Мгновения

Если бы Гнездо было одним сплошным кошмаром, было бы куда проще, но нет. Гнездо рассыпается тысячей деталей, не подходящих одна к другой. Будто смешали несколько пазлов. Морской пейзаж, картина с щеночками, волчья пасть. Никогда не знаешь, где проснешься. В первый день Жана встречает скучающее и жуткое Гнездо. Тонкий, как трость, человек командует опуститься на колени и молча ждет, пока Жан послушается. Приказ негромкий и простой, будто это не просьба унизиться, а так – «дай пять, бро». Когда пауза затягивается, человек взмахивает тростью – настоящей, – ударяя под колени, и говорит: – Слушайся с первого раза. А потом: – Будешь обращаться ко мне Хозяин. Он как школьный учитель, которому наскучила его работа. К нему прилагаются коридоры с мигающим светом – это потом станет известно, что чинили проводку и электричество скакало, а тогда и это казалось гнетущим таинственным знаком, – и молчаливые люди, занятые кто чем. Они еще не имеют имен, просто лица из рекламы. Высокий парнишка кидает в стену мячик, снова и снова, с закрытыми глазами, и ловит, ловит, ловит; другой, с рыжей встрепанной челкой, смотрит на него, давя зевок. – Не поймаешь, – говорит он, и мяч пролетает мимо сомкнувшейся в воздухе ладони. Рыжий фыркает и скатывается на пол за секунду до того, как высокий, издав короткий рык, кидается к нему. – Встать, – командует Хозяин, даже не взглянув на начинающуюся потасовку. – Ко мне зайдете оба. – Да ладно, Рико бы справился, – подает голос рыжий. – Делов-то… Высокий впечатывает его лицом в ковер, и ломающимся, хрипло-высоким голосом извиняется: – Простите, Хозяин. «Хозяин» не утруждается представлением. Никаких «это Кевин», «это Натаниэль» (позже станет понятно, что тренер в целом предпочитает не обращать внимания на тех, кого Морияма считают собственностью); представляет он только низкого угрюмого парня, согнувшегося над книжкой. – Рико, – и то не представляет, а зовет, и парень, вскинув голову, моментально превращается из угрюмого в сияюще-внимательного. Как какой-нибудь стажер в банке. Сиятельная старательная юность, чего изволите, как вам наше кредитное предложение. – Хозяин! Они все так произносят это «Хозяин», что хочется предложить им вымыть рот с мылом. Пройдет несколько недель – и кислый вкус этого слова поселится в его собственном рту навсегда. В первую ночь Гнездо тревожное и звенящее. Щека еще горит от пощечины, хотя след давно стерся; у отчима рука была тяжелее, чем у Рико, хотя его медленные ответы раздражали не меньше. С соседней кровати внимательно смотрит Натаниэль. – Ты как? За окнами темнота. Непроглядная и зыбкая. В старом каком-то триллере такая же тьма прорезалась лучами прожекторов, если кто-то из узников мрачной закрытой школы пытался пересечь периметр. Прожектора, выстрелы, кровь на асфальте. Можно ли выбраться из Гнезда, не оказавшись мишенью? – Quelle est la différence. – Красиво, – после паузы заключает Натаниэль. Перед тем, как оставить их вдвоем, Рико долго шипел ему что-то на ухо, притиснув к стене, и закончил внушение ударом в живот, когда Натаниэль похлопал его по спине и заявил, что с тем, чтобы поспать, не справится только кретин. – Это французский? Или итальянский? Жан разглядывает потолок. Он еще не слишком понимает, куда вляпался. Не получив ответа, Натаниэль закутывается в одеяло, напоследок поделившись: – Мне нравится французский. Позже Рико обмолвится, что первый вечер был подарком. Вроде как всем нужно время на адаптацию, поэтому первый вечер – это максимум подзатыльник или пощёчина, что взять с новичка. – Ага, – скажет Нат, – индульгенция на лажу. А у меня почему такой не было? – Ты свою истратил, когда открыл рот. – Между прочим, «ого, классная секта, а где алтарь» было комплиментом, господин младший Морияма. – Кевин, – Рико едва заметно краснеет и стискивает ткань на брюках, будто бы снимая с колена невидимую пылинку, – въеби нашему Натаниэлю, мне лень вставать. – Да я и сам могу, в общем-то… Индульгенция на лажу. Попытка Гнезда в милосердие. Какое Гнездо, такое и милосердие. Когда до Рико дойдет, что Жан не собирается говорить не на французском, наступит время, которое лучше не вспоминать. – Ты мог бы, кстати, выучить французский, – задумчиво скажет Натаниэль. – Я имею в виду, это неплохой шанс заняться самообразованием. Занятия с носителем, все такое… Его слова потонут в высоком пронзительном звоне, затапливающем слух, и каждое слово будет похоже на карамельную конфету, обернутую в желе. Все прыгает, пружинит. Мягкое, неживое. – Да? А что еще, по-твоему, я мог бы, Нат? Расскажи. – Это, кажется, вопрос с подвохом, да? – Но тебе уже придется ответить. Не делай вид, что язык в жопу засунул, давай, ты у нас любишь поговорить. Или, может, Кевину есть что сказать? Кевин? – Есть. Меня бесит, что мы пропускаем тренировку. – Как интересно. Жан, ты огорчаешь Кевина. Не надумал потренироваться? Нет? Жаль. Боль хоронит под собой всё и не кончается несколько недель. Жан не запомнит, как на него орал Кевин, как что-то втолковывал ему Нат, подавая влажное полотенце или самостоятельно промакивая ссадины и смывая с его шеи едкий, пропитанный болью пот. Даже не запомнит, как то же самое делал Рико с кошмарной, до дрожи доводящей аккуратностью. Приступы «хорошего полицейского». Мама рассказывала про такое. Хочешь кого-то сломать – вымотай, уничтожь надежду, а потом смени тактику. Жан никому из них не верит. И когда в самый худший день Натаниэль отбирает у него лезвие и отшвыривает в сторону, под залитую кровью раковину – он начал там и стоял, наблюдая, как темные дорожки криво уходят в водосток, пока голова не стала легкой и пустой, – даже тогда он знает, что это тоже сделано ради пытки. Никто тут не даст ему умереть. Мертвые не скулят. Их неинтересно бить. Как пинать мешки с промерзшим песком. Смерть Жана стала бы проигрышем Рико, а он ненавидит проигрывать. – Не знаю, как по-французски сказать «только кретин так пользуется лезвием», – говорит Натаниэль, накручивая на взбугрившиеся предплечья собственную футболку, потемневшую от пота, – но надеюсь, ты еще помнишь английский. Напомни потом. Научу тебя пользоваться холодным оружием. Знаешь, кстати, что вскрыть горло человеку не так-то просто? В фильмах на это хер клали, а мой отец каждый раз в экран тыкает и возмущается, что профаны-сценаристы не потрудились найти экспертов. Может, это он себя имел в виду. Прикинь, пошел бы в киноиндустрию – и не было бы никакого Балтиморского Мясника… Треск ткани. Уверенные, ловкие движения. По свежим порезам это больно, и Жан бездумно закусывает губу. – Могу подуть. Надо? – Уйди. – Это я стал понимать по-французски или сегодня язык дня – английский? Голубые сощуренные глаза, мокрая чёлка. Попытка отнять руки кончается только тем, что запястья надежно перехватывают. – Прости, сегодня у тебя нет права голоса. Жана прошибает на смех. – Только сегодня, да? – Ну, и кроме тех дней, когда ты снова решишь помыть полы кровью, – Натаниэль умеет быть прохладным, когда хочет. Сквозняк, заползающий под кожу. – Давай ты не будешь докапывать меня за то, чего я не делал. Твоя проблема – Рико и твое собственное упрямство. Зато у тебя с Рико никаких проблем, хочет сказать Жан, но голова так кружится, что он выбирает промолчать. Натаниэль молча садится рядом. В Гнезде все просто. Рико хочет, чтобы все подчинялись. Кевин любит играть. Натаниэль – болтун. Порядки Гнезда написаны кровью на стенах, против них никому и никогда нельзя пойти. Хозяин не любит вторые предупреждения. Кевин боится Рико. Натаниэль не боится никого. Рико терпеть не может шутки, которые не понимает. Рико спускает Нату то, за что Кевин получает пощечину. Рико спускает Кевину то, за что огребает Нат. Кевин обожает Рико. Иногда в расписании появляется полностью, целиком, совсем свободный день. Иногда Хозяин не любит предупреждения в принципе. В Гнезде все совсем, вообще не просто. В пять утра между вторником и средой они смотрят «Гарри Поттера». Кассета слегка заедает. Жан сползает на пол и почти задремывает, ощущая, как над ним недовольно ёрзает Кевин, который голосовал за «Властелина колец». В какой-то момент сон побеждает, и, очнувшись от долгого моргания, Жан обнаруживает, что привалился затылком к колену Кевина. На экране свистит топор палача, вспарывая уныло-серый пейзаж. – Что за херню мы смотрим. – Полюбуешься на своего эльфа в другой раз. – Он мне не нравится. Тупой позер. – Говорят, кстати, что нас в других раздражает то, что мы не принимаем в себе, о Кевин, королева клюшек… Пинок, глухой смех. – Уверен, что ты сейчас сделал то, что можно было, Дэй? – Я целился в этого говнюка. – Если ты и на поле разучишься целиться… Тебе что надо? – Ничего. Подумал, что так Кевину будет удобнее по мне попасть, а то он все мажет… Ты не против? Разлепив глаза, Жан слегка поворачивает голову, чтобы разглядеть, что Натаниэль улегся головой на колени Рико, зажатому между ним и Кевином, и теперь смотрит на него снизу вверх, почти не скрывая свою ублюдочную улыбку. Это все странно, но это отвлекает Рико от Жана. И хорошо. Если бы Гнездо было чистым, концентрированным кошмаром, его можно было бы ненавидеть. Но не выходит.