Мгновения

– Мы все кончим ненормальными, – почти торжественно изрекает Натаниэль, разглядывая в зеркале синяки над собственными лопатками. – А что более печально – ненормальными и ущербными. Толерантность к боли, все дела… Знаешь, что это? Привычка, если короче. Боль – эволюционно обоснованный маячок для нашего организма. Как, м-м, охранная сигнализация. Должна прослужить от рождения до смерти, но если включать ее почем зря… – Ты опять говоришь сам с собой. – Вообще-то я говорил с тобой, Кевин. – Странно. Потому что я с тобой нет. – Ничего. У каждого диалога должен быть инициатор. – Ловишь кайф, когда используешь эти дохрена умные слова? – Ты про «инициатора»? Или вообще понял из всего только предлоги? Кевин зыркнул и уткнул лицо в полотенце. От зеркала донеслось фырканье. Как он вообще может веселиться, вернувшись от Хозяина? – Лови, Кевин. Да сука! Рефлексы срабатывают на ура, и мелкий твёрдый предмет Кевин легко перехватывает налету. Раскрывает ладонь. Розовая мыльная… Гусеница?! – Вообще я вырезал ее для Рико, – охотно делится Натаниэль. Всего на секунду на мокром после душа лице задерживается болезненная гримаса, когда он ощупывает самый крупный синяк, налившийся уже густой краснотой. – Но господин Хозяин намекнул, что у Рико плохо с чувством юмора, да и с чувствами вообще, так что оно, надеюсь, порадует хоть тебя. Понимаешь отсылку? Гусеница, которая однажды закуклится, посидит в темноте месяцок, потом выйдет наружу, возьмет клюшку в свои маленькие отчаянные лапки… – Не говори это Рико. – А он где-то здесь? Ты запер его в шкафу с полотенцами? Слава богу, Кевин, это не придётся делать мне! Гусеница пахнет клубникой и таращит уродливые глаза навыкате. – Ты еще и хренов скульптор, – не выдерживает Кевин. – Этому то где научился? – Большая ли разница, что резать ножом. Налюбовавшись своим отражением, Натаниэль наконец накидывает на спину полотенце, не замечая, как вздрогнули руки Кевина. Подходит к скамье, натягивает шорты. – Хочешь спросить – спроси. – Не хочу. – Ну да, ну да. Да, папочка Натан позаботился, чтобы я умел порезать мясо на стейки и выпотрошить рождественскую утку. И да, я бы тоже предпочёл этого не знать. Хватит на меня смотреть, как на ходячую бомбу. Одевшись, он не выходит сразу – садится на скамью рядом, вытянув вперед ноги. В таких же синяках, как и у Кевина. И у Рико. Поле мутузит всех, не делая различий. Тишина висит слегка зудящая. Из душевых еще валит пар, под потолком мигает глазок пожарной сигнализации. Вздохнув, Натаниэль откидывается затылком на стену и прикрывает глаза. Кевин сделал бы так же, но почему-то все пялится на гусеницу, слегка потекшую во вспотевших ладонях. – Кевин, блин. Я твои мысли слышу. Что ещё? – Тебе вообще бывает больно? – Неа. Я инопланетянин. Сейчас как высосу твой мозг… Ой, погоди, его же… – Я серьёзно. – Я же сказал, – Натаниэль встряхивается, как кот, и лёгким движением поднимается на ноги. – Боль – маячок. Сигнализация. – И что, блин? – И то. Когда ты сдохнешь, больно точно не будет. А пока нет… Он поводит плечом, морщится снова, скорее досадливо, чем от нестерпимой боли, и слегка пинает Кевина по колену. – Береги будущую клубничную звезду экси. Можешь подкинуть Рико в душе, вдруг поскользнется. И выходит, не оглядываясь.