Мгновения

Зимние каникулы они с Кейли проводят вместе. Лыжный курорт, счастливые семьи, скрип снега, запах пропитки для древесины. Непривычно. Странно. Лишено смысла. Заснеженные домики купаются в стоячем морозном воздухе, каждый день похож на предыдущий. «Это называется каникулы, Тэцу, – говорит Кейли. – Мы делаем одно и то же изо дня в день, смотрим на снег, если вокруг снег, на воду, если рядом вода, и наслаждаемся свободой. Знаешь, что? Восьмой там лишний. Я думаю, их должно быть семь. Игроков. Посмотри…» Они чертят схемы в тетрадках, на салфетках, Кейли водит по столу кончиком вилки. Две недели сжимаются в один длинный хрустящий день. И когда Тэцудзи, шагая мимо медленно ползущей ленты аэропорта и прокручивая педантично схему за схемой, замечает в высоком окне, выходящем на парковку, знакомую машину, этот день лопается и исчезает. Потому что Тэцудзи в скрипучем белом безмолвии, семь или восемь, семь, кажется, мало, нужно уменьшать размер поля, но восьмой мешается в схеме, разбивает игру на пары, упрощает, и Тэцудзи, которого ждут на выходе из аэропорта – два разных человека. Водителю он молча кивает. Салон пахнет дорогой кожей. Кенго никогда не присылает приглашения. Его приглашение – чёрный глянцевый автомобиль. Отказ не подразумевается. Он нарушает семейные традиции, и это дается ему тяжело, со скрипом; со скрипом отцовского праха, надежно запертого в изысканной, воплощение уважения, урне. Братьям Морияма не полагается видеться, кроме как для обсуждения дел, и едва ли это должно случиться чаще раза в несколько лет, если они потрудились наладить систему и найти толковых помощников. Но Кенго вырывает у покойного отца право менять традиции и выбирает две даты, в которые дистанция между ветвями может быть сокращена – день рождения и день смерти матери. День смерти жены он проводит в одиночестве. Только сегодня – не одна из дат. Автомобиль тормозит у дома. – Господин Кенго Морияма ждет вас, – вежливо говорит водитель, заглушая двигатель. Это дом отца, и он пропитан тёмной прохладной памятью. Полупрозрачные, муторные воспоминания. Тэцудзи выпрямляет спину ещё сильнее, до боли, прежде чем ступить на уходящую вверх лестницу с гладкими лакированными перилами. Ему десять. Отец, отославший его несколько лет назад, ждет в кабинете, таком же тёмном, гладком, налаченном, чтобы посмотреть, чему научился младший сын. Тэцудзи еще не знает, что нет ответа, который удовлетворил бы отца. Нет достижения, какое он счел бы достаточным. Он вдыхает тяжёлый, до дрожи доводящий знакомый воздух и старается держать спину прямо. Первым он видит Кенго, стоящего у окна. Память узнает его раньше, чем глаза понимают, что этот высокий человек с жуткими тёмными глазами – брат. Легкий поворот головы, взгляд вскользь. Вздрагивают, перекладываясь поудобнее, пальцы на наболдашнике тонкой чёрной трости. – Забыл, как приветствовать отца? А это уже отец – сухая, жилистая фигура, серебряные прожилки в черной ткани небрежно-дорогого костюма. Тэцудзи торопливо падает в поклон, но молчание сверху такое густое, что понятно: это уже ошибка. – Проверь его, – говорит отец. Скрипит кресло, когда он в него откидывается. Шаги, стук трости. – Поднимайся, Тэцу, – голос у Кенго изменился, стал ниже и холоднее. И звонче. Жуткая шкатулочная мелодия. – Нет, нет, не с коленей. Ты помнишь, с кем ты говоришь? Отец и Кенго – в одинаковых креслах с витыми ножками. Тэцудзи, слушаясь брата, остается стоять на коленях. Сглатывает, следит за тем, как неторопливо, рассеянно брат водит по трости большим пальцем. – Я помню, господин Кенго. Кенго не продал дом отца. Не сжёг его до основания. Сделать это означало бы заявить о смерти всей семьи, об уничтожении основ. Безумный истеричный жест. Дом остался сверкать глянцем. Покрытая хрустящей глазурью роскошь. – Прошу прощения! Возникшая на пути фигура стремительно отступает в сторону за секунду до столкновения. Быстрый взгляд огромных чёрных глаз, всплеск узнавания на детском лице, вежливый, чересчур торопливый поклон. И чересчур глубокий. Ичиро сам понимает ошибку, выравнивается, ждет несколько мгновений и выпрямляется совсем. Тэцудзи отмечает и сбитое дыхание, и повлажневшие глаза. Отвечает поклоном. Чуть ниже. Чуть дольше. – Отец ждёт вас, – роняет мальчишка, когда он выпрямляется, и сквозь старательно натянутую гримасу равнодушной вежливости проступает что-то еще. Тонкое, быстрое, почти нечитаемое. Злость. Ему пять, и он кидает вещи. Уже не помнит точно, зачем, как долго, где он вообще, но то, что скручивает его всего, выжимает, как тряпку, могут успокоить только треск расколотых вазочек и стук опрокинутых стульев. Шум заглушает то, что он хочет не слышать. То, что уже попало в уши, как попадает вода, и жглость теперь, кусало, не желая вытекать. «Ты сделала это назло мне, да? Назло умолчала, что носишь этого, второго. Ты за это ответишь, ты за это…» – Ты что делаешь? Синяя вазочка разлетается на куски прямо у ног Кенго. – Прекрати. – Уйди! – Прекрати сейчас же! Отец услышит… Тэцу! Вторую вазу – их тут целая куча, подарки от тех, кто приходит, много, ужасно много, как в магазине, – Кенго ему прощает, лишь повышая голос, но третью – нет. После третьего всплеска шума руки перехватывают, стискивают за запястье сначала одну, потом вторую, награждая открытые ладони хлесткими шлепками. – Успокойся, – Кенго встряхивает его; чёрные глаза ровно напротив, – успокойся немедленно, слышишь меня? Посмотри, что ты… – Он бил маму! – кричит Тэцу, вырывая зудящие ладони. – Он сказал, что убьет ее, потому что она… – Заткнись! Замолчи, быстро. – Потому что она ему ничего не сказала и… Он ещё одной встряски дыхание перехватывает. Кенго ругается словами, которые нельзя произносить, и резко поднимается на ноги, крепко, до боли сжимая руку Тэцудзи. – Идём, – голос подрагивает и становится гладким и спокойным. Дверь кабинета тоже знакомая. Это кабинет отца. Тяжелое тёмное дерево, будто закопченное. Два удара. – Зайди, – вместо приветствия. …Он ответил на все вопросы, он смог, не сбился ни разу. От долгого соприкосновения с полом колени болят, но Тэцудзи все равно не может сдержать торжествующую улыбку. И непонимающе хмурится, когда Кенго коротко, почти незаметно качает головой. Нет? Что "нет"? – Отвратительно, – говорит отец. Голос скрипучий и хриплый одновременно. – И это всё? Тэцудзи уже почти вскидывается, чтобы возразить, ведь он не запутался нигде, ни в столицах, ни в стихах, ни… Но Кенго лениво переставляет трость чуть в сторону, и Тэцудзи понимает вдруг, что означал его жест. "Нет. Не спорь". – Я тебя спрашиваю. Это все? Тэцудзи, прикусив губу, опускает голову. Почему не спорить, если… – Разочарование, – роняет отец. – Ты – одно разочарование. Ты думаешь, тебе позволено бездельничать? Чем, по-твоему, твой позор лучше твоей смерти? В ушах шумит. Так, что Тэцудзи не слышит ни скрипа кресла, ни шагов, ни щелчка дверной ручки. – Твоя работа, – бросает отец. – Да, господин, – отвечает Кенго, будто точно понял, что за приказ отец уместил в эти два слова. Когда шаги отца, медленные и гулкие, стихают, Тэцудзи не выдерживает – вскидывает голову. – Кенго! – Тихо. Кенго еще с минуту смотрит на дверь, и только после этого наконец переводит взгляд на Тэцудзи. По-прежнему равнодушный, но теперь еще внимательный, кусаче-пристальный. Скучающий. Поднимается на ноги, неторопливо заходит Тэцудзи за спину. Прикосновение кончика трости к лопаткам лёгкое, но выбивает из лёгких весь воздух. – Не кричи, – говорит Кенго. И добавляет, прежде чем первый удар рассечет воздух: – И не бойся. Я не отец. Кенго приветствует его кивком. Пристально, неторопливо оценивает глубину поклона. В эти секунды он вряд ли действительно думает о том, соблюдены ли приличия, они не могут быть не соблюдены, и он это знает. – Отдохнул от семьи? Удары трости, направляемой рукой Кенго, могли быть сколько угодно острыми и болезненными, но слова он использовал еще лучше. Медленно выпрямляясь, Тэцудзи ощущает невидимый след поперек груди. – Я никогда не пожелаю отдохнуть от семьи. Глаза в глаза. Кенго похож на отца. До того, что никто не отличил бы, кто из них запечатлен на старой фотографии. Кроме Тэцудзи. Старые плёнки вызывают одно желание – уничтожить их в кислоте. Смотреть на Кенго – совсем иначе. Отец никогда не улыбался ему. Кенго улыбается. Холодно, коротко, одними губами. – Сядь, – говорит он. – Есть разговор. Где-то за дверью, в глубине высоких коридоров раздаётся вдруг плач и капризно-звонкое «но я хочу!», потом – невнятная возня, потом – едва слышное «замолчи, отец услышит!». Лицо Кенго затвердевает, и на секунду кажется, что это действительно старый снимок. Чёрно-белый прямоугольник с потертыми углами. «Я не отец». Тэцудзи опускается в кресло. – Слушаю тебя, – брат, – господин Кенго. Кенго едва заметно морщится и переводит на него взгляд. – Заберёшь себе Рико, – отрывисто. – Сегодня. И сделаешь из него достойного представителя младшей ветви. Чёрно-белый прямоугольник с потертыми углами не желает растворяться. Так и стоит перед глазами.