stay magic

      Седжин не запомнил, как именно добрался до своего дома и как оказался в собственной постели, но, определенно, каким-то образом он все же сделал это, потому что, открыв глаза в следующий раз, уже смотрел в хорошо знакомый потолок своей комнаты, неровно расчерченный яркими лучами полуденного солнца. Он все еще был одет в одежду, пропитанную кровью и соком лечебных трав, которую не снимал с того самого дня, как осознал, что болезнь, поразившая его деревню – не простая лихорадка. Похоже, он вымотался настолько сильно, что у него хватило сил только на то, чтобы дотащить свое тело до постели. На полу его спальни, как наглядное напоминание о реальности всего произошедшего накануне, вызывающе поблескивая на свету, чернели въевшиеся в дерево линии потухшей, лишенной теперь уже магии пентаграммы. Повсюду валялись осколки магических камней, которые он разбил ради этого отчаянного призыва, а в углах комнаты все также стояли керамические плошки с пеплом сгоревших веток полыни, которые он также не потрудился убрать. Так что даже если бы Седжин приложил все усилия и попытался убедить себя, будто ему лишь приснилась вся эта безрассудная авантюра, окончившаяся сделкой с демоном, оставшиеся неопровержимые вещественные доказательства содеянного не позволили бы ему обмануться.       Несколько мгновений Седжин осматривал собственную комнату отсутствующим взглядом с каким-то отупелым равнодушием, подмечая каждую деталь и соотнося ее с теми воспоминаниями, что местами смазано, а местами даже слишком отчетливо отпечатались в его сознании. И только после того, как он мысленно восстановил всю цепочку событий, только после того, как он убедился, что ритуал и вызванный им демон не был плодом его воображения, что тот кошмар, в котором он жил последние несколько бесконечных недель, наконец, закончился, Седжин почувствовал такую слабость во всем теле и такую невыносимую, давящую и опустошающую боль в груди, что просто беспомощно опустил голову, зарылся руками в свои отросшие локоны и с силой сжал их.       Слезы, медленно и неохотно покатившиеся по его щекам, были горячими, почти обжигающими кожу, но Седжин ощутил такое небывалое облегчение, когда они, в конце концов, выплеснулись из него, что едва подавил истеричное желание рассмеяться, на мгновение или два захлестнувшее его. До этого, запертые в его груди, они сдавливали его легкие, жгли их изнутри, лавой пузырились под кожей, мешая дышать, мешая думать и адекватно мыслить, но теперь, когда в самом деле все осталось позади, теперь, когда Седжину не нужно было никого спасать, не нужно было бежать и утешать кого-то, не нужно было сдерживаться и оставаться сильным ради других, он впервые за последние, растянувшиеся в бесконечность недели почувствовал, что вновь может дышать. Просто дышать полной грудью, чего ранее не мог себе позволить. Казалось, если он сделает любое неосторожное движение, все рухнет и раскрошится окончательно и бесповоротно, кто-то еще обязательно умрет, чьи-то слезы вновь прольются, кто-то не сможет сделать такой нужный ему вдох, потому что Седжин был слишком беспечен.       Все эти адские недели он чувствовал себя таким виноватым из-за того, что мог дышать в то время, как люди вокруг него задыхались в агонии лихорадки, оплакивали своих любимых и срывали голоса, вопя от боли. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что магия внутри него делала его неустойчивым к человеческим заболеваниям, и он мог не бояться заражения, пока его соседи и знакомые прятались в своих лачужках и дрожали от ужаса и страха, опасаясь, что болезнь заберет их следующими. Он чувствовал себя таким бесконечно виноватым, потому что…       ничем не мог помочь этим людям. Он должен был. Как маг он должен был быть в состоянии это сделать, но в итоге...       Поэтому, проснувшись в то утро после долгого и очень тяжелого сна, Седжин ощутил, как часть мертвого груза, что придавливал его к земле все эти дни, который заставлял его верить, что он делает недостаточно, и это убивает людей, которых он пообещал защищать, спала с его плеч. Он все еще чувствовал себя виноватым, и он понимал, что, скорее всего, произошедшее станет его личным сожалением, с которым ему придется жить до конца его дней, однако сознание, что для этих бедных людей, пусть и довольно поздно, но все действительно закончилось, позволило Седжину почувствовать себя лучше. Для него еще ничего не закончилось, но это было уже не так важно, и Седжин мог подумать об этом попозже.       И это облегчение было очищающим и в то же время невероятно болезненным ощущением. Потому что это было непросто. Седжину было непросто заставить себя поверить, что все, в самом деле, осталось позади. Ему все еще необходимо было обойти все дома, что они с демоном посетили ночью, проверить и тщательно осмотреть каждого своего пациента, выслушать сотни недоверчивых восклицаний и потратить часы в попытках заверить уже давно потерявших надежду родственников больных, что болезнь действительно отступила. И ему необходимо было какое-то время, чтобы и самому в полной мере в этом убедиться. Он не в силах был просто взять и поверить, что демону удалось излечить болезнь, которая заставила его чувствовать себя беспомощным и бесполезным. Хоть его магическая гордость и была за эти недели растерта в мелкое крошево, она все же подавала признаки жизни в Седжине, хотя и довольно нерешительные.       Лишь увидев, что люди, которые еще несколько часов назад были прикованы к постели, сгорая в огне лихорадки, и едва ли могли дышать, настолько они были слабы, в то утро уже несмело, но самостоятельно садились в своих постелях, Седжин позволил себе поверить в благоприятный исход и с нескрываемым облегчением выдохнуть хотя бы часть тревоги из своей груди. Этим людям все еще необходимо было лечение и постельный режим, но Седжин уже знал, что они будут жить, и одно это понимание разрывало его изнутри, такое ошеломляющее облегчение оно приносило с собой. Это было почти физически больно - медленно, но упрямо, вырывать из себя весь этот страх, закристаллизировавшийся и застывший в нем за эти дни, постепенно и неторопливо выдавливать его из себя со слезами, как вытравливают отраву или выскабливают гной из загноившейся раны. Болезненный и неприятный, но необходимый для излечения процесс. Седжин действительно думал, что болезнь не задела его из-за его сверхъестественной сути, но, возможно, он ошибался, и она повлияла на него иначе, совсем не так, как на смертных, однако не менее разрушительно и жестоко.       Но какую бы боль не приносило это осознание, Седжин все равно чувствовал себя счастливым. Таким счастливым, каким никогда прежде не был в своей жизни. Неважно, каким именно образом, но он сделал то, что обязан был сделать – он все же положил конец этой болезни, пусть и не своими силами, пусть и слишком поздно, но все действительно закончилось, и Седжина был счастлив и благодарен. Поначалу это действительно было так.       Кидо пришел за ним спустя две недели, что было на удивление предусмотрительно и обдуманно с его стороны – этого времени Седжину хватило, чтобы немного прийти в себя и восстановить свой истощенный и подорванный магический резерв. За счет близости к Святилищу, пусть и уже не обладающему прежней силой, его магия восполнилась охотнее и быстрее, чем сделала бы это в более естественных условиях и обстоятельствах, и уже спустя недели он был вполне готов к предстоящей авантюре. После того, как он покинул деревню, Седжину было непросто привыкнуть к необходимости экономнее растрачивать свои силы, за десятилетия, проведенные около наполненного чистой магией места, он забыл, насколько быстро может опустошаться резерв волшебника, и это пару раз сыграло с ним не очень хорошую шутку.       Но в последние дни, что ему суждено было прожить в этом некогда таком уютном и умиротворяющем своей отдаленностью от цивилизации и простотой обычаев месте, Седжин не думал о своем будущем или же о том обещании, которое должен был выполнить в качестве оплаты за услуги демона. Так же, как и не думал о том, что именно из-за него демон 6 порядка около двух недель спокойненько разгуливал по их миру, предоставленный сам себе. О некоторых вещах лучше не думать лишний раз, чтобы не заработать себе головной боли и проблем с нервами. К тому же, у Седжина было более чем достаточно других, более насущных хлопот.       Эти дни, проведенные в неотступной тревоге и ожидании, Седжин посвятил заботам о больных и их семьях, которым все еще была необходима его помощь и магия. Люди не могли просто взять и поверить, что эпидемия, умертвившая половину их деревни, просто взяла и отступила за одну ночь. Даже для людей, веривших в магию и силу шаманских обрядов, это было слишком невероятно. К тому же, все еще были те, кому необходимо было дополнительное исцеление и помощь в восстановлении сил, все еще были те, для кого нужно было устроить достойные похороны и те, о ком ему стоило позаботиться, так что у Седжина было много работы, в которую он охотно окунулся с головой, не позволив себе как следует отдохнуть и прийти в себя. Он все еще был нужен этим людям, и, пока это оставалось неизменным, Седжин не мог позволить себе сомкнуть глаз. Все же… он до сих пор чувствовал себя ответственным за этих людей, и после всего случившегося даже больше, чем когда-либо.       Поначалу он чувствовал искреннюю радость, когда видел, как знакомые изможденные и изуродованные болезнью лица с каждым днем приобретают все более и более здоровый румянец, или когда люди, для которых еще пару дней назад копали могилы, самостоятельно встают на ноги. Однако со временем радость уступила место другим ощущениям, не менее сильным и властным по своей природе, ощущениям, которым Седжин не мог дать названия в первые дни. Каждый раз после того, как ему приходилось прослушивать полные жара благодарственные речи или отвечать на вопросы о том, кто был тот странный и пугающий человек, исцеливший всех, что-то внутри Седжина неотвратимо съеживалось и крошилось.       И сначала он не понимал, почему так реагирует. Не понимал, пока одна женщина, которая раньше, еще когда он только поселился на окраине деревни, часто приносила ему лепешки с бобовой начинкой и домашний сыр, изломанным от горя и боли голосом не окликнула его посреди улицы на пятый день после окончания болезни. Ее худое, мертвенно бледное лицо казалось совершенно безжизненным, но Седжин знал, что это впечатление обманчиво, потому что ее красные, с полопавшимися капиллярами глаза горели таким живым негодованием и праведным гневом, что принять ее за мертвую никак было нельзя. Из-за этих глаз и того выражения, с каким они буравили его, Седжину и врезался так отчетливо в память этот разговор.       Глаза этой женщины, смотрящие на него с осуждением и болью, и ее сломанный, хриплый голос даже десятилетия спустя навещали его почти во всех кошмарах, став их неотъемлемым и самым постоянным элементом. Эти же глаза преследовали его в лихорадочном и болезненном огне горячки, которая мучила и медленно убивала его на смертном огне. Эти глаза заставляли его кричать и молить о прощении, когда бред, вызванный проклятием, выворачивал его сознание и разум наизнанку, и грань между реальностью и вымыслом совершенно стиралась для него, когда события прошлого, настоящего и вымышленного смешивались и соединялись воедино, заставляя его видеть то, чего никогда существовало и не происходило. Эти глаза стали его кошмаром и вечным напоминанием о его беспечности. Об обещаниях и надеждах, которые он беспечно раздавал, а затем не смог сдержать и воплотить в жизнь.       Она всего лишь спросила его, почему он не привел это существо раньше. Почему Седжин медлил, если изначально мог сделать это. Почему он не сделал этого тогда, когда стало ясно, что болезнь стремительно распространяется, и у него нет от нее лекарства. Она просто спросила его, почему вся ее семья, почему ее муж, почему ее дети вынуждены были умереть, хотя Седжин знал того, кто мог их спасти. Она спросила его, почему он так долго ждал. И почему он сделал хоть что-то лишь тогда, когда спасать было уже почти что некого.       Она не кричала не него, не обвиняла, но ее слова все равно будто плетью вспарывали его душу, оставляя после себя уродливые и неизлечимые шрамы, о существовании которых Седжин никогда полностью не сможет забыть. Которые никогда не заживут до конца, и время от времени будут давать о себе знать, вырывая его посреди ночи из сна или, наоборот, насылая на него бессонницу и мучая фантомными болями до рассвета в особенно тяжелые дни.       Она не требовала ответов, но ждала их, но Седжина не мог заставить себя произнести их вслух. Потому что все имеющиеся у него ответы звучали как оправдания, которые никому не были нужны. Потому что в этих ответах было слишком много правды, которую Седжин не был готов признать.       Какая-то часть его существа была уверена, что он не выдержит, если произнесет их вслух.       В глубине души он и без того знал это. Знал, что это была его вина. Не сама болезнь, здесь он ничего не мог поделать и не мог предотвратить ее появление, а то, что произошло после нее. Он знал, что не сделал того, что должен был сделать, когда осознал весь масштаб катастрофы, и знал, что спас бы гораздо больше людей, если бы не был… настолько магом.       Ему стоило начать умолять и просить о помощи сразу же после того, как он понял, что его зелья не помогают. Ему стоило наплевать на свою гордость и попытаться связаться с кем-нибудь из волшебников, с кем-нибудь способнее и опытнее него, кто сумел бы справиться со всей этой ситуацией, которая изначально была вне его контроля. Ему не стоило тратить так много времени на бесполезный самообман и продолжать убеждать себя, что он в силах найти решение самостоятельно. Ему нужно было призвать демона еще в тот день, когда первый зараженный умер у него на руках, а он растерянно смотрел в его остекленевшие глаза, не в силах поверить, что не смог то предотвратить.       Ему нужно было сделать хоть что-нибудь из этого.       Однако он был слишком самонадеян, слишком уверен в себе, слишком убежден, что ему не нужна помощь, что он достаточно талантлив, достаточно сообразителен, чтобы справиться своими силами. Он думал, что сможет придумать способ спасти всех, что станет для этих людей спасением, потому что позволил себе забыться и поверить, будто в самом деле является тем, за кого они его принимали десятилетиями.       Всемогущим, мудрым колдуном, знающим ответы на все вопросы.       Только вот это никогда не было правдой.       Седжин был всего лишь испуганным и потерянным юнцом, который сбежал от магического мира, побоявшись, что тот не примет его после того, как он, гордо вскинув голову, бросил обучение у уважаемого всеми волшебника. Обучение, которое он не захотел продолжить, потому что боялся, что от него вновь откажутся, что никто не захочет взять его в ученики, и ему вновь напомнят таким образом о его бесполезности и ненужности. Он сбежал от осуждения и пренебрежения магической общины, в которой никто и никогда не встретил бы его с распростертыми объятиями. Он спрятался в далекой глубинке и обосновался среди простых людей, принявших его посредственные навыки и довольно поверхностные знания за чудо и могущество, только потому что им никогда не доводилось прежде встречать настоящего волшебника, и его уровень уже был для них чем-то запредельным.       А затем Седжин просто позволил себе жить в этом комфортном, безопасном пузыре, где все его уважали, где перед ним благоговели, где его действительно считали особенным. Он позволил себе все это, потому что всегда, в глубине души желал признания. Оно так сильно было необходимо ему, как раз потому что ему прежде постоянно отказывали в нем, и неудивительно что подобное внимание, подобное почтение вскружили ему голову и заставили забыть, что в действительности… он почти ничего не знал о магии.       Его скудных знаний и навыков хватало на то, чтобы решить простые бытовые проблемы этих людей, их хватало, чтобы исцелить простые хвори, а все, что не получалось исцелить магией, прекрасно лечили его зелья и настои. Способностей Седжина было достаточно для подобных вещей, и он позволил себе забыть, что для решения настоящих проблем, проблем, с которыми другой, хорошо обученный и квалифицированный маг справился бы в два счета, их достаточно точно не будет. Он позволил себе забыть об этом, так как Седжину было удобно обманывать самого себя и воображать, будто годы, проведенные в отдаленной, никому не известной деревеньке, смогли чему-то его научить и к чему-то подготовить.       До всего этого кошмара он считал, что в желании получить признание и быть нужным кому-то нет ничего предосудительного. Всем важно, чтобы их ценили, чтобы их любили, все хотят быть полезными и значимыми, и Седжин искренне думал, что, взяв на себя роль местного шамана и целителя, просто восполняет эту базовую потребность. Однако Вселенная очень наглядно показала ему, как сильно он ошибался. Одним жестким и беспощадным ударом под дых она очень быстро отрезвила его, ткнула носом в его собственную беспомощность и необразованность, словно напрудившего на ковер котенка. Она заставила Седжина увидеть, что его нужда в признании, удовлетворенная всеми этими людьми, повторявшими и верившими в его исключительность, переросла в самонадеянность и взрастила в нем гордыню. Гордыню, помешавшую ему верно и объективно оценить ситуацию и собственные силы в тот момент, когда это было важнее всего. И именно это убило тех людей, которые так на него рассчитывали.       В глубине души Седжин отчетливо осознавал все это. И, возможно, в те дни он думал об этом слишком много, раз первое, что ему сказал Кидо, явившись поздним вечером прямиком в его мастерскую вместе с отвратительными въедливым запахом гари и пыли, было:       - Хреново выглядишь, маг. Что, твои смертные питомцы продолжают умирать?       Он произнес это небрежным и равнодушным тоном, ровно таким же, каким в ночь их знакомства отпускал издевательские и пренебрежительные комментарии в адрес жителей деревни и убранства их домов. Тогда Седжин был слишком измотан, чтобы как-либо реагировать на них, однако во время их второй встречи, ему с большим трудом удалось побороть невольно поднявшееся в нем раздражение. Он знал, что рано или поздно демон придет за ним, и он ждал этого с той обреченностью, с которой провинившиеся дети ждут неминуемого и унизительного наказания за свои проступки, однако это не значит, что Седжин не был раздражен сложившейся ситуацией или что он хоть немного смирился с ней. Так что появление демона, бесцеремонно отвлекшего его от приготовления укрепляющего силы зелья, не могло не сказаться на его настроении.       Демон насмешливо ухмыльнулся, скользнув выразительным взглядом по сжавшимся в кулаки рукам Седжина, и принялся нагло осматривать его мастерскую, пренебрежительно хмыкая всякий раз, как взор его цеплялся за очередной самодельный магический артефакт или аккуратно вырезанный из дерева оберег. Все его поделки были слабыми, неумело выполненными, не имели особой магической ценности и не превосходили по уровню работы среднестатистического воспитанника мага. Седжин знал это как никто другой, но открытая глумливая усмешка, искривившая тонкие губы демона все равно задела его гордость, ну или то, что от нее осталось.       За почти два десятка лет Седжин вполне себе неплохо освоил искусство резьбы по дереву и огранки драгоценных и не очень камней, этому его с охотой обучили жители деревни, но тому, как правильно напитывать эти заготовки магией они, конечно же, не могли его научить. В свое время его учитель вообще никак не касался этой части магии, как и других сфер, требующих физической и кропотливой работы, считая, что настоящий волшебник не должен тратить время и силы на подобное мелкое волшебство. Что казалось Седжину одним из самых странных и нелогичных заскоков его наставника. Все же маги постоянно использовали различные обереги, магические камни и артефакты, это буквально были одни из основных предметов в их вспомогательном арсенале, и у каждого мага имелась собственная коллекция этих вещей в их личных хранилищах и кабинетах. Если волшебник не умел создавать их самостоятельно, ему приходилось выкладывать довольно большие суммы, чтобы пополнить постоянно убывающие запасы. Это было жутко непрактично и неэкономно, зато так маг мог наглядно показать всему магическому миру, что он может себе позволить такие траты и что он выше всей этой мелкой возни с амулетами и оберегами.       И, возможно, сам Ким Квансу и был действительно выше подобного, но вот его ученик жил буквально посреди леса в маленькой человеческой деревушке за тысячи миль от тех мест, где могли бы водиться другие маги. Так что у Седжина не было иного выбора, кроме как самостоятельно учиться создавать все эти предметы по тем древним и малопонятным книгам, что он вынес из поместья учителя. Поэтому в глубине души Седжин вроде как гордился тем, что у него получилось хотя бы в минимальной степени, но освоить этот навык самостоятельно, однако взгляд демона мгновенно напомнил Седжину о реальном уровне его навыков, и это напоминание не было особо приятным.       - Полагаю, в вашем мире нет такого понятия, как «манеры», Кидо-ши, но в нашем появление посреди чужой мастерской можно расценивать как нападение, - стягивая с себя запачканный травяным соком рабочий фартук и откидывая его в сторону, процедил Седжин. Он старался напускными раздражением и негодованием замаскировать нервозность и тревогу, что охватили его в одно мгновение, стоило только его магии в ответ на появление постороннего на его территории встрепенуться и встревоженными разрядами тока пробежать по венами.       Демон пренебрежительно махнул рукой в ответ и даже фыркнул, показывая, насколько он равнодушен к тому, что жители чужого ему мира называли нормами приличия.       - У тебя нет ничего такого, ради чего стоило бы на тебя нападать, так что можешь расслабиться, маг.       - Мне всегда говорили, что из-за моей бездарности я ничего не добьюсь в жизни, но кто знал, что именно благодаря ей, демонам я буду неинтересен, - изображая задумчивость, протянул Седжин, после чего криво и немного горько усмехнулся и покачал головой, находя этот парадокс действительно до нелепого забавным. Получается, что для магов, что для демонов он не представляет никакого интереса. - Спасибо, что просветил меня, Кидо-ши, теперь я чувствую себя гораздо лучше. И почему все говорят, что вы, демоны, такие неприятные создания?       Он не смог сдержаться и невольно раскатисто рассмеялся, когда увидел, как комично скривилось лицо демона от недовольства и почти что возмущения после этих слов. Он явно не прогадал, когда решил, что благодарность от мага вызовет у Кидо отвращение. Седжин почувствовал себя отчасти отомщенным за низкую оценку его навыков создания артефактов, когда увидел хмурый взгляд мужчины.       - У тебя точно что-то не то с головой, парниша, - покачал головой демон и покосился на юного волшебника с некоторым недоверчивым пренебрежением, почти гадливостью. Так обычно смотрят на сомнительных и психически неуравновешенных личностей, насколько Седжину известно.       - В самом деле? А я думал, что мне идет эта прическа… - Седжин притворно расстроено выдохнул и даже грустно повесил голову для большего драматизма. Ему с трудом удалось сдержать рвущиеся из него немного истерические смешки, пока демон озадаченно и непонимающе молчал, явно не зная, как именно реагировать на что-то подобное. Седжин решил закрепить эффект и еще немного потянуть таким образом время. Потому что он не хотел делать то, что должен был сделать, но так как не было никакой возможности избежать этого, он решил поступить так, как поступает в подобных ситуациях любой взрослый и сознательный человек – тянуть до последнего, - Кидо-ши, знаешь, как демон показывает свое недовольство? - нарочито бодро проговорил Седжин, заставляя взмахом руки потухнуть огонь под небольшим котелком, где выразительно побулькивало его зелье. Он не мог допустить, чтобы оно переварилось, хотя и не верил, что теперь вообще сможет его доварить. Демон непонимающе нахмурился, совершенно сбитый с толку его словами. Седжину потребовалась вся его выдержка, чтобы не засмеяться. – ДЕМОНстративно.       Выражение лица демона стало еще озадаченнее, что заставило Седжина довольно хохотнуть и мысленно поздравить самого себя. Наверняка, не каждый маг может похвастаться тем, что сумел поставить в тупик представителя другого мира с помощью неумелого каламбура, и пусть Кидо явно не оценил его шутки, Седжина веселил один лишь факт, что он ненадолго выбил это существо из колеи.       - Кажется, теперь я понимаю, почему ты, маг, живешь в этой убогой лачуге посреди леса и людского сброда. Ты просто настолько чокнутый, что остальные маги сослали тебя ко всем демонам, - спустя несколько мгновений проговорил Кидо, все еще немного недоверчиво покачивая головой и подозрительно косясь на него.       Седжин почувствовал, как непроизвольно дернулись уголки его губ и поспешно поджал губы, стараясь не показывать так уж явно свое раздражение. Отчего-то он был более чем уверен, что конкретно в данный момент Кидо просто говорил, что в действительности думал, а не пытался намеренно ему нагрубить и задеть, и это раздражало и злило только больше на самом деле.       - Что-то мне подсказывает, что компания людей куда приятнее любого демонического сброда, - холодно ответил он, на что Кидо лишь многозначительно фыркнул.       - Раз ты так считаешь, значит, ты еще мало что знаешь о людях, маг, - снисходительно кинул он, а затем небрежно взмахнул рукой, обрывая готовые сорваться с губ Седжина возражения на полузвуке. – Я пришел сюда не ради светских бесед. Тебе пора выполнить свою часть сделки, так что брось заговаривать мне зубы, пацан.       В темных демонических глазах на секунду мелькнул какой-то рыжеватый огонек, окрасивший их в ярко-ореховый цвет, но это было настолько короткое мгновение, что Седжину невольно подумалось, что он либо вообразил себе эти метаморфозы, либо же неровный ответ от пламени в его камине так причудливо отразился в чужих радужках. Но что бы это ни было, иллюзия или игра света, Седжин вопреки желанию почувствовал, как осознание безнадежности его положения ледяной лапищей сжало его душу, распространяя холод по всему его телу и заставляя содрогнуться. Еще немного и Седжин ощутимо поежился бы. Некрасивая, цвета застарелой ржавчины метка сделки на его запястье настойчиво и почти что злорадно жгла кожу чужой магией, и Седжин бездумно, по уже сложившейся у него за последние две недели привычке, растер ее в бесполезной попытке унять неприятный зуд.       - Да. Возможно, лучше покончить с этим как можно скорее, - с трудом выдохнув воздух из легких, проговорил Седжин.       Эти слова царапали ему глотку, и он едва ли не поморщился, когда услышал их, но в конце концов Седжину действительно предстояло завершить свою часть сделки, хотел он того или нет. Он не был достаточно силен, чтобы нарушение магических обязательств не принесло ему смертельных последствий, поэтому не мог увильнуть. Он отлично знал это, но ему все равно пришлось приложить некоторые усилия, чтобы заставить свои ноги двигаться.       Его чувства к наставнику всегда были… сложными. Это всегда была какая-то странная гремучая смесь из разных эмоций и ощущений. Детская благодарность и благоговение, надежда на любовь и защиту в ней тесно переплетались с острым разочарованием, глухой обидой и сознанием несправедливости и незаслуженности того равнодушия и пренебрежения, какими он был награжден. В этом противоречивом клубке эмоций безотчетное уважение соседствовало с откровенным презрением и почти что жалостью, а ставший привычкой страх выжигался так и не утихшим за прошедшие десятилетия гневом и непониманием.       Этот человек годами вбивал Седжину в голову мысль, что он ничтожество, из-за этого человека и его безответственности Седжин не получил тех навыков, которые должен был получить и в итоге не стал тем, кем должен был стать. Никто в магическом мире не удивился бы, если бы Седжин ненавидел его, многие на его месте ненавидели бы. Он знал, что маги убивали других магов и за меньшее, даже несмотря на то, что это не приветствовалось в их среде и убийство собрата откровенно порицалось и осуждалось. Однако сам Седжин не был уверен, что когда-либо в действительности желал своему учителю смерти.       Седжин не признавал этого вслух, но… то, как именно его наставник поступил с ним, действительно причинило ему боль. Не потому что он был очень уж привязан к этому человеку, просто… кроме Ким Квансу у Седжина никого в этом мире и не было, а после того, что он сделал, не осталось даже его. Они не были семьей и не смогли бы никогда ею стать, однако… Седжину было всего двадцать, и он ничего не знал о мире, по магическим меркам он был не более чем ребенком, а его учитель и глазом не моргнув вышвырнул его из своего дома на произвол судьбы. И Седжин не мог ему этого простить.       Не мог простить разбитых вдребезги детских и наивных надежд на дом и внимание, не мог простить холода и равнодушия, с которыми ему годами пришлось жить бок о бок в том темном и пустом поместье, не мог простить своему учителю халатности в выполнении его обязанностей наставника. Он многое не мог простить Ким Квансу, однако эту обиду никак нельзя было приравнять к ненависти или чему-то настолько же сильному и гнетущему по своей силе.       Так что Седжин не желал своему наставнику смерти. Никогда, даже в минуты самого глубокого отчаяния он не желал этого. И поэтому он не хотел, действительно не хотел открывать этому демону путь в поместье старого волшебника. Его наставник не был хорошим человеком, и он сделал мало хорошего для Седжина и, скорее всего, много плохого для других людей в разные моменты своей жизни, но даже это не было в глазах Седжина достаточно весомым поводом для подобного предательства. У Седжина была причина сделать то, что ему придется сделать, и он сам считал ее более чем веской, но он сомневался, что его учитель будет интересоваться его мотивами или искать ему оправдания. И это означало лишь одно – как бы ни завершился этот вечер, к каким бы последствиям ни привел Седжина его поступок, сегодня он наживет себе очень и очень опасного врага, который, скорее всего, не будет мучиться теми угрызениями совести, что уже заранее грызли Седжина.       - Неужели сегодня ты не спросишь, что именно мне нужно в доме твоего учителя? – изображая изумление, спросил демон, неожиданно вновь возобновляя диалог, который затих на некоторое время, пока Седжин поспешно собирался, попутно прикидывая, что именно ему может понадобиться на подобной миссии. Он никогда прежде не участвовал в импровизированном ограблении, так что был немного растерян.       Спутанные пряди, как и в прошлую их встречу, беспорядочными нитями обрамляли худое лицо демона, на котором мелькало какое-то отталкивающее, хищное выражение. Седжин зябко повел плечами, стараясь сосредоточиться на сборах и не смотреть на демона. Он действительно не хотел видеть это мерзопакостное удовлетворение в чужих нечеловеческих зрачках, и доставлять демону еще больше удовольствия, позволяя видеть свое смятение.       - Может, ты прав, Кидо-ши. Может, чем меньше я знаю, тем лучше, - Седжин попытался изобразить невозмутимость и спокойствие, но ухмылка Кидо стала лишь шире, и он глумливо прищурился в ответ на его слабые потуги в актерство.       - О, снятие с себя ответственности, - отчего-то широко усмехнулся демон. Глухой смешок без примеси реального веселья в голосе сорвался с его губ и неприятным эхом прокатился по скромной мастерской. – Вот теперь, ты гораздо больше напоминаешь настоящего мага.       Седжин поморщился и отвел взгляд в сторону, услышав подобную характеристику из уст этого существа, которая определенно не могла быть хвалебной. Демон насмешливо и презрительно рассмеялся лающим и отрывистым смехом, который неприятно резанул слух Седжина. Он всю жизнь стремился к этому званию, он всегда хотел быть «настоящим» магом, но в эту самую минуту подобная характеристика, да еще и из уст демона ощущалась как особенно противное оскорбление, которое выплевывают презрительно сквозь зубы. Потому что Седжин не хотел быть одним из тех магов, кого принято было называть настоящими. Он не хотел быть таким человеком, и, судя по выражению лица Кидо, тот отлично понял это, и теперь наслаждался тем, что заставлял Седжина делать как то, что частенько делают настоящие маги и что сам Седжин, определенно, ненавидел всей душой. Все же этот демон явно ненавидел магов, причем абсолютно любых.        - Давай уже покончим с этим, Кидо-ши, - раздраженно, злясь на самого себя, на собственную реакцию, на демона и на обстоятельства, вынуждающие его забираться в чужие поместья, процедил Седжин. – У меня много дел, я не могу потратить на это весь день.       - Понимаю, кража реликвии у собственного наставника не настолько важное занятие, чтобы откладывать ради него все свои дела, - с наигранным пониманием кивнул демон и глухо хмыкнул, когда Седжин на это лишь крепче сжал руки в кулаки и отвернулся.       Щелчком пальцев Седжин материализовал себе небольшой мешочек, в который поспешно и нервно скинул несколько бутыльков тонизирующего зелья, стоявших на полках им собственноручно грубо сколоченного стеллажа. Седжин понимал, что ему необходимо будет много дополнительных сил, чтобы распутать хитросплетенье чар наставника, поэтому следом за зельями он закинул в мешок парочку оберегов и несколько маленьких кристаллов, наполненных магией Святилища, последние, что у него остались в запасах, и, крепко завязав горловину, повесил свою нехитрую поклажу на пояс.       Он окинул быстрым и внимательным взглядом свою мастерскую, какая-то часть его существа, более дальновидная и мудрая уже шептала ему, что сегодня он видит это место в последний раз, но Седжин не хотел ей верить, очень не хотел. Он любил это место, любил этот дом, эту деревню и людей, живущих в ней. Он не хотел уходить. Седжин не хотел этого, но также он понимал, что в жизни приходиться делать очень много вещей, которые делать совершенно не хочется.       Печально вздохнув и оглядев напоследок свой рабочий стол с медным котелком, полным бурой жидкости, и с оставленным не до конца нашинкованным корнем белладонны на разделочной доске, Седжин выжидающе посмотрел на демона, всем видом давая понять, что готов к путешествию. Кидо рвано и как всегда неискренне усмехнулся и без предупреждения вцепился в его плечо, чтобы уже через секунду втянуть волшебника в то, что, как выяснил Седжин впоследствии, являлось демоническим перемещением. Такой способ преодоления пространства оказался гораздо быстрее того, что использовали маги, однако Седжин мысленно пообещал себе, что никогда в жизни больше не будет пользоваться услугами демона в этом плане и обойдет как-нибудь привычными ему порталами. Было бы очень мягким преуменьшением сказать, что ему не понравилось.       Почувствовав, наконец, под ногами твердую почву вместо непонятного густого, похожего на вязкий кисель варева, засасывающего в себя, словно болотные пучины, в котором он пробыл растянувшиеся на десятки минут мгновения, Седжин едва не рухнул на колени, но сдержался и его просто вырвало. Краем сознания он отметил, что демон, чья рука грубо и до боли стискивала его плечо до этого момента, громко и цветисто выругался на каком-то неизвестном Седжину наречии и отскочил от него, как ошпаренный. Седжин бы обязательно про себя позлорадствовал, но необходимость прочистить желудок и восстановить сбившиеся из-за смявшихся и сжавшихся от нехватки кислорода, словно скомканный бумажный пакетик, легких дыхание отвлекла его от столь важной задачи. Седжин не зафиксировал, сколько времени у него ушло на то, чтобы прийти в себя, но похоже довольно много, раз демон рядом с ним уже начал нетерпеливо фыркать и наворачивать раздраженные круги вокруг.       - Это серьезно было твое первое перемещение? – недоверчиво спросил мужчина, когда Седжин все-таки сумел откашляться и принять вертикальное положение. Волшебник быстро вытер рот тыльной стороной ладони и с трудом выдохнул. Подкатившая желчь жгла горло огнем, и хоть его собственная магия заботливо обвивала его руки и плечи, утешая, Седжину все же потребовалось несколько секунд, чтобы как следует проморгаться. – Как ты вообще смог меня вызвать? У тебя не должно было хватить на подобное силенок.       Седжин неопределенно пожал плечами, не имея никакого желания тратить силы на ответ, и вместо него поспешно огляделся вокруг. В лицо ему тут же ударил знакомый неприветливый, соленый морской воздух, а уши наполнил громогласный возглас яростно ревущих волн, что всей своей массой, так же как и всегда, наваливались на скалы в попытках обрушить и раздавить их. Они делали это, наверняка, уже несколько столетий и их нескончаемая и непримиримая борьба, определенно, была той неименной постоянной, что удерживали этот хаотичный порой мир от забвения. Этот звук, каким бы громким и ошеломляющим он ни был, как бы далек от спокойствия и умиротворения ни казался, каким-то образом мгновенно заставил пульс Седжина выровняться. В детстве он очень боялся этого рева, у него закладывало от него уши, и он содрогался всякий раз, когда во время непогоды бушующие волны особенно неистово врезались в камень под ним, заставляя полы в его спальне тревожно содрогаться. Но сейчас, спустя столько лет, этот звук показался почти что родным, и это одновременно и смутило Седжина и заставило его почувствовать нечто похожее на ностальгическое тепло в глубине души. Может быть, по-своему, но он был привязан к этому месту? Седжин не позволил себе слишком долго думать над этим, боясь того, куда эти мысли могли бы его завести.       Он знал, что они материализовались почти что у самого порога резиденции его наставника, знал это, даже несмотря на то, что в сумраке позднего вечера не мог четко разглядеть окрестности. Это и не было нужно. Он чувствовал знакомую холодную магию в воздухе, сплетенную с морской солью и ледяными порывами ветра, различал темнеющие вдали, в противоположной от мрачного поместья стороне, верхушки деревьев, которые, как он отлично помнил, окаймляют густую чащобу. Годы назад ему пришлось пройти через нее, не имея ни карты, ни иных ориентиров, чтобы спуститься в ближайшую деревню. Он слишком хорошо помнил это место, чтобы не узнать его мгновенно.       Седжин резко обернулся, но даже несмотря на то, что он морально готовил себя к этому, все равно не смог сдержать сдавленного вздоха, что все же сорвался с его губ, когда перед глазами его престал темнеющий в окружающей полутьме, но подсвеченный блеклым светом наполовину скрытой облаками луны силуэт поместья. Похоже, изначально Ким Квансу собирался соорудить для себя что-то вроде замка, однако по каким-то причинам будто бы передумал на полпути, поэтому нижняя часть его обиталища казалась внушительной и массивной, возведенной из крупных каменных глыб и плит в стиле старинных средневековых сооружений, а вот верхняя представляла собой странное нагромождение деревянных балок и колонн с балкончиками и террасами, непонятно зачем пристроенных к дому. Седжин никогда не видел, чтобы его наставник пользовался ими, и ему самому не нравилось с высоты наблюдать за бушующим под его ногами морем, что так безрассудно и неистово набрасывалось на скалу, на котором и стоял этот странный дом. Это зрелище никогда не приносило Седжину успокоение, а наоборот лишь тревожило, особенно в детстве. Когда ему было десять, он пообещал себе, что если однажды обзаведется собственным жильем, то будет жить в горах, подальше от моря с его бушующими страстями и бесконечной борьбой. Ему нравилось море, но не в той его беснующейся ипостаси, что была так любима его наставником.       Седжин мысленно готовил себя к столкновению с прошлым, но все равно… это было очень странно – увидеть это место вновь. Он почувствовал, как его магия утешающе обвила его легкие и плечи своим теплом, словно пытаясь избавить от всех воспоминаний, что мгновенно ожили и воспрянули в его голове, стоило ему только увидеть это поместье, которое, как он думал, уже не имело над ним той власти, что зовется многими ностальгией. Он думал, что повзрослел и не носит в себе больше всей той обиды и того разочарования, что заставили его раньше срока покинуть это место. Он думал, что все эти противоречивые чувства, которые годами сжимали его грудь, пока он жил здесь, притупились и потеряли свои краски. Думал, что он стал достаточно зрелым, чтобы не испытывать больше давящего одиночества при взгляде на это нелюдимое и неприветливое поместье, которое так же, как и его хозяин, всем своим видом кричало о том, чтобы от него держались подальше.       Однако Седжин в очередной раз убедился – он нисколько не изменился, не повзрослел и не помудрел. Он все тот же никчемный мальчишка с раненым и искалеченным самолюбием и заниженной самооценкой, а это место все так же не принимает его, и ему почему-то больно от этого. Это больно, хотя… какая ему собственно разница и зачем ему вообще нужно одобрение этого дома и его черствого хозяина, спустя столько лет, когда он уже самостоятельный и взрослый человек? Какой в этом смысл сейчас, и почему это все еще важно для какой-то части его существа, даже после того, как он полностью разочаровался в своем учителе?       Такие вещи нельзя объяснить, или же Седжин не готов был объяснять их для себя, так что он решил даже не пытаться это сделать, и вместо этого заняться тем, ради чего он спустя десятилетия и явился в место, которое обещал никогда больше не навещать. Он в несколько широких шагов преодолел то небольшое расстояние, что отделяло его от заросшей дорожки, ведущей к дому, и вплотную подошел к едва видимому в темноте защитному полю, переливающемуся в серебристом лунном свете различными оттенками синего и лазурного. Магия его наставника всегда была красива, и в детстве она завораживала Седжина, а его собственные салатовые ленты казались особенно несуразными на ее фоне. Однако со временем Седжин понял, что в магии его учителя было больше показной зрелищности, чем эффективности, и перестал пытаться подражать его манере колдовать. И когда он перестал это делать, его магия, словно почувствовав себя свободнее, начала слушаться его гораздо лучше и охотнее. Будто бы… до того момента ее оскорбляло и обижало отношение ее непутевого хозяина к ней.       Седжин дал своей магии коснуться синеватого поля и на пробу прощупать вплетенные в него заклинания. Он невольно хмыкнул и покачал головой, уловив все те же хорошо знакомые ему чары, что он десятки лет назад распутывал сотни и сотни раз, пока не приучился развязывать их едва ли не автоматически. Его бывший наставник даже не посчитал нужным поменять алгоритм их вплетения. И хотя Седжин никогда прежде не пытался снять внешнюю защиту с поместья и, впервые наскоро прощупав ее, сразу же понял, что она была гораздо сложнее тех полей, что Ким Квансу использовал, закрывая отдельные помещения в своем доме, основная модель ее создания не сильно отличалась. Очень неблагоразумно с точки зрения опытного мага не только ставить везде почти одинаковую защиту, но и не обновлять ее на протяжении десятилетий. Седжин знал, что его наставник никогда не отличался изобретательностью и всегда страдал от чрезмерно завышенного самомнения, но даже для него это слишком самоуверенно.       - Ну, так что, маг, сможешь впустить меня в этот миленький домик?       Седжин вздрогнул от неожиданности, когда нетерпеливый голос демона раздался у самого его уха, и, чуть поморщившись, сделал пару шагов в сторону. Он настолько давно не соприкасался с чужой магией, что увлекшись, успел совершенно забыть о том, зачем пожаловал в это место.       Неровный свет луны освещал только половину лица демона и его нетерпеливо горящие глаза, в которых явно читалась немая угроза и настойчивое требование не терять времени. Даже если бы у Седжина и было намерение каким-либо образом обмануть демона или отказаться от выполнения своей части сделки, в это мгновение оно бы точно улетучилось. Кидо казался развязным и не очень-то серьезным и организованным существом, но в ту самую секунду, слушая грохот разбивающихся об скалы волн и глядя в абсолютно черные зрачки демона, Седжин как никогда отчетливо осознавал, что это существо не стало бы демоном 6 порядка, если бы не было по-настоящему опасно. Кому попало такие высокие ранги не присуждают. Седжин понятия не имел, как именно у демонов это работает, как устанавливается их иерархия, но был более чем уверен, что, в отличие от порядков, заведенных в магической общине, сила в этом плане у них имеет определяющее значение.       - Да. Просто… мне нужно будет немного времени, - немного хрипло произнес Седжин, отводя взгляд и старательно сосредотачиваясь на поле и чарах, переливающихся внутри него. Острый и пронзительный взгляд демона очень нервировал, и заставлял магию в нем ощетиниваться, защищаясь.       - Ты жил здесь и тебе все равно нужно время, чтобы снять защиту? – демон с издевкой фыркнул, но Седжин прекрасно уловил агрессивные и недовольные нотки в этой фразе и постарался сделать все, чтобы скрыть ледяные мурашки, пробежавшие по его предплечьям. – Работай быстрее, мы же не хотим, чтобы старик вернулся и помешал нам? Нам ведь не нужны никакие неожиданности, верно? – тон его стал елейным, сладким до тошноты, но Седжин почувствовал, как его в буквальном смысле затошнило от этой незавуалированной угрозы.       Однако он нашел в себе силы согласно кивнуть и поспешно уселся перед барьером прямо на землю, он отлично понимал, что он здесь надолго, а значит лучше устроиться поудобнее. Скрестив ноги и немного поерзав на месте, он принялся тщательно рассматривать видимые только его внутреннему зрению нити чар и образуемые ими витиеватые узоры. Весь процесс должен был занять у него порядочно времени, все же это защитное поле куполом накрывало все поместье и примыкающие к нему земли, и как бы Седжин ни был привычен к распутыванию защиты наставника, настолько большое поле требовало много магии и кропотливой работы. Он снял с пояса свой мешочек с запасами и аккуратно положил его перед собой, чтобы в любой момент иметь возможность пополнить силы, медленно выдохнул, стараясь успокоить и себя и тревожно вибрирующую в нем магию, зелеными браслетами обвившую его запястья, и осторожно прикоснулся к синеющему заграждению. Судя по словам демона и его собственным ощущениям, хозяина поместья сейчас действительно не было дома, и это приносило хоть какое-то, но облегчение. Седжин не хотел встречаться со своим бывшим наставником, особенно при таких обстоятельствах.

***

      Это заняло почти двадцать минут. Для мага его уровня развития и знаний – это рекордно короткий срок, однако это не мешало Кидо то и дело подгонять его и нетерпеливо фыркать и покрикивать, мешая как следует сконцентрироваться. Не то чтобы Седжин ожидал от демона терпения, однако то, что ему приходилось работать в подобных неблагоприятных условиях с чарами, которые могли сдетонировать при любом неосторожном движении, немного нервировало и напрягало его.       Когда защитное поле, стоило ему только найти нужную нить заклинания и потянуть за нее, наконец-то, осыпалось ему на колени возмущенными синими искрами, когда оно развеялось буквально у Седжина на глазах, он с трудом сглотнул тяжелый ком в горле и спешно спрятал дрожащие мелкой дрожью руки в карманы своего потрепанного плаща, слишком тонкого, чтобы защитить его от безжалостного и агрессивного пропитанного морской солью ветра. Его собственная магия слабо и устало тлела под кожей, ослабевшая после всех этих муторных манипуляций, но все еще настороженно и тревожно вибрирующая. Седжин чувствовал себя выжатым, от резкой и обильной потери сил у него немного кружилась голова, но к собственному удивлению он был доволен. Он сделал это, действительно сделал. Он развеял защиту, созданную его наставником. Ким Квансу был уверен, что он ни на что не годен, но будь это правдой, сумел бы Седжин провернуть что-то подобное? Даже этому упрямому и закостенелому в своих убеждениях волшебнику придется признать, что на кое-что Седжин более чем способен. Например, на взлом и на предательство.       Седжин криво усмехнулся и подумал про себя, что теперь-то они в расчете. Он не планировал сводить с Ким Квансу счеты, но в то самое мгновение эта мысль сама собой мелькнула в его голове и оставила после себя какое-то странное гадкое послевкусие. Будто она была чем-то чужеродным и не принадлежащим ему, навеянным усталостью и напряжением последних недель. И, может быть, совсем немного общением с демоном.       - Ну, наконец-то! – воскликнул Кидо, подпрыгивая на ноги и небрежно отряхивая штаны от налипшей на них грязи и пыли. За пару минут до этого он последовал примеру Седжина и устроился прямо на земле, чтобы со скучающим видом выводить на ней палочкой какие-то символы на неизвестном Седжину языке. Седжин был, честно говоря, рад, что демон хотя бы на время, но заткнулся, что позволило ему хоть немного сосредоточиться. Дело пошло заметно быстрее, когда Седжину, помимо грохота морских волн, ничего больше не мешало. – Если бы знал, что это займет так много времени, просто снес бы этот дом к демоновой матери.       Седжин устало качнул головой и, не глядя, на ощупь потянулся за одним из своих пузырьков с тонизирующим зельем. С неохотой, но он мысленно отдал своему наставнику должное, это поле забрало у него порядочно сил и пару раз он был близок к тому, чтобы ненароком активировать защиту, так что теперь Седжин чувствовал не просто измотанным, но и постаревшим на пару десятков лет. Он отлично видел, какие заклинания были вплетены в это поле, и слишком хорошо понимал, что случилось бы, сработай они все одновременно. Что, определенно, произошло бы, будь он менее осторожен. Защита его учителя пусть и не была очень уж сильна, но из-за своей намеренной заковыристости требовала много сосредоточенности и усилий при обезвреживании, а также много, очень много терпения. Если бы Седжин не вывел самостоятельно в свое время более чем рабочий алгоритм по работе с полями наставника, ему было бы очень и очень непросто сейчас.       - Я был бы очень даже за, если бы ты, Кидо-ши, так и поступил, - проговорил он и залпом выпил зелье, которое заставило его скривиться, потому что кислотой обожгло ему горло и как-то разом напомнило его желудку, что он вообще-то ел последний раз, Вселенная знает, сколько дней назад.       - Ох, а мне-то казалось ты отлично проводишь время, помогая мне обнести своего наставника, поэтому так долго копаешься, - издевательски протянул демон. Он резко и неприятно рассмеялся, запрокинув голову, когда увидел, как Седжин напряженно поджал губы в ответ и крепко сжал руки в кулаки. Седжин поспешно подобрался и мысленно выругался, видимо, демоны очень даже хорошо могли видеть в темноте в отличие от людей. – Ладно уж, пошли, у тебя впереди еще много работы. Тебе нужно будет обезвредить магические ловушки, которыми, наверняка, утыкана вся эта махина и снять защиту с сокровищницы старого придурка. Погнали, нечего прохлаждаться, - и, не дожидаясь реакции Седжина, он одним порывистым и не особо аккуратным движением поднял мага на ноги, сильно дернув его за руку и попутно едва ли не вывернув ее из сустава.       Седжин поморщился и сдавленно зашипел от боли, однако демон даже и не подумал обратить на это внимание и просто потащил его за собой, почти что волоча по темной, неухоженной и изрядно заросшей тропинке, которая вела к нагоняющему какое-то затаенное беспокойство и стойкое ощущение неуюта одним своим видом поместью. Его силуэт, чернеющий на фоне темного, заволоченного тяжелыми, сизыми облаками неба, только способствовал обострению этого ощущения.        В сгущающихся сумерках это величественное и одновременно совершенно несуразное строение даже сильнее обычного походило на обитель злого и беспощадного колдуна из человеческих древних сказок, которыми обычно заботливые родители пугали маленьких детей. От осознания, что именно в таком месте Седжин провел свои подростковые годы, магу стало не по себе. Ребенок не должен был жить в таком месте, и уж тем более ему не стоило оставаться в нем одному на долгие дни, перетекающие в недели и даже месяцы. Это было неправильно и даже… в какой-то мере жестоко. Когда он был ребенком, Седжину это не приходило в голову, он и понятия не имел, насколько это было нездорово.       Над входной дверью ему тоже пришлось поколдовать, причем не менее дотошно, чем с защитным полем вокруг дома. Хоть это и заняло гораздо меньше времени, охранные чары на многочисленных засовах были сплетены не менее тщательно и скрупулезно, и Седжину пришлось опрокинуть еще один пузырек тонизирующего, чтобы устоять на ногах и восстановить четкость зрения после того, как переплетение чар рассыпалось у него в руках. Защита Ким Квансу оказалась более заковыристой, чем он ожидал.       Когда парадная дверь, неодобрительно и недовольно заскрипев, все же открылась перед ними, демон, уже начавший нетерпеливо постукивать ногой, грубо потащил мага по темному, неосвещенному коридору, ведущему в широкий и не менее темный холл, не дав Седжину оглядеться или просто собраться с духом, перед тем, как переступить порог дома. Возможно, демон почувствовал, что он начал колебаться, разглядев очертания знакомых предметов на тех местах, на которых он и ожидал их увидеть. А, может, Кидо просто не отличался особым терпением, что, по мнению Седжина, было куда более вероятно.       Так что Седжин успел лишь быстро обвести взглядом каменные стены, такие же холодные на вид, какими они ему и запомнились, и мельком разглядеть хорошо знакомые ему старинные портреты с выдающими волшебниками прошлого, которые в детстве до чертиков пугали его. Всякий раз, как он проходил мимо них, тяжелые и суровые взгляды запечатленных на них и уже давно почивших людей впивались в него, словно острые иглы, заставляя содрогнуться и ежиться. Эти помпезно и нарядно одетые волшебники, будто бы постоянно осуждали его, поэтому Седжин старался прошмыгнуть мимо них так быстро, как только мог, и даже сейчас, годы спустя, он едва подавил рефлекторно возникшее в нем желание передернуть плечами в попытке скинуть с плеч студеный холод, которым наполнили его эти осуждающие и ледяные взоры неживых глаз.       Затем они с демоном оказались в на удивление скудно, почти что аскетично обставленном холле, особое внимание в нем привлекала лишь широкая парадная лестница, ведущая на второй этаж, будто в противовес первому заставленный дорогими скульптурами и завешенный огромными картинами с изображениями различных пейзажей и пасторальных просторов. Второй этаж его учитель использовал в качестве своеобразной галереи, по которой водил своих редких посетителей, там же располагалась внушительная, но совсем необитаемая библиотека и просторные, кричаще роскошные залы, что никогда не использовались по назначению. При Седжине они ни разу даже не открывались.       Седжин не успел как следует погрузиться в свои воспоминания, потому что в следующее мгновение демон уже потянул его в сторону криво освещенной луной лестницы. Поняв, куда его ведут, Седжин резко уперся пятками в кроваво-красный ковер (Седжин знал, что он именно такого цвета, хотя в сумерках разглядеть это было невозможно), заставив Кидо остановиться и с нескрываемым раздражением посмотреть на себя.       - И какого черта ты делаешь, маг? - прорычал он, яростно сверкая своими демоническими глазами, зрачки в которых стали полностью вертикальными. Лунный свет, под которым он стоял, занеся одну ногой над ступенью, отлично помогал рассмотреть его лицо. Седжину понадобилась вся его выдержка, чтобы не вздрогнуть под этим подавляющим взором.       - Ты идешь не в ту сторону. Его хранилище в подвале, - проглатывая противное и неприятное ощущение, поднявшееся откуда-то из его живота, проговорил Седжин. Кажется, он более чем отчетливо начал понимать, почему его коллеги-маги так презирают выходцев из другого измерения. Было что-то в этих существах такое, что заставляло считаться даже с самым слабым из них. А волшебники привыкли считаться только с себе подобными.       Голос демона глухо отражался от холодных стен, весь дом казался одновременно и таким знакомым и настороженно замершим, выжидающим и притаившимся. Словно он не знал, чего ему ждать от своих незваных гостей, и этот неприветливый и холодный прием действовал на Седжина удручающе. Будто бы даже дом понимал, что ничем хорошим их визит не кончится. Будто даже он осознавал, что Седжин просто не мог вернуться сюда по своей воле. Будто даже это неодушевленное, но пропитанное магией его наставника место с презрением и недовольством наблюдало за ним, переняв отношение своего владельца к его беспутному ученику.       - О,- слегка удивленно протянул Кидо, оглядываясь вокруг. Мгновение спустя он криво хмыкнул и покачал головой. – Ох, какой же на редкость честный малый мне достался в помощники. Этот старый хрен похоже тот еще фрукт, раз его собственный ученик так его ненавидит, что едва ли не за ручку ведет меня, большого, страшного демона, к хранилищу учителя.       - Я просто хочу, чтобы это все побыстрее закончилось, - нахмурившись, бросил Седжин и, вырвав руку, спешно направился в нужную им сторону, к двери под лестницей, что вела в запутанные лабиринты подвальных помещений.       У его наставника, конечно же, были свои катакомбы, как и у каждого уважающего себя владельца средневекового замка. Возможно, только ради них он изначально и прельстился мыслью построить именно его. По итогу, конечно же, получился вовсе не замок, и к средневековью это странное сооружение не имело никакого отношения, но Ким Квансу это явно не сильно волновало при строительстве его нелепого жилища.       Седжин был уверен, что воспоминания и ностальгические чувства с большей силой захлестнут его, как только он переступит порог этого дома, однако этого не произошло. Он ничего такого особенного не почувствовал, кроме разве что слишком хорошо знакомого ему ощущения легкого удушья, будто что-то невидимое сдавило ему легкие изнутри, мешая дышать полной грудью. Это ощущение всегда преследовало его в стенах этого дома, и теперь оно вновь навалилось на него, подминая под себя, однако ничего более существенного и будоражащего душу по отношению к этому месту он в себе так и нашел.       Может, из-за того, что он был так сильно напряжен и сосредоточен на высматривании и обезвреживании множества магических ловушек, что то и дело попадались им на пути, а может, ему просто нечего было вспоминать. Может, в этом доме вообще не было ничего такого, что его сознание могло бы захотеть лелеять и помнить. Может быть, годы проведенные в этих серых и равнодушных стенах были наполнены лишь одиночеством и холодом, поэтому он и не почувствовал ничего схожего с ощущениями, что возникают при возвращении в дом детства. Может, поэтому знакомый рокот волн вызывал у него куда больше светлых чувств и противоречивых эмоций, чем внутреннее убранство дома, в котором он провел большую часть своей юности. Море, хоть и было вечно мечущейся и недовольной силой, наполненной неутомимым желанием разрушать, было живым и шумным, дом же всегда оставался безмолвным и равнодушным, в нем не было тепла и, несмотря на обилие пустых и холодных комнат, в нем не было места для Седжина.       И, возможно, именно поэтому Седжин так спешно, почти что бегом провел демона по виляющим и неосвещенным коридорам нижних этажей и, даже не пытаясь оглядываться по сторонам, вывел их к неприметной на первый взгляд двери, за которой, как он отлично знал, притаилось личное хранилище его наставника. Возможно, он так торопился, потому что ему нечего было вспоминать. Или потому что он не хотел этого делать.       - А еще говорят, что это мы, демоны, мрачный народ, - усмехнулся Кидо где-то за его спиной, когда Седжин выпрямился. Последние пять минут он провел на корточках, обезвреживая очередную заковыристую ловушку наставника, на которую они едва не налетели во тьме. Освещения сотворенного им маленького тусклого светло-зеленого шарика, парящего над головой Седжина, явно не хватало, чтобы освещать все углы этих катакомб. – Я не знаю ни одного демона, чей дом напоминал бы так сильно пыточные.       - У сонсэннима просто аллергия на цвет. Очень редкая и неизлечимая болезнь, встречается только у старых магов. Заставляет их жить в претенциозных замках и думать, что Средневековье – самое лучшее, что случалось с этим миром, - невозмутимо проговорил Седжин, очень даже удачно пряча саркастичные нотки за ровным тоном, из-за усталости он звучал особенно монотонно и отстранено, так что ему не пришлось даже особенно напрягаться.       Седжин чуть криво усмехнулся, когда демон недоверчиво вскинул на это брови. Несмотря на ситуацию Седжину не могло не показаться забавным то, что даже для демона предпочтения его наставника показались слишком мрачными и гнетущими. Ким Квансу был бы так взбешен, если бы узнал, что даже демоны критикуют его эстетические воззрения.       На то, чтобы справиться с защитными чарами, плотными слоями обвившими одну из самых важных для его наставника комнат в доме, у Седжина ушло чуть меньше времени, чем на поле перед поместьем, все его терпение и способности к концентрации, помогающие ему игнорировать недовольно рычащего от нетерпения демона, и все оставшиеся у него запасы тонизирующего зелья, которое ему пришлось поспешно вливать в себя после каждого нового снятого им слоя заклинаний. Однако, даже нескольких пузырьков оказалось недостаточно, чтобы унять дрожь в руках, что охватила его после того, как защитные поля печальными голубыми искрами осыпались ему под ноги. Седжин рвано выдохнул, глядя на собственные дрожащие ладони. Он почувствовал, как напряженно вибрирует внутри него его собственная тревожно жужжащая магия, и до боли закусил губу, пытаясь унять ее и успокоить. Это не помогло, все же его магия ощущало то же, что ощущал и он, и не могла не реагировать соответствующе на ту тревогу и смятение, что еще сильнее вгрызлись в его душу.       - Готово? – явно устав от ожидания, раздраженно выпалил Кидо, чей темный силуэт Седжин, привыкший к окружающей их полутьме, уже мог разглядеть в достаточной степени, чтобы понять, что демон уселся, раскинув ноги в стороны, на каменном полу в паре шагов от него и, прищурившись, наблюдал за ним все это время. Дождавшись усталого кивка Седжина, демон тут же встрепенулся и порывисто вскочил на ноги. – Ну, наконец-то! Я уж думал, что придется дожидаться старика, чтобы он сам открыл нам эту дверь. Даже жаль, что у тебя получилось, я уже придумал, в скольких местах сломал бы ему руки, – разминая шею, протянул он последние слова с нескрываемым сожалением. Седжин не был уверен, насколько демон был серьезен, но предположил, что не очень, ведь уже через пару мгновений, видимо, прочитав неодобрение и отвращение на лице Седжина, Кидо панибратски хлопнул волшебника по плечу и широко усмехнулся ему. В блеклом и почти потухшем свете сферы Седжина смотрелось это выражение довольно жутко. – Ладно уж, не буду мучить твою праведную душонку. Можешь идти, ты выполнил свою часть сделки, маленький волшебник, - снисходительно бросил он, определенно, наслаждаясь собственным широким и благородным жестом. Седжин едва сдержал жгучее желание порывисто скинуть эту руку со своего плеча. Ничего похожего на благодарность он не испытывал.       Напротив, Седжин был зол. На себя, на этого демона и на всю эту ситуацию, из-за которой теперь, думая о Ким Квансу, первым чувством, вспыхивающим в его сознании, стала острая вина. Из-за всей этой ситуации, из-за того, что он сделал только что, он больше не имел права злиться на своего наставника или презирать его за прошлое, потому что в итоге тоже поступил с ним нечестно, в итоге он тоже использовал его в своих целях. И это просто выводило Седжина из себя. Тот простой факт, что он лишился того единственного, в чем он точно был лучше своего учителя.       Нравственного превосходства.       Такие вещи, как чистая совесть, мало что значат в мире магов, Седжин, благодаря своему учителю, довольно быстро усвоил эту истину, однако для него подобные вещи все еще были важны. И он гордился тем, что это отличало его от многих его собратьев по магии. Сознание, что он делает правильные вещи, поддерживало его на протяжении всех этих лет самовольного изгнания, и Седжин не мог не злиться, когда жестокая реальность так резко и безжалостно ткнула его лицом в правду, показав, что прежде у него просто не было веской причины, нужного стимула, чтобы переступить черту. Любой бы злился, если бы его тщательно взращенные и бережно воздвигнутые иллюзии были разбиты подобным совершенно не мягким образом. Любой бы был зол, если бы его заставили понять, что он в действительности ничуть не лучше тех, кого он привык презирать.       Седжин нахмурился и с трудом сглотнул, когда почти сразу же после слов демона действительно ощутил, как чары сделки, тонкой едва ощутимой нитью связывающие их, медленно покинули его тело, а вместе с ними и неприятное, давящее присутствие чужой магии, которое не давало ему и его собственной силе покоя все последние дни. Он предполагал, что и некрасивая ржавая метка, отпечатавшаяся на его загорелом запястье, пропала без следа, но не стал это проверять. Он бы все равно этого не увидел бы.       - При любых других обстоятельствах я бы просто так тебя не отпустил, - как ни в чем не бывало продолжил демон. Седжину начинало казаться, что этот демон просто из тех существ, которым необходимо постоянно что-то говорить. Одна старушка в его деревне называла таких балаболами. Она умерла в числе первых, еще когда Седжин оптимистично уверял самого себя и всех остальных жителей деревни, что к ним явилась простая сезонная болезнь, которая быстро пойдет на убыль. – Ну, знаешь, вдруг ты организовал для меня какую-нибудь подставу или спелся со своим наставником за моей спиной, кто вас, гребанных магов, знает. Никому из вас нельзя доверять, - Кидо хмыкнул, и глаза его на мгновение озарились тусклыми и нехорошими огнями, будто бы он вспомнил что-то не очень приятное.       Слышать что-то подобное от демона в адрес магов было странно, все книги по оккультизму, прочитанные Седжином, учили его, что именно демоны являются воплощением зла, что такова их натура – хитрая, безжалостная и кровожадная, и они просто не могут быть честными и благоразумными, потому что в них изначально не заложены представления о чем-то подобном. И осознание, что демоны не доверяют магам и презирают их в той же степени, что и маги демонов, а, может, даже и больше, стало для Седжина довольно занятным откровением. И, к своему удивлению, Седжин был более чем согласен с этим утверждением демона. Волшебникам действительно нельзя безрассудно доверять. И только из-за того, что ни в одной из волшебных книг его мира об этом не было написано, это не переставало быть истиной.       – Но ты слишком правильный и слишком наивный, чтобы вести двойную игру, так что можешь бежать обратно к своим людишкам и дальше строить из себя святого, или чем еще ты там занимаешься, - небрежно отмахнувшись от него, проговорил Кидо, явно теряя к нему всякий интерес и обращая все свое внимания на дверь хранилища.       Седжин почувствовал, как еще крепче сжались его губы, как тревожной струной натянулась его магия, реагируя на внутреннее напряжение, объявшее его. Это было очень заманчивое предложение – уйти прямо сейчас, чтобы не знать, чем именно закончится эта ночь. Это было очень соблазнительно – вернуться сейчас в свой маленький, отдаленный от цивилизации домик, как и раньше, закрыться в нем от всего остального магического мира и просто продолжать заботиться о той небольшой группке людей, которая все еще верила в него, потому что только это он и мог контролировать в своей жизни. Только вот, если чему Седжина и научили последние недели, так это тому, что на деле он не в состоянии был контролировать даже это, даже этих людей он оказался не в силах защитить.       Это было так заманчиво – позволить себе и дальше обманываться, принять это предложение и просто продолжить жить дальше, будто этой ночи и вовсе не было. Какая-то часть Седжина не хотела знать, чем закончится вся эта опасная авантюра, какая-то его часть желала просто абстрагироваться от всего, что произошло бы в этом нелюдимом поместье. Он не хотел знать, какой вред причинили его действия и решения, он не хотел нести за это ответственность, не хотел испытывать вины еще и за это.       Но Седжин всегда был слишком упрям, и он уже чувствовал как ощутимо и безжалостно вина сдавливает его сердце, наполняя его неприятной, горькой тяжестью, так что бежать было бы просто бессмысленно. Он знал, что сделал правильный выбор. Он не мог сделать другой в той ситуации, в которой оказался. Однако, даже несмотря на то, что это был верный выбор, он все равно причинил вред своему наставнику. И он знал, что маги всегда делали что-то подобное – совершали ужасные вещи, прикрываясь благими намерениями, и, вероятно, многие из них изначально действительно желали принести добро в этот мир, желали изменить чью-то жизнь к лучшему. Вероятно, все они начинали как Седжин. Вероятно, они тоже про себя повторяли, что делают «единственно верный выбор». И, вероятно, из раза в раз им становилось все проще и проще успокаивать себя и свою совесть этой простой и освобождающей от ответственности фразой, и спустя десятилетия они привыкли автоматически считать каждое свое решение «суровой необходимостью».       Может, поэтому маги так легко и просто распоряжались чужими жизнями и при любых обстоятельствах были так сильно убеждены в своей правоте. Ведь только в случае, если ты всегда прав, у тебя никогда не возникнет сомнений, и ты будешь в праве прибегать к любым средствам и принимать любые решения, избегая при этом мук совести.       Возможно, его наставник тоже когда-то был таким же как он. А затем стал тем, на кого его собственный ученик не хотел быть похожим. Тем, кем Седжин пообещал себе никогда не становиться. От этой мысли Седжина ощутимо передернуло.       Может быть, этот демон был прав – он руководствовался какими-то эфемерными, совершенно непрактичными идеалами, в которые никто не верил в том сообществе, которому он принадлежал по праву рождения. Может быть, это было глупо и наивно – пытаться доказать, в первую очередь, самому себе, что этот типичный для мага поступок не делает его плохим человеком. Может, так оно и было, но Седжин все равно должен был попытаться. Поэтому Седжин решительно свел брови вместе, сжал руки в кулаки, весь подобрался и встретился с тускло поблескивающими в полутьме демоническими глазами со всем спокойствием и уверенностью, которые только смог в себе отыскать.       - Нет, я… я останусь здесь, - выдохнул он и, не сумев сдержаться, нервно облизнул пересохшие губы. Он слишком отчетливо ощущал, как напряженно и встревожено заструилась по венам его магия, что совсем не способствовало успокоению.       Он не мог сказать точно, в темноте его глазам было трудно уловить мелкие детали, но ему показалось, что на лице демона отразилось что-то похожее на озадаченное изумление. Или же в нем было больше скепсиса, сложно было сказать наверняка.       - Ну… если тебя заводят подобные штуки это, конечно, твое дело… - поднимая руки в воздух с замаскированным насмешкой непониманием в голосе фыркнул Кидо, на что Седжин поморщился и резко встряхнул головой. Его раздражали даже не столько слова демона, сколько этот его вечный глумливый и пренебрежительный тон.       - Я должен удостовериться, что мой Ким Квансу не пострадает, - упрямо подняв подбородок, с невольным вызовом выпалил волшебник. Он не хотел звучать так по-детски, но именно так и прозвучал и ничего уже не мог с этим поделать, так что просто продолжил: – Если все пойдет не по твоему плану и ему будет угрожать опасность, я приду ему на помощь. В конце концов, я выполнил свое обещание – снял для тебя защитные поля, теперь я ничего тебе не должен и могу действовать дальше по своему усмотрению.       - О, и ты думаешь, что сможешь хоть как-то помочь, если большой и страшный демон набросится на старого ублюдка? – вкрадчиво, с нескрываемо издевательскими нотами в голосе негромко произнес Кидо, склонившись чуть ниже к уху Седжина. Темный, отчего-то отчетливо видимый во тьме взгляд демона обжег мага, потому что, в противовес небрежному и беззаботному тону, он казался пронизывающим и прошивающим насквозь.       Годы спустя Седжин узнает из более чем надежного источника, что Кидо был далеко не самым опасным представителем своего демонического вида и что в своем родном мире его в действительности ценили не особо высоко, ведь своего положения он добился по большей части не с помощью выдающихся способностей, а из-за невероятной способности к адаптации и умению извлекать выгоду из любых ситуаций. Однако в то самое мгновение, стоя посреди зловещих подземелий, назначение которых Седжин никогда не понимал (все же зачем они пожилому магу, живущему в одиночестве и даже не занимающему практиками, которые могли бы потребовать отдаленных от жилых комнат помещений), у него не возникло сомнений в том, насколько опасно стоящее перед ним существо. И несмотря на то, что он знал, что демон прав, Седжин был слишком слаб, чтобы представлять какую-либо угрозу для создания такого уровня, волшебник крепче сжал руки в кулаки, стараясь сдержать взбудораженными лентами слетающие с его пальцев салатовые искры.       - Что ж, как тебе будет угодно, - не дождавшись от Седжина ничего существеннее упрямого молчания, фыркнул демон и равнодушно повел плечами. – Можешь подождать меня здесь, но, если попытаешься помешать мне забрать то, за чем я пришел, пеняй на себя, - предупредил он спокойно почти что беспечно, настолько, что Седжина даже на мгновение растерялся, таким быстрым и неожиданным был переход от серьезного и угрожающего тона к небрежному.       Лишь когда, озадаченно хмыкнув, Кидо отвернулся, Седжин позволил себе медленно с облегчением выдохнуть. Все те пятнадцать минут, что он провел в ожидании перед дверью хранилища, он не в силах был перестать нервно постукивать ногой по полу, и ему пришлось приложить огромные усилия, чтобы не начать расхаживать по темному коридору взад-вперед. Он старался не прислушиваться к звукам, раздающимся за дверью, и пытался не строить никаких предположений о том, что может произойти, если его наставник и в самом деле неожиданно вернется. Если в хранилище были еще какие-то ловушки, а Седжин очень надеялся, что его наставник не совсем выжил из ума и не был настолько уверен в непогрешимости собственной защиты, и они там все же были в качестве дополнительных мер безопасности, он не собирался спешить демону на помощь. Все-таки магические узы сделки посчитали их соглашение полностью выполненным, и Седжин не обязан был и дальше помогать Кидо, который также должен был учитывать более чем реальные риски, когда шел на ограбление именитого волшебника.       Однако, судя по окутавшей поместье напряженной тишине, к защите своих сокровищ Ким Квансу подошел с той же безалаберностью, с какой в свое время подошел и к обучению Седжина. Наверняка, он подумал, что не найдется такого наглеца, который осмелится забраться в его поместье. Возможно, в его хранилище уже давно не было ничего, что представляло бы реальной ценности для его предприимчивых собратьев-волшебников (все же уважающий себя маг не стал бы хранить по-настоящему важные артефакты в собственном доме, для этого всегда есть куда более надежные тайники), но все равно… Седжину было не по себе из-за того, как легко им удалось проникнуть в это хранилище. Не потому что это было странно, а скорее из-за того, что… если даже он, будучи недоучкой с минимальным практическим опытом, смог пробраться за охранные заклятья Ким Квансу, то и любой другой маг сумел бы. Как мог волшебник уровня Ким Квансу допустить подобное?       Обдумывая все это, Седжин так глубоко погрузился в свои мысли, что невольно испуганно подпрыгнул на месте, когда дверь хранилища резко распахнулась, и в полутьме коридора он отчетливо разглядел насмешливо сверкнувшие демонические глаза.       - О, ты и в самом деле ждал меня, - усмехнулся Кидо.       - Я привел тебя в этот мир, так что должен убедиться, что ты точно его покинешь. Я более чем ответственный маг, знаешь ли, Кидо-ши, - подавив желание тщательно осмотреть демона, чтобы понять, что именно он забрал из хранилища, проговорил Седжин.       Вместо этого он воспользовался своим внутренним зрением, и невольно нахмурился, когда увидел, что магический фон вокруг демона не то чтобы сильно изменился. Кидо проговорился в свой прошлый визит, что нужный ему предмет очень могущественный и древний, так что Седжин ожидал, что тот будет буквально фонить от переизбытка магии, но ничего подобного Седжин не заметил, так что невольно удивился. На мгновение ему даже подумалось, что демон и вовсе ничего не нашел, однако хитро прищурившиеся глаза мужчины убедили его в обратном. Слишком уж довольно и взволнованно они блестели.       - Звучит таак грозно, - глухо рассмеялся демон, после чего демонстративно потряс перед лицом Седжина небольшим темным мешочком, в котором, судя по очертаниям, покоился какой-то круглый, размером с ладонь предмет. Седжин не успел разглядеть его как следует, потому что демон почти сразу же засунул его за пазуху. – Я забрал то, что мне нужно, так что не волнуйся, у меня нет больше причин задерживаться в твоем мире, маг. Хотя… было бы неплохо еще немного прогуляться и покутить… - Кидо стрельнул в его сторону многозначительной и сардонической улыбкой, которая заставила Седжина обеспокоенно нахмуриться, после чего демон довольно рассмеялся своим глумливым, лающим смехом без капли веселья в голосе. Седжина заметно передернуло, когда эхо этого звука прокатилось по узкому каменному коридору. – Успокойся, маленький маг, я не собираюсь задерживаться. Этой вещице нужно как можно скорее оказаться у моего босса, у него большие на нее планы.       - Босса? – недоуменно спросил Седжин, сведя брови вместе. – Так это все-таки приказ какого-то другого мага?       Седжин не мог сказать точно, что отразилось в глазах демона после этих слов, но Кидо наградил его долгим и таким презрительным взглядом, что он невольно озадачился еще больше.       - Добрые и любопытные маги не живут долго, ты же знаешь это, не так ли? – медленно, с расстановкой протянул демон. И Седжин не был уверен, почему именно, но у него пробежали мурашки по позвоночнику, настолько серьезно это было сказано. Это звучало совсем не как угроза, а простая, но от этого не менее пугающая констатация факта. - Дам тебе совет напоследок, раз уж я решил сегодня побыть великодушным, - усмехнувшись своей невеселой и неестественной ухмылкой, начал демон, отводя взгляд куда-то в сторону, поверх широкого плеча Седжина. Маг недовольно насупился, потому что очень сомневался, что советы конкретно этого демона могут прийтись ему по вкусу, однако благоразумно не стал озвучивать свои подозрения. – Не вызывай больше таких сильных демонов, как я. Тебе повезло, что мне от тебя нужна была всего лишь ответная услуга, но больше тебе так не повезет, и следующий демон извлечет куда больше личной выгоды из твоего отчаянного положения. Ты слишком слаб, смирись с этим, и не пытайся спасать кого-то, если не можешь сделать это самостоятельно. Это глупо – вызывать демона и давать ему возможность ставить свои условия. Ничем хорошим для тебя это не кончится.       - Я… буду иметь это в виду, - с трудом сглотнув, выдавил из себя Седжин. Интуиция подсказывала ему, что Кидо не из тех демонов, что обычно дают подобные советы, что он вообще редко к тому проявляет что-то, что с натяжкой, но можно было бы назвать сочувствием. Поэтому, несмотря на то, что Седжин был озадачен и сбит с толку этими странными словами, которые в последнюю очередь ожидаешь услышать от демона, он благодарно кивнул, принимая этот совет. – Если окажусь когда-нибудь в подобной ситуации еще раз, не стану звать тебя, Кидо-ши. Или другого демона.       И в это самое мгновение Седжин верил, что так оно и будет. Искренне верил, что никогда в жизни больше не призовет демона, в попытках спасти кого-то. Для иных целей, но не тогда, когда он окажется в безвыходном положении. Он не хотел прибавлять в свою копилку вины и сожалений еще больше воспоминаний, за которые будет себя ненавидеть. В то мгновение Седжин действительно верил, что сумеет сдержать это своеобразное обещание данное самому себе. Он был все еще достаточно молод и наивен, чтобы допускать мысль, будто он сможет избежать ситуаций, которые могли бы вновь заставить его в отчаянии вычерчивать линии пентаграммы на полу собственного дома. Он действительно верил, что ему достаточно будет лишь начать учиться, узнать гораздо больше о магии, заклинаниях, мире и оккультных практиках, чтобы подготовиться к тому, что может подкинуть ему будущее. Тогда он еще не знал, что невозможно подготовиться ко всему в этой жизни, что у Вселенной уже были на него свои планы, а его судьба будет предрешена буквально через пару часов.       Он ничего из этого не знал. А потому вновь давал обещания, которые в будущем не сумеет сдержать. От этой пагубной привычки Седжин избавится еще очень и очень не скоро.       - Таких демонов, как я, такие хорошие мальчики, как ты, зовут только в самых безвыходных ситуациях, - спокойно проговорил Кидо, развязно усмехнувшись и быстро похлопав Седжина по плечу. Это был странный, смазанный жест, будто непривычный для самого демона, подсмотренный им самим у кого-то и потому повторенный неумело и неловко. – И ты еще позовешь меня. Вы все зовете.       В то самое мгновение, когда убежденное эхо голоса демона замокло и перестало отдаваться от стен холодного и пустого коридора, а его фигура полностью растворилась в темноте, оставив после себя лишь отчетливый запах серы и пыли, Седжин медленно выдохнул и спешно растер лицо руками. В это самое мгновение, когда призванный им демон покинул этот мир, Седжин уже знал, что лично его злоключения только начинаются. Он знал, что с этой самой секунды ему нельзя медлить, потому что у него очень и очень мало времени.       Поэтому он быстрым взмахом руки вызвал себе портал и покинул это старое, неодобрительно молчавшее и сотрясавшееся от яростных нападений морских волн поместье. На этот раз он покидал это место действительно навсегда, в этом Седжин не сомневался.

***

      Оказавшись в своей мастерской, он дал себе всего несколько минут. Всего несколько минут, чтобы окинуть взглядом заботливо развешенные им собственноручно пучки выращенных в его огороде трав, стеллажи, заполненные обычно зельями и настоями, но сейчас, после поразившей деревню чумы почти совсем пустые, небольшой каминчик с уютно потрескивающим в нем игривым пламенем и его рабочий стол с котелком, разделочными досками и простенькими весами на нем. Седжин дал себе немного времени, чтобы прощальным взором осмотреть комнату, в которой провел тысячи бессонных ночей и с которой успел сродниться за все те годы, что он прожил здесь. Он стоял так посреди мастерской совсем недолго, затем с трудом сглотнул вставший посреди горла ком и заметался по комнате, принимаясь поспешно собирать самые важные и необходимые вещи, те, что ему ни в коем случае нельзя было оставлять и те, что точно пригодятся ему в пути. Долгом пути без конечной цели, без ориентиров или хотя бы примерных направлений. Пути, который не являлся ничем иным как бегством от последствий.       Он небрежно взмахнул рукой, заставляя свою магию тоже принять более чем активное участие в сборах. Подхваченные едва видимой зеленоватой дымкой, его вещи закружились по комнате в каком-то странном, на первый взгляд хаотичном танце, однако каждая из них в конце концов спешно опускалась в кожаные мешочки не больше кошелька размером, которые Седжин вытащил из своего комода и положил на рабочий стол. Еще в первые годы своих скитаний Седжин купил эти магические кошели, что спокойно вмещали в себя килограммы и позволяли путешествовать налегке, у бродячего мага. Седжину он показался полубезумным и странным, но за купленные у него вещи парень честно заплатил все имевшиеся у него на тот момент деньги. Как и годами ранее, в тот вечер они оказались очень ему полезны, так как в них вместилась вся его небольшая библиотека, все необходимые ему для зельеварения инструменты и приспособления, все оставшиеся у него элексиры, ингредиенты для них, амулеты и обереги, а также одежда на первое время и другие бесполезные, но памятные вещицы, которые он просто не смог заставить себя бросить.       Магия Седжина швыряла все это в бездонные мешочки, интуитивно угадывая, что именно ее хозяину может оказаться полезным или к чему он был особенно привязан, и маг не сомневался, что с этой задачей она справится куда лучше него самого. Сам он точно что-нибудь позабыл бы, но вот его магия ориентировалась на его же собственную энергетику, оставленную на этих вещах, и бросала в импровизированную поклажу в первую очередь то, с чем он взаимодействовал чаще всего.       Седжин не стал осматривать стремительно пустеющую и теряющую обжитой вид мастерскую, вместо этого он быстро прошелся по другим комнатам в своем домике. Здесь также уже хозяйничала его магия, деловито перемещая по воздуху вещи, и Седжин обязательно в любой другой обстановке нашел бы царящие беспорядок и спешку очень забавными, но в это мгновение он был слишком напряжен и сосредоточен, чтобы подтрунивать над самим собой. Он не знал, когда именно Ким Квансу вернется к себе домой и заметит, что его защита была взломана, не знал, когда его бывший учитель по оставшимся следами магии поймет, кто именно приложил к этому руку, но Седжину не хотелось это выяснять. Он хотел оказаться как можно дальше от места, где его рано или поздно могли бы найти, когда это произойдет. Седжин отлично понимал, что в месте, где он прожил последние два десятилетия, концентрация его магии в любом случае будет слишком велика, и она не развеется за одну ночь, так что он не сможет скрыть, что обитал здесь, однако Седжин мог сделать все, чтобы запутать своего возможного преследователя и усложнить его поиски. А то, что Ким Квансу будет его искать, Седжин нисколько не сомневался.       Поэтому Седжин прошелся по своему дому и снял все охранные и заградительные поля, что установил еще в тот день, когда местные жители позволили ему поселиться в заброшенном на тот момент домике. Это, конечно же, мало что изменило, и любому магу при взгляде на это место сразу же стало бы понятно, что он жил здесь, однако это позволит его магии развеяться быстрее после его ухода. Удостоверившись, что взял все, что мог взять, и опустошил все свои тайники, Седжин оделся потеплее, закрепил кошельки на своем поясе и обвел свой дом прощальным, изучающим взором. Он уже сейчас казался покинутым и растерянным, пустые комнаты, с оставленным в них бардаком, перевернутыми вверх дном ящиками и стульями, которые его магия не потрудилась привести в надлежащий вид, смотрели на него будто вопрошающе и как-то жалобно. Седжин гулко сглотнул, заставил встревожено жужжащую под его кожей магию немного успокоиться и спешно вышел на улицу, чтобы сжечь собственный дом и покинуть эти края раз и навсегда.       Конечно же, такие кардинальные меры не могли помешать Ким Квансу вычислить место его прежнего проживания, но, если от самого дома и всего его содержимого ничего не останется, шанс того, что волшебник нашел бы какие-то личные вещи Седжина, которые затем мог бы использовать, чтобы выйти на его след, значительно снижались. Хоть Седжин и не гордился тем, что помог ограбить своего наставника, хоть он чувствовал за это вину, но все равно не был готов столкнуться с гневом бывшего учителя лицом к лицу. Он знал, что ничем хорошим это для него не закончится, потому что для Ким Квансу то, что он сделал, будет расценивать даже не как предательство, а как оскорбление, а больше всего в этом мире старик ненавидел оставаться в дураках.       Седжин отлично запомнил, как дрожали его пальцы, когда он в ту ночь коснулся ими любовно выращенных им трав в огороде, как неохотно по сухим листьям поползли зеленоватые искры его магии и как медленно, мучительно медленно они загорались и съеживались от жара лениво убивающего их огня. Его магия не хотела этого делать, он сам не хотел этого делать, поэтому смотреть на то, как разгорающееся все больше и больше пламя неторопливо перекидывается с одного растения на другое, а затем и переползает на стены его дома, было мучительно и болезненно. Он не смог долго наблюдать за этим, сжав кулаки до побелевших костяшек, Седжин развернулся спиной к полыхающему дому и направился в сторону деревни, откуда уже со встревоженными криками к нему спешило с десяток людей, разбуженных яркими отсветами пожара.       Седжин поспешил заверить их, что ему не нужна помощь, что им не следует суетиться и пытаться что-то спасти. Поначалу его встретил недоуменный и растерянный ропот, но за двадцать лет эти люди привыкли верить ему и слушаться его, так что спешно начали переглядываться и перешептываться между собой. Седжин знал, что эти люди заслуживали прощания получше, знал, что не должен был покидать их в такой тяжелое для них время, знал, что они привыкли полагаться на него, и также знал, что так было лучше и для них тоже. Для местных жителей соседство с ним могло теперь обернуться неприятностями, от которых Седжин не смог бы их защитить. После всего произошедшего он вообще не был уверен, что способен хоть кого-то защитить.       Ему нужно было двигаться дальше. У него не было времени на обстоятельные объяснения и долгие проводы. Поэтому он приободрил их как мог, вручил оставшиеся у него зелья и настои женщине, которая, как он знал, неплохо разбиралась в травах, подробно объяснил ей, что и кому из оставшихся больных давать и в каких дозах, отпустил парочку беспечных каламбуров, создавая видимость, будто вовсе не навсегда покидает их, и незаметно нырнул в открывшийся портал, чтобы исчезнуть из жизни этих людей также неожиданно, как и появился в ней.       Седжин надеялся, что у этой деревеньки все будет хорошо, надеялся, что действительно сделал все, что мог для ее жителей, и дальше они сумеют справиться своими силами, как бы тяжело это ни было. Какая-то часть его существа всегда впоследствии твердила ему, что он просто сбежал, оставив этих людей на произвол судьбы. Другая его часть утверждала, что он мог подвергнуть их еще большей опасности, если бы остался. Седжину так и не выпало возможности выяснить, какая из этих сторон была права.       Однако, когда он вернулся в эти края, десятки лет спустя, он не нашел ничего похожего на знакомое ему поселение. Лишь развалившиеся, покореженные временем и покинутые остовы домов, заросшие дворики и тропинки, по которым давно никто не ходил. Душа Седжина обзавелась еще одним глубоким шрамом, когда он увидел это. Как он узнал позже, жители деревни так и не смогли полностью оправиться, все же за короткое время в ней умерло слишком много людей, и вести хозяйство или заниматься ремеслом стало просто некому. Многие из тех, кто пережил ту страшную чуму, нашли приют в ближайших населенных пунктах, судьбы других остались Седжину неизвестны, и каким-то образом это незнание легло еще одним тяжким камнем на его душу. Он старался убедить себя, что сделал все, что мог для этих людей, но когда он узнал, что этого все равно оказалось недостаточно, ему нелегко было с этим смириться.       С той ночи, когда Седжин сжег свой первый дом, он на многие годы посвятил свою жизнь скитаниям и странствиям. Не потому что очень уж этого хотел. На самом деле, те годы заставили его в полной мере осознать, как сильно он любит комфорт и что гораздо больше предпочитает степенность и постоянство вечным блужданиям. Но в ту пору Седжин просто не мог позволить себе на долгое время оставаться на одном месте, так что ему приходилось постоянно менять место своего обитания, постепенно отдаляясь все дальше и дальше от родных краев и забираясь все дальше в Европу.       Через своего друга, Шихёка, Седжин время от времени получал весточки из родной страны и из них узнавал, как продвигаются дела у его преследователей. Ким Квансу действительно почти сразу же развернул довольно масштабную кампанию по его поискам. Об этом Шихёк сообщил ему в своем встревоженном письме, которое Седжин получил спустя неделю после того, как он покинул свою страну. Его наставник не разъяснял магическому сообществу, чем именно так сильно провинился Седжин, похоже, все еще желая сохранить лицо, но был настроен более чем серьезно. Он буквально рвал и метал и требовал от руководства общины его немедленной поимки. Судя по тому, что поиски хоть и велись, но без очень уж большого энтузиазма, Седжин вполне себе свободно путешествовал из одной страны в другую и контактировал с местными волшебниками, у которых многому учился, истерики Ким Квансу нашли мало сочувствия у его коллег. «Он заверил Главного мага, что ты украл у него какую-то очень ценную реликвию, которая досталась ему еще от его учителя. Настаивал, что эта вещь очень опасна и уникальна в своем роде, что она навсегда изменит магический мир, если попадет не в те руки. Но, кажется, ему не очень-то поверили. Кто стал бы держать что-то настолько важное в своем подвале? По большей части все думают, что ты просто стянул у него что-то из дома, а он выбесился из-за того, что ты сумел снять его щиты и показать, что он вовсе не настолько силен, как привык думать. Но на твоем месте я бы все же немного подождал с возвращением…»       Эти строчки из письма друга, которое он получил спустя почти пять лет после произошедшего, Седжин читал особенно внимательно, а затем не раз перечитывал, стараясь избавиться от охватившей его после самого первого ознакомления тревоги и пытаясь всеми силами заверить самого себя, что его наставник просто в свойственной ему манере преувеличивал. Ведь, если это действительно была правда, и он в самом деле передал в руки первому попавшему демону что-то настолько мощное… это могло иметь не очень хорошие последствия. Седжин не хотел размышлять и строить догадки, но если он и проводил часы в старинных архивах, пролистывая книги с изображениями различных артефактов, он никогда не признался бы, что делал это не только ради общего развития.       Лишь спустя десятилетия Седжин, наконец, сможет, благодаря расспросам уже другого демона, узнать, что именно в ту ночь помог вынести из дома своего наставника, но это произойдет еще очень и очень нескоро. В те же годы Седжин довольно успешно отгонял от себя все эти мысли, благо ему было чем заняться. Большим преимуществом его скитаний стала возможность получить много разнопрофильных знаний из множества источников, а также набраться опыта, который так сильно был ему необходим. Иностранные волшебники тоже не слишком-то горели желанием делиться накопленной мудростью, но Седжин был непробиваемо дружелюбен, настырен и обходителен, так что рано или поздно добивался тех знаний, что интересовали его. У него так и не появилось «официального» учителя, его познания добывались им урывками, которые он затем крутил словно детали мозаики и осторожно собирал в единую картину, но это муторное занятие занимало Седжина в достаточной степени, чтобы десятилетия за ним пролетели для него будто бы один миг.       Со временем Седжин привык к своей полукочевой жизни, наполненной постоянной учебой, исследованиями и общением с магами-отшельниками и другими довольно эксцентричными представителями магического мира, которые чаще всего разделяли его воззрения и были не сильно против его компании и неиссякаемых вопросов. На первых порах это было очень даже интересно и волнительно – постигать особенности новых для него культур, традиций и улавливать отличия в магических практиках разных стран. Прежде он и не предполагал, что в разных уголках мира колдовать могут совершенно иначе, а магические общины в иных странах придерживаются иного этикета и философии. Также он не предполагал, что и к нему самому отношение в разных уголках мира будет совершенно иным. Где-то от него отмахивались, едва взглянув на лицо, а где-то относились почти на равных, некоторые вполне охотно делились с ним своими знаниями, а кто-то надменно фыркал, когда он просил о помощи.       Единственное, что Седжин твердо для себя усвоил за время своих скитаний – это неверно утверждать, будто все маги плохие. Так же, как и неверно говорить, что все смертные люди – никчемны, или все демоны – кровожадные монстры. Седжин видел людей, которые совершали отвратительные поступки, и видел магов, что вели себя хуже демонов, и ему встречались люди благороднее любого мага, и маги приземленнее некоторых людей. Со временем он просто пришел к выводу, что, какие бы привилегии ни даровала магия своим хозяевам, как бы сильно сами маги не превозносили себя, они не так уж и сильно отличаются от тех, кем изначально явились на этот свет.       Они все еще люди.       Как бы они ни пытались заверить и себя и всех вокруг, что выше этого простого звания, они остаются людьми, что подвержены страстям, порокам и слабостям, присущим всем простым смертным. Они так же любят, так же ненавидят, так же мстят и проклинают, так же алчны и лживы, так же слабы, как и самые обычные люди. Просто магам повезло гораздо больше, только и всего. И это понимание позволило Седжину немного пересмотреть свои убеждения относительно представителей своего вида и самого себя.       Годы стремительно летели друг за другом, Седжин сменял страны почти так же часто, как и сменялись времена года за окном очередного его временного пристанища, и это вполне устраивало его. Пока в одном из своих писем Бан Шихёк не обмолвился, что Ким Квансу, бывший наставник Седжина, умер, и ничто больше не мешает ему вернуться на родину.       Седжин, после прочтения этой новости, простоял на месте около десяти минут, рассеянно глядя на заснеженный пейзаж за окном библиотеки своего нового приятеля Эдварда, который разрешил ему погостить в своем поместье посреди гор Финляндии. Они посвятили последние четыре месяца поискам древнего Святилища, описанного в старинных летописях, но так и не найденного и признанного всем волшебным миром вымыслом, очередной преувеличенной легендой, которых более чем достаточно в старинных летописях. Эдвард, как и любой молодой волшебник, был полон энтузиазма и искренней веры в подлинность этих сказок, а Седжин был совсем не против составить парню компанию. Эта странная, выбивающая из колеи новость из прошлой, полузабытой жизни выбила Седжина из колеи.       Он не знал, как реагировать. Не знал, что должен был чувствовать в такой ситуации, и уместны ли те эмоции, что он ощущал, или нет. Возможно, ему следовало почувствовать облегчение, но, как бы Седжин ни старался, его он в себе не находил. Эта весть вообще, на первый взгляд, не вызвала в нем никакого волнения, помимо какого-то странного, давящего и мешающего дышать чувства. Так бывает, когда спустя долгое время возвращаешься в знакомые места, видишь, как сильно они изменились, и понимаешь, что эти изменения перманентны и ничто не в силах обернуть время вспять, к тому пейзажу, что был знаком и все еще жив в памяти. Это было похоже на какое-то глухое, смутное ощущение потери, которое Седжин не хотел опознавать. У него не было причин чувствовать что-то подобное, потому что Ким Квансу никогда не был для него близким человеком, и их ничто не связывало кроме навязанных и совершенно формальных уз, которые ценил и уважал только он один. И все равно… Седжин ощущал что-то похожее на грусть. Хотел он это признавать или нет.       Однако Седжин не спешил возвращаться. Он скучал по своей стране и интуитивно чувствовал, что только на родине сможет обзавестись настоящим домом, но ему сложно было найти для себя весомые причины, чтобы вернуться. У него не было никаких срочных дел, что требовали бы его присутствия, его никто не ждал, сеульская магическая община, наверняка, и вовсе позабыла о его существовании, так что смерть наставника в действительности не так уж и много меняла его жизнь. Лишь после того, как они с Эдвардом все-таки сумели обнаружить забытое всеми Святилище, а сам Седжин овладел зельеварением и искусством создания артефактов в достаточной мере, чтобы считаться в этих областях более чем сведущим, он, наконец, задумался о том, чтобы перебраться обратно в Корею.       В молодости Седжин не понимал, почему большинство волшебников выбирают своим основным местом обитания именно ту часть света, в которой родились изначально, ведь маги могли позволить себе жить абсолютно где угодно. Но, вернувшись на Корейский полуостров после десятилетий странствий, он осознал причину этой прочной связи. Во всех странах, где ему выпала возможность побывать, Седжин всегда чувствовал себя туристом, сколько бы лет он в ней ни прожил и как бы ни приноровился к ее обычаям и порядкам. Магия и даже сам воздух в чужой стороне были иными, не такими, к каким он привык, и это создавало некоторые трудности при сотворении заклинаний и чар. Не настолько серьезные, чтобы это было критично, но Седжину все равно приходилось прилагать немного больше сил, колдуя заграницей. Будто бы преодолевая некоторое сопротивление общего магического фона, пропитанного силами и энергией другого рода, отличной от той, что теплилась внутри Седжина. Возможно, поэтому первые дни в родной стране он был немного ошеломлен и сбит с толку, когда наглядно ощутил эту разницу.       И, возможно, отчасти на его состояние повлияло то внимание, которое к нему проявило магическое сообщество, стоило только местной общине прознать о его возвращении. Седжин был уверен, что никогда не станет ее частью, что маги его родной страны посчитают ниже своего достоинства общение с ним, и для большинства из них так оно и было. Большинство из них все также смотрело на него с нескрываемым презрением и высокомерным пренебрежением, будто его присутствие в одной с ними комнате само по себе являлось для них оскорблением, но основное руководство общины явно имело на этот счет иное мнение. Его успехи в создании артефактов и знакомство со многими именитыми иностранными магами, определенно, произвело сильное впечатление на местного Главного мага, и он явно пришел к выводу, что игнорировать существование Седжина – не в его интересах. Выводу, с которым согласились далеко не все его коллеги, но это было уже не так уж и важно, потому что Седжина официально сделали частью общины, даже не дождавшись согласия с его стороны.       И когда-то Седжин ведь действительно мечтал именно об этом. Мечтал, что сам сделает себе имя и заставит общину магов считаться с собой, мечтал, что он вернется в столицу в сиянии славы. Только вот, когда община действительно благосклонно признала его, Седжин не почувствовал никакого удовлетворения. Потому что ничего из этого ему уже давно не было нужно.       Несмотря на то, что Седжин и его образование вызывали у его собратьев по магии большие сомнения, его приняли. Скрепя зубами и не очень приветливо, но все же. В действительности среди магов было очень и очень много неординарных индивидов, по сравнению с которыми Ким Седжин был не более чем неудачливой и необразованной букашкой, бесполезной, незначительной, но и не причиняющей никому особого вреда, поэтому никто по-настоящему и не возражал против его включения в общину, даже несмотря на ту скандальную ситуацию с его учителем. Ким Квансу при жизни не очень-то жаловали, а после смерти и вовсе почти мгновенно забыли. Что даже Седжину показалось немного бессердечным и жестоким. Так что Седжин хоть и был паршивой овцой на светских собраниях магов, где чувствовал себя максимально неловко и скованно, но не получал на подобных сборищах в свой адрес ничего серьезнее пренебрежения и косых взглядов, к которым он был более чем привычен и равнодушен.       На самом деле, он ожидал определенных нападок и даже враждебного к себе отношения, он был уверен, что его бывший наставник сделал при жизни все, чтобы создать ему определенную репутацию в магических кругах, однако к тому времени, как община мага отправила ему до оскомины формальное и вежливое приглашение на одно из своих официальных мероприятий, благосклонно признавая таким образом в нем члена своего сообщества, слова Ким Квансу, кажется, уже были благополучно забыты. Со временем Седжин осознал, что в магическом мире это вообще не очень-то и принято – долго горевать о ком-то. Вероятно, так волшебники защищали свои сердца от постоянных потерь, которые им в виду протяженности своей жизни приходилось переживать довольно часто. А, может, многие маги и в самом деле были настолько толстокожи. Седжину трудно было сказать наверняка, по какой-то странной причине даже опыт общения с разными магами по всему миру не сумел научить его проникать очень уж глубоко в чужие мысли.       Однако, к его собственному удивлению, после того, как он стал полноценной частью общины, его жизнь не претерпела очень уж сильных изменений. Разве что теперь к нему открыто и более чем охотно обращались с заказами другие маги его региона, что позволяло ему очень даже неплохо зарабатывать, но в целом… Мало что изменилось.       Все в общине были отлично осведомлены, еще со слов его наставника, о том, как именно завершилось его обучение, все знали, что он провел годы в странствиях и зарабатывал на жизнь продажей зелий и, в отличие от большинства его собратьев по магии, не брезговал торговлей с охотниками и другими магическими расами, что вообще считалось ужасным моветоном. Все относительно представительные маги считали его частью низшей ступени их сообщества и обращались с ним соответствующе, а по-настоящему влиятельные волшебники вообще не обращали на него и его дела внимания, что закрывало ему дорогу на политическом поприще. Но все это более чем устраивало Седжина.       Его вполне устраивал скромный и непритязательный домик, что он соорудил для себя в горах с видом на небольшую и уютную деревушку, лежащую в распростершейся под ним живописной долине. Ему нравилось уединение, которое предоставляло ему это место и то, что он спокойно мог заниматься тем, что ему по-настоящему было по душе. Ему нравилось жить для себя, вдали от дрязг и шума магического мира. И хотя иногда ему становилось скучно и одиноко, ведь за годы странствий он привык много общаться с людьми, Седжин всегда мог спуститься в деревеньку и прогуляться по местному рынку, расположенному на том небольшом пяточке, который ее жители гордо именовали площадью, или же навестить кого-то из своих знакомых и друзей.       Хотя на самом деле одно то, что у него появился собственный дом, что спустя столько лет у него, наконец, появилось место, которое он действительно со всей серьезностью мог назвать так, делало его почти счастливым. Потому что у Седжина до этого было всего одно место, которое он мог бы назвать таковым, но и его ему пришлось покинуть. Но этот дом был его творением, начиная от узкой дорожки, ведущей к крыльцу, и небольшого, частого заборчика, заканчивая расположением комнат и картинами, украшавшими их стены. Это был его дом, в котором пусть и было иногда слишком тихо и одиноко, но все же это было приятное и умиротворяющее одиночество, очень сильно отличающееся от того холодного и пугающего чувства, что он ощущал, живя в огромном и мрачном поместье Ким Квансу.       Посетив всего несколько мероприятий, организованных общиной магов (в основном для того, чтобы найти новых, более обеспеченных и влиятельных клиентов), Седжин окончательно убедился в том, что не желает иметь с этим серпентарием ничего общего и жизнь магической элиты, полная страстей, подводных камней и бесконечных интриг, совсем не для него. Если бы он попал в эти богато обставленные, сверкающие от магии и золота залы, будучи несмышленым пареньком, его, возможно, и захватила бы вся эта атмосфера элегантной, почти театральной светскости и расточительной роскоши. Его голову, возможно, вскружило бы то количество разливающегося в воздухе волшебства и винных паров, что всегда в изобилии наполняло дорогие, обставленные магическими артефактами и трофеями комнаты. Но Седжин попал в них уже спустя десятилетия метаний по свету, уже после того, как нахватался достаточно знаний из разных областей магии, чтобы не чувствовать себя невежественным на фоне других волшебников. Седжин оказался среди элиты магического мира уже являясь относительно опытным торговцем и ремесленником, и хотя интриги и ложь, что опутывали невидимыми нитями все эти шикарные гостиные, были куда изящнее, тех, что ему доводилось встречать прежде, хотя маски, надеваемые гостями на такие мероприятия, были куда изысканнее видимых им, он все равно мог различить фальшь и мог спокойно признаться самому себе, что не подходит этому месту. Даже если бы он попытался хоть как-то вписаться в местное общество, ему не удалось бы это сделать, и часть Сокджина вздохнула с облегчением, когда он убедился в этом.       Шихёк, его самый давний и верный друг, становившийся его единственным спасением на подобных вечерах, частенько говорил ему, что он слишком честный и прямодушный для магического мира и ему не следует соваться в него слишком уж глубоко. Что держаться подальше от его грязных и запутанных интриг – единственный верный для Седжина способ прожить долгую и спокойную жизнь.       - Тебе бы тоже не помешало держаться от него подальше, - отвечал иногда Седжин, на что Шихёк, невысокий и тучный мужчина с маленькими, но чрезвычайно проницательными глазками и забавными круглыми очками, обычно беспечно отмахивался и улыбался.       - Со мной все будет нормально. Я толстокожий, - выразительно похлопывая себе по животу, отшучивался он и довольно смеялся, когда Седжин невольно улыбался ему в ответ.       Потому что Шихёку сложно было не улыбаться в ответ. А еще ему сложно было не верить.       Что-то было такое в этом неказистом на первый взгляд волшебнике с добродушными морщинками вокруг глаз, что заставляло верить его словам, какими бы невероятными они ни казались. В Шихёке был какой-то внутренний стержень, какая-то упрямая и подкупающая убежденность в своих силах, которая невольно заставляла людей идти за ним. Он часто говорил Седжину о вещах и планах, которые из уст любого другого звучали бы как наивные и нелепые мечты, но произнесенные Шихёком они казались почти что реальными и более чем осуществимыми. Он меньше всего подходил на роль реформатора, но когда он общался с людьми, когда спокойно и уверенно говорил о том, чего желает добиться и что ему необходимо сделать для этого, его собеседник всегда невольно преисполнялся понимания, что невозможное может стать возможным, если этот конкретный человек захочет этого.       Впоследствии в своей жизни Седжин встретит только одно существо, которое вызвало у него схожие ощущения. Это произойдет уже ближе к концу его жизни, но Седжин будет очень благодарен за эту встречу, потому что тот демон очень сильно напомнит ему Бан Шихёка, которому так и не дали воплотить в жизнь все его мечты. Возможно, по этой причине Седжин впоследствии будет так стремиться помочь этому демону. Потому что ему самому захочется, чтобы этот демон смог сделать невозможное возможным. Потому что ему захочется, чтобы у этого явно настрадавшегося и, определенно, нуждавшегося в чуде создания все получилось.

***

      Но прежде, чем Шихёка не стало, он успел изменить многое к лучшему и облегчить существование многим, даже несмотря на то, что ему часто и активно мешали в процессе. Благодаря его содействию община магов начала теснее сотрудничать с местными охотниками, и были налажены разорванные некогда связи с вампирскими кланами. Седжин не был посвящен во все его проекты и участвовал далеко не во всех его делах, друг, верный своим убеждениям, держал его подальше от магических склок, но в одном из благотворительных начинаний Шихёка Седжин просто не мог не принять участие. Вместе они изо всех сил пытались улучшить условия содержания детей в магических приютах, заставив общину увеличить их финансирование и внедрить новые порядки при обращении с детьми. И даже после смерти Шихёка Седжин не бросил это дело и тщательно следил за тем, чтобы все приюты их страны придерживались этих нововведений.       Именно во время одной из таких инспекций, все еще находясь в трауре по покинувшему его другу, Седжин и оказался по дворе приюта, в котором провел первые девять лет своей жизни. Это место изменилось до неузнаваемости, оно стало куда цивильнее и опрятнее, так что если бы Седжин не был точно уверен, что переместился в правильное место, и если бы он сам лично не обменялся довольно смущенными приветствиями с той ведьмой, что заботилась о нем в детстве, он не узнал бы его. Это была неловкая встреча, женщина явно удивилась, когда он поздоровался с ней, назвав по имени, похоже, если ей и доводилось встречаться вновь со своими воспитанниками, те либо не помнили ее, либо делали вид, что незнакомы с ней. Скорее всего, и самого Седжина она узнала, лишь потому что сама в свое время дала ему имя.       Она узнала его, он видел это по глазам, но все равно сделала вид, что встречает его впервые. Вероятно, она не хотела ставить его в неловкое положение. А, может, не считала чем-то важным тот факт, что они были знакомы когда-то. Все же маги не сильно жалуют привязанности, и эта женщина, насколько Седжин помнил, особенно сильно их отвергала.       Немного обескураженный и подавленный этим холодным приемом, Седжин, осмотрев помещения приюта и убедившись, что они пригодны для проживания детей, вышел в пустой внутренний двор. Он специально явился с проверкой в обед, чтобы дети не видели его и не волновались лишний раз. Седжин отлично помнил из своего детства, какие ажиотаж и волнение вызывал любой взрослый, появляющийся в приюте. Потому что обычно незнакомые волшебники приходят в такие заведения лишь с одной целью – забрать кого-то.       Седжин медленно опустился на маленькую, низенькую скамеечку, явно не предназначенную для его габаритов, и на которой он наверняка смотрелся очень нелепо, и тяжко выдохнул. Только это место, казалось, осталось неизменным. Все здание было отреставрировано и стало напоминать скромненький, но вполне себе солидный пансион в два этажа с приятными балкончиками и большими, величественными колоннами, однако здесь, на заднем дворе, все осталось таким, каким это место запомнилось Седжину. Густые заросли ежевики и шиповника, в которых он так часто прятался в детстве, постоянно обдирая до крови себе пальцы и ладони, и квадрат чистого сизо-белого неба над головой, казавшего не столько спокойным, сколько бесцветным и навевающим ощущение нестерпимой безнадежности. Седжин ненавидел это небо раньше, и, как выяснилось, с годами ничего не изменилось. Есть чувства, над которыми время просто не властно.       У Седжина не было проблем с проверкой других приютов, он спокойно обходил их все, общался с маленькими волшебниками и их воспитателями, но до последнего откладывал свой визит в то заведение, откуда сам выпустился. Раньше он не мог себе объяснить, с чем именно это было связано, но увидев вновь этот мутный и безрадостный кусок неба, на который так часто глазел в детстве, и эти переплетенные колючие прутья ежевики, вновь встретившись с потухшими глазами женщины, которая дала ему имя, Седжин понял, в чем было дело.       Это место, с которого все началось. Именно здесь ему впервые дали понять, что ему чего-то не хватает, что он недостоин любви и заботы или хотя бы шанса на что-то подобное. Здесь он впервые подумал о том, что будет одинок всю свою жизнь, и какая-то его часть, видимо, та, что всегда все знала наперед, понимала, что он вновь почувствует то же самое, если окажется в этом месте снова. Она знала, что он вновь станет тем маленьким, напуганным и несчастным мальчиком, что так сильно боялся остаться в этом мрачном месте навсегда, а по итогу попал в еще более мрачное и одинокое место, где он действительно был совсем один на протяжении долгих десяти лет. И после того, как он лишился своего единственного настоящего в этой стране друга, самое последнее, что ему было нужно - снова окунуться в эти застарелые чувства и детские страхи с головой.       Седжин с большим трудом выдохнул и с силой растер лицо руками, надавливая на веки кончиками пальцев до появления цветных пятен под ними. Седжин не мог впоследствии вспомнить, о чем думал в те минуты, но был почти что на сто процентов уверен, что мысли его были связаны с теми далекими днями, когда они с Шихёком играли в прятки в этом самом дворике. Шихёк был тогда совсем крохой, не больше четырех-пяти лет. Он повсюду бегал хвостиком за Седжином и называл его хеном, когда пытался выклянчить что-то или уговорить старшего научить его какому-нибудь простенькому заклинанию. Шихёк до безумия любил магию и все, что с ее помощью можно было сделать. И хотя Седжин явно был не самым подходящим для подобной роли человеком, потому что сам знал на тот момент очень и очень мало, он все равно раз за разом тщательно и терпеливо объяснял младшему, как подчинять своей воле бушующую в нем хаотичным потоком магию и заставлять ее принимать необходимые ему формы. Глаза маленького Шихёка так довольно и воодушевленно загорались всякий раз, как у него получалось очередное заклинание, что, даже сидя на маленькой скамейке во дворе приюта, в котором провел первые годы своей жизни, Седжин не мог не улыбнуться уголками губ, вспомнив это.       Было что-то действительно умилительное и завораживающее в том благоговении перед всем волшебным, что питал Шихёк. Эту любовь он пронес в себе до конца жизни, и именно она его и погубила. Потому то Бан Шихёк верил, что миру нужны изменения, и верил, что он в силах воплотить эти изменения в жизнь. А Седжин был уверен, что у него получилось бы, если бы эти изменения не мешали бы куда более могущественным волшебникам.       У него получилось бы, но не потому что Шихёк был настолько сильным магом, чтобы в одиночку перевернуть устои их магического общества, вовсе нет. Просто Шихёк был из тех людей, что рождены для того, чтобы изменить мир. Это читалось в его глазах в особенно решительные и отчаянные минуты. Сам Шихёк видел в этом свое предназначение, поэтому он просто не мог прислушаться к многочисленным предупреждениям Седжина и свернуть с намеченного им пути. Иногда Седжину казалось, что у Вселенной есть план на определенных людей и созданий, и как бы сильно эти существа ни пытались избежать прописанной для них судьбы, конец их скитаний оставался неизменным. Порой эта мысль пугала Седжина. Порой она успокаивала его и давала ему такое необходимое утешение.       И, скорее всего, именно в то мгновение, когда он прокручивал в голове все эти мысли, когда образы из прошлого слишком живо ожили у него перед глазами, грозясь окончательно потопить его в себе, Седжин испуганно встрепенулся, почувствовав, осторожное, но вместе с тем настойчивое прикосновение в своей руке.       - Аджосси, вам больно? Вы поранились?       Седжин поспешно повернул голову и невольно удивленно моргнул несколько раз, когда встретился взглядом с по-детски большими, красивого тепло-карего оттенка глазами, что глядели на него немного настороженно и неуверенно, но в то же время с искренним сочувствием и участием. Так смотрят на дикое, но очевидно раненное животное, подходить к которому может быть опасно, но оставить которое не позволяет совесть.       Возможно, именно эта маленькая деталь, что бросилась ему в глаза в первую же секунду, стала решающей для Седжина впоследствии. Мальчику, что стоял перед ним и нерешительно переминался с ноги на ногу, было всего около четырех-пяти лет, ему явно было не очень комфортно стоять перед незнакомым взрослым, это было видно по тому, как он нервно поджимал пухлые губы, однако он все равно набрался смелости, чтобы подойти и убедиться, что с этим странным мужчиной все в порядке. За годы, проведенные в качестве действующего члена общины магов, Седжин отвык от подобного. Он отвык от искренности и настолько «чистых» эмоций, поэтому, увидев их глазах ребенка, был… почти что тронут.       Седжин ощутил, как само собой смягчилось выражение его лица, а его магия, что незаметно для него самого встревоженными и почти что злыми обручами обвивала его запястья, недоуменно замерла и медленно припала к его коже. Словно не желая пугать ребенка. Седжин быстро оглядел мальчика с головы до ног, пытаясь припомнить его среди воспитанников, которых сумел встретить во время своего обхода приюта. Штанишки мальчика были явно немного коротковаты ему, а рубашка казалась немного потрепанной, но в целом вид у него был аккуратный и опрятный, что заставило Седжина мысленно отдать должное его воспитательнице, все же о детях она в этом плане все также заботилась исправно.       Затем Седжин внимательнее пригляделся к лицу мальчика и невольно поймал себя на том, что начинает неосознанно улыбаться, просто потому что это был необычайно милый ребенок. Многие дети милые в его возрасте, однако это дитя было по-настоящему очаровательным, и Седжин уже сейчас мог сказать, что мальчик вырастет очень красивым юношей. Округлые щечки, жалостливо надутые пухлые губки, смешной, но уже правильной формы носик, большие, святящиеся любопытством и сочувствием глаза и копна темно-каштановых волос, непослушно падающих на лоб. Седжину сразу подумалось, что этому ребенку, наверняка, впихивают в ручки конфетки и прочие сладости, просто потому что он очень мил, и любому, кто видит его захочется сделать для него что-то приятное. Седжин был уверен, что не смог бы забыть это личико, если бы видел его раньше, и он не мог не задаться вопросом – почему этот ребенок до сих пор не находится на попечении какого-нибудь мага? Внешность была вторым важным, после способностей, критерием, которым маги руководствовались при выборе ученика, а для кого-то и самым важным.       - Аджосси? Ради Вселенной, я не настолько стар, - чуть усмехнулся Седжин и даже вскинул брови в притворном возмущении.       Судя по тону мальчика, осторожному и жалостливому, Седжин действительно выглядел со стороны очень удрученным. Настолько, что маленькому ребенку показалось необходимым подойти к нему и удостовериться, что с ним все хорошо. Седжин мысленно обругал себя. Какой взрослый и ответственный волшебник станет заставлять маленького ребенка беспокоиться за себя?       - Разве? А выглядите старым, - последовал совершенно невинный ответ, заставивший Седжина выдохнуть что-то среднее между изумленным вздохом и смешком. Будь в голосе мальчика чуть меньше искреннего недоумения, он бы подумал, что над ним издеваются.       - Йа, малыш, это вообще-то очень невежливо с твоей стороны называть кого-то старым! Это очень обидно, между прочим, и задевает мои чувства, – добавив в свой тон немного строгости, пожурил Седжин.       Мальчик растерянно моргнул, затем чуть нахмурился, будто серьезно раздумывая над этими словами, но уже через мгновение послушно согнулся в извиняющемся поклоне. Волшебник удивленно поднял брови, глядя на него.       - Мне жаль, что вы такой старый, аджосси. Я не знал, что вам неприятно об этом говорить. Вы поэтому такой грустный?       Ребенок невозмутимо выпрямился и выжидающе уставился своими большими и выразительными глазами на Седжина, явно ожидая от него какой-то реакции. И Седжин не мог не отдать этому мальчику должное, он заставил его опешить на мгновение или два. Седжин медленно моргнул, а затем не сдержался и громко, с удовольствием рассмеялся. Ребенок удивленно поморгал, а затем нерешительно и очень медленно улыбнулся, приподняв уголки губ, во всем этом действии чувствовалась какая-то неуверенность, будто мальчик сомневался, что может позволить себе улыбаться. Кончики его ушей чуть покраснели, что тоже, как и все в нем, было совершенно очаровательно.       - А я смотрю, ты забавный малый, - одобрительно выдохнул Седжин, а затем изумленно склонил голову набок, когда мальчик, деловито насупившись, принялся что-то настойчиво искать в кармане своих штанов, а затем довольно протянул ему это что-то в своем зажатом кулачке. – Эм, ты хочешь что-то мне подарить? – растерянно спросил волшебник, на что его маленький собеседник смущенно кивнул, перевернул кулачок и раскрыл ладошку. На ней оказалась маленькая, круглая карамельная конфета ярко-желтого цвета. Поймав, блик блеклого солнца, она на мгновение будто бы засветилась изнутри и стала похожа на чистейший янтарь. Седжин невольно резко выдохнул, не зная, как именно на это реагировать. – Вау, да это же настоящее сокровище. Уверен, что хочешь отдать его мне? – искренне тронутый и впечатленный этим простым и незамысловатым подарком, проговорил Седжин, внимательно глядя на этого необычайно щедрого ребенка. Седжин отлично знал, как редко в этом месте дети видели сладости и как высоко они впоследствии ценились, так что он был по-настоящему задет за живое этой самоотверженной жертвой.       - Вы добрый, когда улыбаетесь. Другие аджосси, которые приходят сюда, даже когда улыбаются, выглядят злыми, а вы нет. Так что, вот, - мальчик будто бы небрежно пожал плечами, но теперь румянцем полыхали не только его уши, но и щеки, так что было более чем очевидно, насколько он смущен. Маленький волшебник выразительно качнул рукой в воздухе, будто бы давая Седжину понять, что он должен поскорее принять такое щедрое подношение: - Мне становится веселее, когда я их ем. И вам станет лучше, когда съедите. Я их очень люблю, но даю одну вам, потому что вы кажетесь очень грустным, аджосси. А это не хорошо, когда хорошие люди грустят.       Седжин не смог бы сказать точно, сколько просидел, просто глядя на этого необычного и очень сознательного для своего возраста ребенка, но, скорее всего, он делал это слишком долго, раз мальчик озадаченно нахмурился, глядя на него, а затем неожиданно решительно обхватил своими ручками его запястье, перевернул его и вложил в раскрытую ладонь маленький шарик. После этой нехитрой операции мальчик медленно кивнул, явно удовлетворенный результатом своих трудов, а затем широко и уже гораздо увереннее улыбнулся Седжину. И если бы Седжина попросили назвать то самое мгновение, когда он понял, что именно этот ребенок должен будет стать его учеником, он без сомнений выбрал бы эту самую секунду. Именно в эту самую секунду он отчетливо понял, что хочет защитить это светлое создание от того, во что его может превратить магическое общество. В этот момент он осознал, что хочет сохранить эту искреннюю улыбку, что хочет дать этому ребенку то, чего у него самого никогда не было.       Что он хочет, чтобы у этого ребенка было счастливое детство.       - И кто… кто научил тебя такому? – с губ Седжина сорвался какой-то странный, изломанный смешок, полный недоумения и удивления. Потому что… откуда в маленьком волшебнике такие мысли, что могло привести его к подобным рассуждениям? Седжин знал, по себе знал, что это не то чему его могли бы научить в этом месте, это не то, чему учат волшебников. Быть добрым и отзывчивым – не то, чему, по мнению магов, стоит учить юного колдуна.       Мальчик чуть нахмурился, будто этот вопрос показался ему странным и непонятным, а затем быстро пожал плечами и задумчиво закусил нижнюю губу.       - Научил? Мне просто не нравится, когда кто-то грустит. Мне хочется, чтобы все были веселые. Это неправильно? – мальчик широко распахнул глаза и вопросительно склонил голову набок, он еще больше насупил бровки, явно пытаясь понять, что именно в его логике может быть неверным.       Седжин невольно почувствовал, как на его губах вновь появляется улыбка, только на этот раз она оказалась гораздо теплее и мягче, потому что ему самому в одно мгновение стало теплее и спокойнее.       - Нет. Нет, это правильно. Это хорошее стремление – делать других счастливыми, - поспешно покачал он головой. Ребенок кивнул пару раз и, убедившись, что его не собираются ругать, с явным облегчением выдохнул. – Ты молодец, что пытаешься это делать, - глаза мальчика вновь широко распахнулись, а затем смущенная улыбка тронула уголки его губ, а яркий розовый и довольный румянец залил его шею. Будто бы этого ребенка редко прежде хвалили, и это показалось Седжину таким невероятным, потому что… он обнаружил, что не делать комплименты и не визжать от умиления, глядя на это дитя, очень сложно.       На самом деле, до этой встречи Седжин никогда всерьез не задумывался о том, чтобы взять себе ученика. Не то чтобы был какой-то особый установленный регламент в этом вопросе. Волшебник мог при желании взять себе воспитанника в любом возрасте или же мог никогда этого не делать, но по негласным магическим меркам Седжин был еще слишком молод для такой ответственности, да и его сомнительная квалификация явно не сослужит в будущем хорошей службы для юного волшебника, которого он захотел бы взять под свое крыло. Седжин отлично понимал, что его неоднозначное положение в магической общине не даст ему возможности обеспечить хороший старт для карьеры его ученика. Седжин отлично понимал, что он – не самая лучшая кандидатура на роль наставника.       К тому же он сам не чувствовал себя достаточно квалифицированным для обучения кого-либо, он не был уверен, что может дать своему ученику тот уровень знаний, которого достоин хороший волшебник, которого достоин мальчик, стоящий перед ним. Он боялся, что совершит те же ошибки, что были совершены при его воспитании. Он боялся, что не сможет стать хорошим наставником, и был более чем до этого момента уверен, что если и возьмет себе ученика, то только уже ближе к концу своей жизни, когда будет точно уверен в собственных способностях и силах.       Однако все его планы и размышления полетели к демонам в другой мир, когда этот маленький, незнакомый ему мальчик подарил ему конфетку, просто потому что Седжину было грустно из-за смерти его друга и собственного несчастливого детства. В то самое мгновение, когда Седжин подумал, что может стать с этим добрым и щедрым ребенком, когда он попадет в руки типичного волшебника, который начнет лепить из него очередную амбициозную и хитрую змею, что наводняют магическую общину, одно из самых судьбоносных решений в его жизни уже было им принято.       - Вам не нравится сладкое, аджосси? – непонимающе склонив голову к плечу, спросил мальчик, немного оправившись от смущения. Спустя мгновение он уже совершенно очаровательно нахмурился, будто подобная мысль ему самому показалась абсурдной. – Тогда вы какой-то странный.       - Нет-нет, дело не в этом, - поспешно покачал головой Седжин, чуть хохотнув. Мысли в его голове стремительно скакали, и он пытался дать себе немного времени, чтобы подумать и уложить их в оформленное и уверенное решение.       Это был самый настоящий сиюминутный порыв, и Седжин знал, что такие решения нельзя принимать сгоряча, что ему необходимо все тщательно обдумать и проанализировать, а главное хорошенько подготовиться как в практическом плане, так и в психологическом. Все же он не собаку с улицы собирается подобрать. Это ребенок, а Седжин ничего не знал о детях. Но все равно… Как бы он ни пытался убедить самого себя не торопиться и хорошенько все обдумать, та самая упрямая и мудрая часть его сознания уже знала, что он не оставит этого ребенка здесь. Седжин делал многое в своей жизни, поддаваясь спонтанным импульсам, и да это не всегда были хорошие и верные решения, но с каждым мгновением, что он обдумывал конкретно это, он все больше и больше убеждался, что не пожалеет. По крайней мере, он не позволит себе жалеть.       – Просто я подумал о том, что мне нечего подарить тебе в ответ, - закончил он, решительно нахмурившись и мысленно приняв окончательное решение.       - О. Подарок… - широко распахнув глаза выдохнул мальчик, после чего задумчиво насупился и принялся, в самом деле, усиленно раздумывать над этой проблемой. Спустя секунды он радостно хлопнул в ладоши, в глазах его заплясали радостные золотые искры. Седжин уже тогда мысленно отметил про себя, что ребенок вырастет на удивление способным. У него хороший магический потенциал. – Альпака!       - Что? – подумав, что ему послышалось, спросил Седжин.       Мальчик нетерпеливо фыркнул, словно негодуя из-за того, что ему приходится объяснять настолько очевидные вещи, затем воодушевленно уселся на корточки, взял ближайшую к нему палочку и принялся старательно что-то выводить ею на земле. Изобразив какую-то объемную и пушистую фигуру с глазками-точками и похожей на кошачью мордочкой, он, явно довольный своим творением, гордо ткнул в него палочкой.       - Альпака. Вы можете подарить мне альпаку.       - Ааа, - понимающе протянул Седжин, хотя, честно говоря, ничего не понимал. - Но зачем тебе альпака?       Мальчик посмотрел на него так удивленно, что Седжин почувствовал иррациональный стыд из-за того, что не мог сам додуматься до, судя по выражению лица ребенка, очевидного.       - Чтобы ездить на ней, конечно же, - с достоинством ответил мальчик, чуть задрав подбородок. – И она мягкая, я смогу обнимать ее, и с ней будет тепло спать. Здесь… бывает холодно по ночам, - золотые искры в глазах ребенка заметно потускнели после этих слов, но он постарался напустить на себе бодрый и веселый вид и уже спустя мгновение улыбнулся так же широко, как улыбался за несколько минут до этого.       Седжин почувствовал, как что-то горькое комом встало посреди его горла. Он слишком хорошо помнил это чувство. Когда пальцы рук ломит от пронизывающего холода, когда ноги коченеют под тонким одеялом, а теплее не становится, в какой бы маленький комочек ты ни пытался свернуться. Седжин ненавидел в детстве ночи из-за этого. Ночи приносили тьму и холод. И кашель. Сиплый и жалобный кашель, слушать который становилось все невыносимее и невыносимее с каждым днем. Седжин сам лично убедился в том, что эти юные волшебники не ощутили на себе ничего подобного, что сейчас условия, в которых они живут, гораздо лучше тех, в которых рос он, но все равно...       - Хмм, не думаю, что тебе разрешат держать здесь альпаку, малыш, - медленно покачав головой, проговорил Седжин задумчиво, и, увидев, как расстроено задрожали губы ребенка, поспешил продолжить: - Но, слушай, как насчет того, чтобы стать моим учеником, и я мог научить тебя самостоятельно наколдовывать себе альпак?       Глаза мальчика широко распахнулись, а его рот приоткрылся в ошеломленном выражении, ему потребовалось несколько довольно продолжительных минут, чтобы собраться с мыслями и понять, что именно ему предлагают. И в то мгновение, когда ему удалось это сделать, глаза мальчика вновь осветились янтарными бликами, а с кончиков его пальцев сорвались радостные желтые искры. Ребенок стремительно подпрыгнул, немного неловко вскочил на ноги и едва ли не подлетел к Седжину, однако вовремя остановился буквально в сантиметре от его коленей. Кажется, лишь в последнее мгновение, вбитая в его голову учтивость и воспитание не позволили ему ухватиться за руку незнакомого взрослого мужчины, хотя он даже протянул ручки, которые тут же смущенно спрятал за спину.       - Вы… Аджосси, вы хотите стать моим сонсэ… сонсэм… - мальчик запнулся и недовольно нахмурился, явно страдая из-за неспособности произнести трудное слово.       - Сонсэннимом, - медленно и по слогам произнес Седжин, мягко улыбаясь ребенку, внимательно и почти что заворожено следившего за выражением его лица. Будто он пытался по нему понять, не обманывают ли его. – Да, я хотел бы стать твоим наставником. Что ты насчет этого думаешь?       Мальчик быстро моргнул, смущенно отвел глаза в сторону и неопределенно повел плечами. Конечно же, ребенок его возраста не мог дать взвешенного ответа на подобный вопрос, и вообще обычно мнения самого маленького мага в таких ситуациях не спрашивали, но Седжин не стал бы насильно приводить к себе домой ребенка, который боялся или опасался его и не хотел у него учиться.       - Меня зовут Ким Седжин, - аккуратно убирая подаренную конфетку в карман и протягивая мальчику правую руку для рукопожатия, представился волшебник, попутно стараясь улыбнуться так располагающе, насколько только мог. Большие ярко-карие глаза настороженно проследили за его движением и недоуменно остановились на протянутой руке, будто он не был уверен, что именно он должен делать с ней. – Имя Ким Сокджин, оно тебе нравится? Если ты захочешь быть моим учеником, оно станет твоим.       Глаза мальчика стали еще больше, и он, будто не в силах поверить в происходящее, посмотрел Седжину в лицо. Будь на месте Седжина в этот момент даже самый жестокий и бессердечный демон чужого мира, даже он, Седжин был убежден в этом, не смог бы отвергнуть этого маленького человечка. Никто не смог бы. Нужно было бы быть самым настоящим монстром, чтобы обмануть надежды этого ребенка, яркими блестками засиявшие в его глазах. Седжин монстром не был и обманывать никого не собирался, поэтому почувствовал, как его и без того далеко не каменное сердце тает под этим искренним взглядом.       - Ким… - медленно выдохнул мальчик, и Седжин невольно сочувствующе улыбнулся, когда увидел подступающие слезы в его глазах.       - Сокджин, - подсказал он, мальчик быстро кивнул, слезы уже покатились по его покрасневшим щечкам.       - Сок… Сокджин, - с трудом, давясь рыданиями, повторил он. – Вы… вы же не врете, аджосси? - и в этом слабом придыхании было столько надежды, столько мольбы, что Седжин и сам почувствовал, как болезненно сжимается его сердце. – Вы действительно заберете меня? Насовсем? Правда-правда?       Он осторожно сжал ладошку мальчика и постарался улыбнуться так ободряюще, насколько только был способен, хотя и чувствовал, что улыбка получается кривая и дрожащая на краях. Он только встретил этого маленького волшебника, видел его буквально впервые в жизни, и все равно его сердце налилось болезненной тяжестью, пока он наблюдал, как этот мальчик плачет. Его магия, не дожидаясь его позволения, ласково и утешающе окутала предплечья ребенка тонкими зеленоватыми лентами, заботливо обнимая и мягко согревая его. Мальчик судорожно втянул в себя воздух и широко распахнул блестящие от слез глаза, когда почувствовал ее теплое прикосновение к своей коже. Седжин впервые видел этого ребенка, но ему уже хотелось его обнять, он уже чувствовал ответственность за него, он уже хотел защитить его, в нем уже поднимались такие новые для него и мощные по своей силе эмоции, о наличие которых внутри себя он не имел ни малейшего представления.       - Обещаю, ты станешь замечательным волшебником и наколдуешь себе целое стадо альпак. Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы стать хорошим учителем для тебя.       И тогда Седжин не знал, почему он почувствовал такое невообразимое облегчение, когда мальчик, Ким Сокджин, поспешно стирая слезы запястьем, быстро-быстро закивал головой и доверчиво обвил обеими руками его ладонь, цепляясь за нее так крепко, что Седжин не смог бы разжать его пальчики, даже если бы захотел того. Тогда он этого не знал, но ответ в действительности был очень прост. Он был счастлив из-за того, что этот ребенок не отверг его, что он доверился ему, хотя у него не было никаких оснований делать это. И лишь за одно это Седжин был благодарен ему. Лишь из-за этого Седжина до краев переполнило желание стать самым лучшим наставником для этого мальчика, желание сделать все, что только будет в его силах, чтобы помочь Ким Сокджину стать счастливым. В то мгновение он пообещал себе, что следующие годы своей жизни посвятит именно этому стремлению.       Потому что Седжин не мог искоренить в себе потребность быть нужным. Потому что он не мог перестать пытаться принести счастье хоть кому-то. Потому что ему показалось жизненно важным – не позволить свету искренности погаснуть в этих по-детски больших глазах. Потому что Седжин просто хотел подарить этому ребенку дом.       Конечно же, тогда он и понятия не имел, что его собственный наставник, Ким Квансу, еще десятилетия назад наложил проклятие, которое должно было активизироваться, как только он возьмет себе кого-то в ученики. Он и представить себе не мог, что ярость его бывшего учителя окажется настолько сильна, что он решится наложить настолько сложное и многоуровневое проклятие, основной целью которого окажется вовсе не сам Седжин, а его воспитанник. Видимо, Ким Квансу видел в этом нечто довольно символичное. Если бы Седжин изначально знал об этом, он никогда и ни при каких обстоятельствах не взял бы себе ученика. Знай он, насколько это опасно, или что проклятие было создано таким образом, чтобы возвращаться раз за разом, он, конечно же, не подарил этому одинокому, но такому доброму ребенку надежду на дом.       Но он ничего не знал. Поэтому утешающее и мягко похлопал своего будущего ученика по плечу, не забывая ласково поддразнивать его за пролившиеся слезы.       Он ничего не знал. Не знал, что уже меньше чем через год нарушит данное самому себе обещание не вызывать демонов, будучи в отчаянии и смятении. Не знал, что изучив проклятие и поняв его механизм его работы, придет к выводу, что его невозможно полностью развеять и отчасти по этой причине его наставник скончался так поспешно и неожиданно. Потому что он вложил в это проклятие часть своих внутренних жизненных сил. Демон, который перенес его на себя, принял лишь то, что можно было посчитать за «первую» волну проклятия, и Ким Квансу, скорее всего, предугадал, что Седжин найдет способ ее отразить. Седжин не знал, что единственное, что он мог сделать в этой ситуации - замедлить развитие проклятия и изменить его основную цель. Он не знал, что только так сможет спасти своего ученика и не дать ему расплачиваться жизнью за его недальновидность. Седжин не знал, что проживет еще десятилетия, нося в себе отравляющее его изнутри заразу, которая приведет его к мучительной и медленной агонии, от которой не будет спасения. Седжин ничего не знал, поэтому давал обещания, которые не должен был давать и по привычке раздавал надежду, не имея на то никаких прав.       В то утро, когда он подарил имя своему первому и единственному ученику, Седжин был счастлив. По-настоящему и искреннее счастлив. Так что даже если бы он и знал, что его ждет, возможно, он не смог бы поступить иначе. Потому что, в последствии, как бы больно ему ни было жить с проклятьем под сердцем, как бы невыносимо страшно ни было ждать собственной смерти и чувствовать, как постепенно, год за годом она подбирается все ближе и ближе к нему, все те годы, что он провел в качестве наставника, Седжин был счастлив. Будучи учителем Сокджина, он был действительно счастлив.       И, несмотря на все совершенным им ошибки, Седжин искренне надеялся, что все же смог выполнить одно из важнейших в его жизни обещаний и что хотя бы в одном он никогда не ошибался.       Он всегда надеялся, что был действительно хорошим наставником для Ким Сокджина. Что сумел защитить этого светлого ребенка и хотя бы немного, но помог ему стать достойным человеком.       Седжину очень хотелось бы, чтобы его единственный ученик даже после его смерти поминал его только добрым словом. Ему хотелось бы… чтобы Сокджин был счастлив. И он знал, что так оно и будет. Умирая, он знал, что Сокджин будет счастлив и сумеет прожить долгую и потрясающую жизнь. Иначе и быть не могло. Потому что Ким Сокджин – его воспитанник, и Седжин сделал все что мог, чтобы он во всем был куда лучше своего непутевого наставника. Потому что Седжин всегда верил в своего ученика и всегда им гордился. Потому что Сокджин был его самым губительным и самым верным решением.       Седжин сожалел об очень и очень многом в своей жизни и, пожалуй, то, как именно она оборвалась – стало самым большим его сожалением. Почти таким же большим, как и тот простой факт, что он никогда не сможет увидеть собственными глазами, как именно его воспитанник вырастет и станет счастливым. Однако, единственное, о чем он никогда не жалел – о том, что в тот хмурый день на детской площадке на заднем дворе приюта, в котором вырос, сжал маленькую ладошку своего новоявленного ученика и пообещал этому ребенку стать его наставником. В конце концов, в этом он оказался прав – именно об этом решении он никогда не жалел.