Сквозь множество зим

      Тянущая боль сковывала руки, пальцы, плечевой пояс и спину, но Олежа лишь крепче сжимал лопату. Когда-то нежная кожа на пальцах и ладонях сейчас была покрыта мозолями, лопнувшими в нескольких местах; ноги стирались в кровь, ступни красовались не глубокими, но болезненными порезами. Олежа останавливается лишь ненадолго, чтобы перевести дыхание и размять затекшие пальцы, спасая мышцы от болезненных судорог. Вокруг стоял шум, громко и весело общались между собой абсолютно не знакомые раннее новые друзья, и Олежа неосознанно подхватывал это веселье. Без приглашения вступал в чей-то диалог, и его с радостью принимали, расспрашивали о чем-то, рассказывали какие-то истории. Где-то вдалеке люди запевали какие-то песни, насквозь пропитанные духом искреннего, почти фанатичного патриотизма.       Десятки тысяч людей, оглушающий звон лопат о землю и гудящая какофония самых различных голосов — все это отзывалось в голове тупой болью, но Олежа улыбался. Женщины, мужчины, старики и студенты — все были едины перед ликом войны, все чувствовали какую-то ответственность на плечах. Ответственность за детей, внуков, братьев и сестер, отправившихся на фронт или дожидающихся их дома.       Августовское солнце опаляет оголенные, покрасневшие плечи, заставляя каждый раз морщиться от фантомного зуда. В кожу и одежду плотно въелся запах сырой земли и травы, но все уже настолько к нему привыкли, что он даже не ощущается. Олежа с трудом выпрямляется и зачесывает мокрую от пота челку назад, пачкая лоб и волосы в земле. Рядом усмехается какая-то женщина лет тридцати на вид, и Олежа улыбается ей в ответ, широко и искренне. Пальцы протестующе гудят, когда Олежа вновь обхватывает ими черенок и продолжает копать вглубь, тщательно смотря за тем, чтобы не сбросить землю с лопаты кому-нибудь на голову.       Более двухсот километров противотанковых рвов уже было вырыто стараниями окрыленных верой в победу ленинградцев. Но каждый чувствовал, что этого слишком мало. Каждый старался сделать больше, лучше, быстрее. Где-то, на провозглашенной линии фронта, в лесах и посадках, даже в самом городе тысячами таких же обычных людей сейчас возводились баррикады, доты и дзоты . Где-то среди этих людей сейчас была и Оля. Как пятнадцатилетнюю девочку, ее не допускали до особо тяжелых работ, поэтому она была «на посылках». Таскала воду, тряпки и полотенца, инструменты и прочее, что не являлось чересчур тяжелым для нее.       Олежа лишь улыбался, когда Оля недовольно взмахивала руками, слыша очередное «Это тяжеловато для тебя» от какого-нибудь рабочего. Но ее обида была наигранной, скорее просто для того, чтобы по выпендриваться и поднять окружающим настроение. Потому что Оля не спорила, брала и послушно подходила к какой-нибудь женщине, чтобы та дала ей хоть какие-то поручения. Она, как и Олежа, также как и почти все горожане, рвалась хоть чем-то помочь городу и людям, принести хотя бы маленькую каплю в это море. — Олежа! — зовет один из мужчин, с которым парень около десяти минут назад вел беседу — Отдохни от лопаты чутка, все пальцы себе уже искалечил. Поднимись лучше бабам помоги чего. — Олежа? — переспрашивает женщина, которой Олежа недавно улыбался — Душнов? Я же Олечку, сестру твою знаю, мы с ней в больнице вместе помогали. Меня Елена зовут, я в соседнем подъезде живу. — Рад знакомству, Елена, — улыбается Олежа и подхватывает прямо с земли футболку, брошенную туда пару часов назад — Извините, нужно идти. Заходите на чай, как закончим. — Конечно, — улыбается женщина, откидывая назад русую косу.       Олежа с улыбкой кивает и вылезает изо рва, хватаясь за протянутую ему ладонь какого-то парня, на несколько лет старше его. Парень уже давно перестал удивляться такой вот бескорыстной доброте и дружелюбности от абсолютно чужих людей. За пару месяцев он завел безымянных знакомых больше, чем за все семнадцать лет жизни. Эти летние деньки, приправленные солнцем и душным ветром, проходили в настолько комфортной атмосфере, что мозг просто не осознавал факт существования войны. Не осознавал, что пока Олежа смеется над историями из детства незнакомого мужчины, люди в нескольких тысяч километров, а может и ближе, сражаются, убивают друг друга и умирают. Умирают за свои земли, семьи и честь Родины, но не за себя. Ни в коем случае не за себя.       Вечером, когда Олежа наконец освобождается и его официально отправляют домой, Елена уже весело беседует с Олей в их квартире. Олежа, кое-как дошедший до дома на деревянных ногах, лишь улыбается гостье, отвечает Оле на дежурные вопросы и через силу направляется в ванную. Засохшая земля отходит от кожи довольно легко, но мыло немного щиплет трещины на пальцах. Олежа придирчиво рассматривает россыпь синяков на ногах, воспаленную кожу на ладонях, а внутри разливается удовлетворение проделанной работой, словно теплое молоко с медом.

***

— Я сегодня ничего копать уже не пойду, — говорит Олежа скорее самому себе, чем идущей рядом Оле, и кивает, тоже самому себе — Да, к черту. Завтра. — А я с теть Леной в больницу планировала, — пожимает плечами Оля — Нас там ждет ходящий под себя дедушка Витя со старческим маразмом. Приятный, конечно, забавный дедуля, но странный. — Ну да, у него же маразм.       Начало сентября лишь совсем немного уступало августу по температуре. Отметка на термометрах снизилась с двадцати пяти до девятнадцати, но в некоторые дни душный воздух, густым туманом оседающий в легких, заставлял едва не задыхаться, обливаясь потом. От воды хотелось пить еще сильнее, вязкая слюна заполняла ротовую полость и приходилось дожидаться вечера. Часто работали по ночам, утрам и вечерам, а днем отсыпались, боясь схлопотать солнечный удар. Но конкретно сегодня было довольно комфортно. Легкие облачка иногда закрывали солнце, что позволяло горожанам перестать щуриться, напрягая глаза; ртутный столбик на термометрах достигал отметки в семнадцать градусов. А ночью скорее всего будет дождь, если верить всем приметам и сгущающимся на горизонте темно-серым тучам, что завтра выльется в приятную сырую прохладу.       Олежа чувствует зарождающуюся панику от ставшего уже привычным равномерного звука метронома, транслируемого по системе оповещений в городе, и титаническим усилием воли заставляет себя не замереть на месте. Уши закладывает будто ватой, и Олеже кажется, что на его груди вдруг затянули колючую проволоку. Дерни чуть резче, и она шипами пронзит кожу, врезаясь в грудную клетку, добираясь до легких. Дышать становится тяжело, воздух будто свинцом наливается, и Олежа распахивает пересохшие губы. А в следующее мгновение барабанные перепонки разрывает оглушительный вой сирен воздушной тревоги. Олежа чувствует, как тело сковывается словно толстым слоем бетона, мгновенно засыхающим на резко похолодевшей коже. Единственное, что делает парень на автомате — хватает Олю за руку и крепко сжимает дрожащие пальцы в своих. Люди перед глазами суетятся, бегут кто куда, кто-то крестится на ходу и шепчет молитвы, а кто-то во весь голос кроет фашистов крепким матом. Кто-то довольно больно дергает Олежу за локоть и волочит за собой, как маленького непослушного ребенка. И это помогает прийти в себя, еще сильнее стиснув Олину ладонь. — Очнулся наконец?! — выкрикивает незнакомый мужчина, понимая, что Олежа поравнялся с ним, и отпускает локоть парня — Давайте, пошли, быстро!       Олежа не спорит, бежит наравне с мужчиной, даже не до конца понимая куда именно. Шепчет что-то, подбадривая и подгоняя Олю, а сам в попытках не поддаваться панике, порой забывая делать хоть какие-то вдохи. Просто шагает, быстро и широко, а в голове ни единой мысли, лишь вой сирен, отталкивающий эхом о стенки мозга. Сильные мужские пальцы снова дергают Олежу за локоть, заставляя свернуть в первый попавшийся двор и перейти на бег. Другой мужчина, стоящий у двери в подвал какого-то дома, жестами просит, почти приказывает двигаться быстрее, и Олежа заскакивает в тесное сырое помещение, едва не кубарем скатываясь со ступенек.       Легкие обжигает воздухом до такой степени, что гортань сводит неприятным спазмом, будто Олежа пару минут вообще не дышал. В руке дрожит чужая ладонь, девичьи пальцы до побеления хватаются за футболку на спине, и Олежа открывает глаза. Подвальное помещение заполнено людьми, от голых сырых стен отталкивается тихий гомон и детский плач, а за дверьми кроме приглушенно завывающей сирены — абсолютная тишина. Олежа слышит запах сырой земли и почему-то керосина, не обращает внимания ни на что другое. — Так, ребят, — обращает на себя внимание тот же мужчина, следы пальцев которого наверняка синяками остались у Олежи на локте — Когда слышите сирену — не впадайте в панику, ясно? Бегите в бомбоубежище, в подвал, куда ближе, но не стойте столбом. — Спасибо вам огромное, — сбивчиво, но искренне благодарит Олежа, но мужчина лишь отмахивается — Правда спасибо.       Олежа через силу улыбается дрожащими губами и поворачивается к Оле, заглядывая в серые глаза. В почти абсолютной темноте, разбавленной лишь парой свечек, которые кто-то нашел на полках, ее глаза кажутся практически черными. Беспокойным блеском в них мелькает почти детский страх, плавно перерастающий в панику. Оля с силой прикусывает пухлые губы и держит Олежину руку так крепко, будто тот в любой момент может сказать «До новых встреч на том свете» и исчезнуть, раствориться в воздухе. И Олежа большим пальцем чуть поглаживает ее костяшки, одними губами шепча, что никуда он не исчезнет. Олежа клялся, что будет ее защищать, и Олежа кожу с себя снимет и баррикаду из собственных костей возведет, но Олю защитит. Сейчас он лишь благодарит все Высшие силы за то, что не пошел сегодня ни копать рвы, ни выстраивать дзоты, а остался с сестрой.       Снаружи раздается взрыв, сопровождаемый оглушающем грохотом, и у Олежи закладывает уши. С силой зажмурив глаза, он притягивает дрожащую всем телом Олю к себе и не обнимает, обхватывает за плечи, прижимая к груди. Сам он дрожит, как осиновый лист на ветру, челюсти сжимает до боли, глаза не открывает и дышит через раз. Кажется, подними веки, и увидишь, как бомба летит тебе прямо в лицо. Взрывы, глухие удары, завывания сирен и фашистских самолетов, детский плач и визг какой-то женщины — все это смешивается в адскую какофонию звуков, оглушая во всех смыслах этого слова. Олежа чувствует сильную вибрацию по полу и стенам, сам удивляется, как дрожащие колени выдерживают их с Олей вес, но стоит. Онемевшие губы сбивчиво шепчут стихотворение про парус , отложившееся в памяти еще с детства, а слабое сердце ударяется о ребра с такой силой, что Олежа едва не задыхается от боли в груди. Оля крепко обхватывает брата руками поперек торса, тихо всхлипывает и, подпрыгивая от каждого взрыва, лишь сильнее вжимается ему в грудь. — Скоро все закончится, — севшим голосом сипит Олежа, не понимая, кого именно он пытается успокоить. — Вот увидишь, скоро все будет хорошо.       Оля в ответ только кивает и вновь вздрагивает от очередного свистящего взрыва. Олеже на самом деле кажется, что его сердце вот-вот прекратит биться и он вот так и умрет, нарушив все клятвы и обещания. Но его сердце пусть и слишком быстро, пусть и сбивается даже с ускоренного в несколько раз ритма, но все же бьется. И спустя десять минут, когда Оля чуть успокаивается и щекой прижимается к мокрому от ее собственных слез пятну на Олежиной футболке; и спустя двадцать минут, когда свист и оглушающие взрывы наконец стихают. Утихает и сирена, и детский плач, и женский визг. Олеже начинает казаться, что весь подвал, а возможно и весь Ленинград, погрузился в какой-то вакуум, отгородился от остального мира и с этого момента вновь заживет, как раньше.       На улице слышатся голоса, чей-то плач, все та же нецензурная лексика, и мужчина, все время не отходивший от двери, аккуратно ее приоткрывает. Вместе с будто потускневшим дневным светом, заставляющим привыкнувшие к темноте глаза зажмуриться от боли, в подвал проникает серая пыль, которая удушающе оседает в легких. Олежа, кашляя и щуря слезящиеся глаза, отчетливо чувствует тошнотворный запах серы в бешеных концентрациях; грубый и едкий запах гари; навязчивый, приторно-мягкий запах строительной пыли и вызывающий головокружение запах окислившегося металла. Желудок скручивается от такого сочетания, грозясь явить всему миру скромный завтрак парня.       Первыми из своеобразного убежища выпускают мужчин, способных в случае надобности если не защитить, то хотя бы выиграть время, чтобы остальные вернулись и заперлись в подвале. Следом за ними, повременив немного, не разбиваясь на группы медленно, будто звери в логове хищника, выскользают на улицу и остальные. Олежа почему-то стоит до последнего, вновь крепко сжимая Олину ладонь, пока не остается наедине с тихо плачущей женщиной, прижимающей к груди маленького ребенка, запеленованного в сиреневую простынку.       Первый шаг дается с трудом и требует приложить особых усилий, как моральных, так и физических. Зато следующие даются все легче и легче, и Олежа выскакивает на улицу, держа Олю чуть позади. Из легких вдруг выбивает весь воздух, а белые, дрожащие губы сами собой раскрываются в немом вскрике. На асфальте валяются крупные куски бетона с торчащими кое-где арматурой; в воздухе, напоминая туман, витает строительная пыль, безжалостно попадая в нос и глаза; под ногами трещат крупные осколки и кирпичная крошка. Верхние этажи дома напротив напоминают поломавшийся домик из лего: часть стен обвалилась, а побитые или вовсе выбитые окна первых этажей напоминают какие-то фантастические порталы. Но все это было только с того края дома, который ближе к крайней улице. Кажется, целью фашистов было не мирное население и разрушение жилых домов. — Нужно идти домой, — констатирует очевидное Олежа, будто находясь под гипнозом, и чуть дергает Олю за руку, вырывая из прострации. — Не рассматривай ничего, смотри только под ноги, чтобы не упасть. Идем.       Олежа ответа не дожидается, просто начинает движение, с ходу ускоряясь, так что Оле приходится немного пробежаться, чтобы поравняться с братом. Через минуту они выходят на главную улицу и резко замирают в нескольких метрах от того места, где их застала сирена. Теперь стало понятно, что налет этот был ради уничтожения стратегических объектов, только вот легче от этого осознания не становилось.       Олежа с Олей шли медленно и осторожно за впереди идущей толпой людей, которые произносили ни слова, словно боясь выдасть себя врагу и от этого не было спокойно на душе. Что-то должно было произойти. Тишина и ожидание неизвестного только давили на Олежу, дыхание было прерывистым и учащенным, а сердце билось словно бешеное. Казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из-под ребер, разрывая грудную клетку. Олеже казалось, вернее, он хотел так думать, что эта тревога — просто остатки того бешеного страха, той паники, что слабый организм пережил в том чертовом подвале. Парню не хотелось думать, почему та женщина так отчаянно кричала, из последних сил прижимая к груди маленький, тихий сверток. Думать вообще не хотелось, ни о ком и ни о чем. Хотелось прийти домой, зарыться в одеяло и осознать, что все это — лишь страшный, навеянный пустыми переживаниями сон.        Но у этого дня были явно абсолютно иные планы. В глазах потемнело так же резко, как и копчик прострелили тупой болью от падения, лопатки обожгло от встречи с усыпанным пылью и мелкими камушками асфальтом, и Олежа машинально перевернулся на бок. В ушах стальной пробкой застрял оглушающий грохот; взрыв, от которого они с Олей оказались достаточно далеко, лишь лизнул тело ударной волной, снеся с ног. Олежа опасливо приоткрыл слезящиеся глаза: картинка перед ним была размытой и закручивалась в спирали. Но пятилетней ребенок, безвольно выпадающий из онемевших рук какой-то женщине в паре десятков метров, среди всей картины выделялся своей четкостью. Как выделялась и бордовая кровь на сарафане женщины, моментально падающей рядом со своим чадом. Толпа, от которой Олежа с Олей шли поодаль, уменьшилась раза в два. Кто-то, снесенный ударной волной, будучи почти в эпицентре взрыва, валялся возле зданий с оторванными конечностями, лежащими неподалеку, и разорванными туловищами. Кому-то повезло чуть больше: прямо сейчас из завалов доставали кряхтящего, хватающегося за жизнь, пацана с выбитым глазом и явно раздробленной тяжелым обломком ногой. Но он был жив. — Эй, как вы? — послышался над ухом звенящий голос, и Олежа поднял замыленный взгляд, хватая сухими губами гарелый воздух, душный и едкий из-за множества пожаров вокруг — Руки, ноги, все цело? Встать можете? — Да, наверное, — прохрипела Оля, и Олежа обернулся к ней слишком резко, от чего голова закружилась и перед глазами вновь встала черная пелена — Ц-целы, да. Олежа? — В порядке, — выдохнул Олежа, кое-как приняв сидячее положение — В порядке.       Глаза распахнулись сами по себе, когда Олежа почувствовал чужую крепкую хватку на плечах, с силой дергающую его вверх, в вертикальное положение. Оля тут же подхватила его под локоть, но Олежа, качнувшись, все-таки встал ровно и твердо. Скомканная в кулаке бумажка неприятно колола ладонь и подушечки пальцев, но выпустить ее из рук парень смог только около дома. Только в тот момент, когда собственными глазами увидел, что с его домом все в порядке и навстречу им бежит перепуганная и грязная, но живая и здоровая Елена. Чтобы развернуть этот комок пришлось постараться, но кривые буквы, написанные фашистской рукой, выбили не только весь воздух, но и эмоции. Все, кроме чистой и неприкрытой ярости, заставившей Олежу тихо зарычать.

"Сегодня мы будем бомбить, завтра вы будете хоронить"