро презирают магов, как и те их. Маги всегда наивно полагали, что только им доступна такая прерогатива – свысока смотреть на других, но, кажется, разумные демоны питают настоящую ненависть к волшебникам. И эта ненависть настолько сильна, что даже простое «спасибо» от мага оскорбляет их. Изучив в будущем историю взаимоотношений магов и демонов, Седжин пришел к выводу, что такое отношение более чем логично и обосновано. С обеих сторон, на самом деле.       - Как хорошо, что их смерть оказалась для тебя невыгодной, - медленно проговорил Седжин и широко зевнул, не в силах подавить усталость. Он был слишком вымотан, чтобы и дальше поддерживать этот диалог, поэтому решил сменить тему. – Мой наставник… что именно ты хочешь забрать у него?       Он не хотел, чтобы это прозвучало так прерывисто, чтобы в его голосе так отчетливо слышалось волнение и затаенная тревога. Он не хотел даже самому себе признаваться, что все еще, несмотря ни на что, не желает причинять вред волшебнику, чье поместье покинул однажды с твердым намерением никогда больше к нему не возвращаться. Он не хотел слышать это, но вокруг, как назло, стояла невыносимая тишина, и даже рыдания за стеной хибары, от которой они так и не отошли дальше, чем на пять шагов, стихли, поэтому он мог отчетливо различить предательскую дрожь в собственном голосе.       - Неа, маленький маг, тебя это не касается, - отрывисто хохотнул Кидо, также очевидно услышав эту дрожь и верно истолковав ее. – Тебе нужно будет всего лишь поколдовать немного над защитными полями старика и впустить меня внутрь, а там я уже сам разберусь.       - Не проще ли просто снести его защиту? У тебя должно хватить сил на это, я знаю, что демоны могут это делать, - предложил волшебник, поморщившись от того, как именно это прозвучало.       Будто он пытался вывернуться и избежать необходимости выполнять свою часть сделки.       Что на самом деле было не так уж и далеко от истины. Седжин знал, что ему придется это сделать, иначе демон просто будет шататься по этому миру, связанный с ним меткой сделки до скончания дней. Седжин знал это, но малодушная часть его существа не могла не поотнекиваться, хотя бы ради приличия.       - Ваа, да ты прямо у нас маленький гений. И как я сам до этого не додумался? - издеваясь, протянул демон, и Седжин готов был поклясться, что глаза мужчины блеснули на мгновение пренебрежительно и почти что раздраженно. Так реагируют на несмышленого ребенка, все продолжающего и продолжающего задавать бессмысленные и совершенно дурацкие вопросы. Седжин отлично знал этот взгляд, в детстве его часто награждали таким. – Но мне не нужно, чтобы придурок сразу же понял, что его грабят и явился проверять свою сокровищницу. Эта штучка довольно важна, и я хотел бы спокойно утащить ее в свой мир раньше, чем твой старик ее хватится. К тому же… мне говорили, что, хоть он и маразматик, но все еще довольно силен, - Кидо скривился, словно это признание причинило ему едва ли не физическую боль. – Не стану я тратить время и проверять правда это или нет.       Седжин удивленно приподнял брови, пытаясь таким образом замаскировать взвившиеся в нем замешательство и дурное предчувствие, что ледяной тревогой сжали его легкие. Он изначально осознавал, что ни один демон не стал бы так сильно напрягаться ради кражи какого-то рядового артефакта, но известие о том, что нужный Кидо предмет представляет такую большую ценность, невольно напрягло Седжина. Если это действительно такая важная и мощная вещь, ее исчезновение точно будет очень быстро обнаружено.       Вернувшись к себе домой и заметив отсутствие защитных полей, его бывший учитель, конечно, сразу же понял бы, что к нему забрались воры, но вряд ли он придал бы этому дело огласку, пропади у него что-то несущественное. Для его репутации было бы невыгодно подобное заявление, а Ким Квансу жил ради своей репутации. Однако совсем иное дело, если бы он лишился чего-то по-настоящему уникального и важного. Оставить такое без внимания и расследования Ким Квансу никак не смог бы. А, начав искать виновного, он очень быстро догадался бы, кто именно снял защитные поля в его доме. Седжин не тешил себя иллюзиями, будто его способностей хватило бы, чтобы не наследить. Магическая подпись каждого мага уникальна, и его наставник просто не смог бы не узнать магию того, кого сам некогда учил. И хотя Седжин, еще сидя за заградительной линией пентаграммы, мысленно готовил себя к тому, что ничем хорошим для него эта история не закончится, у него невольно пробежали мурашки по позвоночнику, когда он представил, как бывший наставник может расквитаться с ним.       - Только один предмет, верно? Тебе ведь больше ничего не нужно? – сглотнув, спросил Седжин, смутно сознавая краем сознания, что это не то, о чем он должен был спрашивать.       Он должен был спросить, почему этот предмет так важен или зачем он вообще нужен демону. Он никогда прежде не слышал о том, чтобы демоны по своей прихоти забирались в дома волшебников ради магических предметов, обычно, если они и проворачивали что-то подобное, то делали это, выполняя поручение другого призвавшего их мага. Так что Седжин предположил, что его наставник насолил какому-то волшебнику, и тот решил отомстить ему, украв с помощью демона какую-то древнюю реликвию. Седжин и понятия не имел, что в доме наставника есть такие, но Ким Квансу не мало лет прожил на этой земле, и было бы по-настоящему удивительно не обзаведись он за столько времени ни одной серьезной реликвией.       - Не волнуйся, парень, всякие волшебные побрякушки и прочий хлам твоего деда мне не нужны. Лучше переживай из-за того, что он сделает с тобой, когда поймет, что ты помогал мне, - кривая ухмылка растянула тонкие губы мужчины, а глаза довольно сощурились, стоило ему заметить, что это замечание заставило Седжина вздрогнуть. – На твоем месте я бы уже начал продумывать план побега. Потому что тебе придется хорошо, очень хорошо спрятаться, маленький маг. Мы ведь оба знаем, какими мстительными бывают старые, сварливые хрычи, не так ли? – эти слова Кидо елейным и мягким тоном прошептал ему едва ли не на ухо.       Седжину с трудом удалось подавить желание передернуть плечами и отстраниться, однако он не мог не признать, что демон добился того эффекта, на который рассчитывал – они напугали и встревожили его.       Демон улыбнулся еще шире, этой своей совершенно невеселой и неестественной улыбкой, а затем небрежно махнул ему рукой на прощание и растворился в легком рассветном тумане, что дремотной дымкой окутывал блестящие росой травинки и покосившиеся плетни и изгороди, отделяющие маленькие лачужки с их маленькими, скромными внутренними двориками друг от друга. Он оставил после себя лишь облако дыма и пыли, заставившее Седжина закашляться и покачнуться на ногах. Какое-то время маг просто смотрел на обманчиво безмолвную, объятую туманом и будто бы покинутую деревушку, в каком-то оцепенении глядел на стремительно краснеющее, разливающееся кровавыми потеками небо и пытался собрать себя по кусочкам.       Где-то рядом истерично закричал петух, словно неожиданно вспомнив, что объявлять о начале нового дня – его обязанность, и только это заставило Седжина встрепенуться от неожиданности и отвлечься от своих мыслей, тревожным цунами кружащихся в его голове. Седжин медленно и тяжко выдохнул весь воздух из легких и поспешно растер горящее лицо руками с таким остервенением, словно пытался стереть с него таким образом грязь или пробудиться после очень долгого и очень плохого сна. Это не помогло и не могло, конечно же, помочь, потому что Седжин не спал.       Все это было реальностью, и все принятые им в ту ночь решения имели реальные и более чем трагические последствия.