Рамён для души

— Добро пожаловать в Макдоналдс! Что будете заказывать? — натренировано спросила девушка за кассой с узнаваемым козырьком на голове. Над ней, путешествуя по четырем мониторам, сверкали бургеры, картошка фри, наггетсы, луковые кольца и прочие… холестериновые прелести. Тэхен бегал по меню глазами, Сокджин полагался на память. — Нам, пожалуйста, Биг Тейсти и… — попросил он и посмотрел на Тэхена, не сдерживая улыбки, тот со сверкающими чизбургерами в блестящих глазах выглядел совсем как ребёнок. Неважно сколько ему лет, даже если он немногим младше самого Сокджина, но с этими поджатыми губками и поднявшимися, как рисовые лепёшки на пару, щечками он смахивал лет на восемь, не больше. — Хэппи мил? — Очень смешно, — тот снова принял облик взрослого: серьёзный и даже в какой-то степени потухший. Вот такой вот он — полумаг — из одного состояния в другое, обманывая пораженных зрителей. — Ты всего-то старше меня на… на сколько, кстати, ты меня старше? В очереди за ними стоял лишь один человек и то, казалось, не совсем соображал в очереди за чем именно находился. Края его махрового халата вытирали пол под дождевыми ботинками. Девушка все еще улыбалась, как кукла с известным названием прямиком из розовой упаковки. Очевидно, ее скулы трескались изнутри на множество причин уволиться из общепита. — На три года. — Три года, пять тысяч лет… Какая нахер разница? — буркнули сзади. — Вы заказывать будете или что? К счастью, делить свое место ни с кем не пришлось. В зале людей было всего-то раз два — и обчелся. Под потолком вхолостую играл телевизор, развлекая пустующие столы и обтянутые красным кож-замом кресла. Повторялся один и тот же музыкальный клип… или то были разные, но слишком похожие, Сокджин так и не разобрал. В воздухе витала фастфудная романтика. На ужин король ел: королевский суп, свиные и телячьи копыта, влюбленных кроликов (кролики подавались целыми, положенными лицом друг к другу), жареного кабана с маильской горчицей, блины с кремом Шантильи, бульон, холодную жареную дичь, галеты и лимонад, филе морского языка, набитое трюфелями и шампиньонами, утка в апельсинах, пирог из фуагра с трюфелями и речные раки в шампанском. Сейчас король ел двойной Роял чизбургер, и с большим, стоит заметить, аппетитом, иногда даже облизывая кончики пальцев. — Как ты жил все это время? — вдруг спросил Сокджин, обходя прямые вопросы. — В автоматах с едой иногда остаются снэки и напитки, если порыться… Еще краники для питья, туалеты на круглосуточных заправках. Только, когда у них пересменка, придется чуть-чуть подождать. А спать можно в городском парке, там иногда разбивают палатки. — А о нас как узнал? — Старик из мясного ларька подсказал, хороший, однако, человек, — Тэхен, казалось, намеренно обходил неприятные темы. — Почему, — Сокджин надавил на это «почему», выделяя саму суть, — ты пришел в Ким-чхи? Мужчина в халате получил заказ и, выйдя из заведения, вернулся во мглу ночи. — Вывеска красивая, — полумаг вытер пальцы о гору использованных салфеток. — Тебе не понравится то, что ты узнаешь. Мне даже кажется, что ты разочаруешься. — Не узнаешь, пока не расскажешь. Тэхен, казалось, не спорил, но во взгляде читалось четкое бескомпромиссное «Тебе, действительно, не понравится», и он произнес: — Можно мы еще побудем вот такими? Какими именно Сокджин представлял смутно, но, определенно, знал, каково это, когда искренность застревает где-то на грани сказанного. Тэхен — настоящий ящик Пандоры, в котором помимо надежды живут и демоны, его охраняющие. Сокджин на него не похож, его воспитали во вседозволенности: буйно и без смятения. Но вседозволенность же и привела его в сегодняшний тупик.

Ведь когда есть всё, желание им обладать обрывается, как кривая придорожная тропа.

— Ты мне вот что скажи: как ты мог встречаться с тем парнем… как же его, — Тэхен приподнял обертку в поисках еще хотя бы одной картошки фри. — Чимин. Я не имею привычки осуждать, но, знаешь, такое ощущение, что вы совсем друг другу не подходите. То, что разговор перетек к Чимину, Сокджина уже ничуть не удивило. На подносе остывал его недоеденный Биг Тейсти. Под потолком ненавязчиво кружила какая-то современная попса, все же слишком отличающаяся от той — старой, любимой. Музыка в стиле фанк — пожалуй, единственное, что он лелеял в разделе «прошлое». — Обычная история, — спокойно пожал плечами он, — познакомились в компании друзей, хорошо выпили, вкусно поели, я пошутил — он посмеялся. — А потом ты затащил его в постель? — предположил Тэхен, как Сокджину поначалу показалось — в шутку, но вид у того был выжидающий, словно в вопросе скрывался невидимый капкан, покрытый обертками от фастфуда. — Что? — Сокджин надеялся на объяснение чужой логики, но того, разумеется, не было. — Нет. Потом он часто заходил к нам под предлогом увидеться с Хосоком и поужинать… Не знаю, мы просто в какой-то момент подумали, что сможем двигаться в одном направлении, — он уже собирался на этом закончить, как вспомнил о неком условии. — После того, как я рассказал ему о бизнесе отца. На что Тэхен, несомненно, оскалился. Сокджин не хочет этого признавать, как не хочет до конца своих дней готовить молекулярные извращения, но посмотреть правде в глаза все же стоило: он всего-навсего очень хочет любить и, наверное, совсем немного, чтобы его любили в ответ. Нужно, чтобы чувствовать себя живым. Все ведь мы так или иначе падки на лакомства.

❁

Постепенно, но настырно светало. По мостовой, ударяясь о кирпичную кладку, били каблуки двух пар лакированных мужских туфель. Четыре утра — призма между мирами, между темным и светлым, между окончанием старого и началом нового. На самом деле, всего-лишь сменяется очередной день, как и все остальные триста шестьдесят пять (триста шестьдесят шесть за некоторыми оговорками) дней в году, но не случись это всего раз, некому будет, художественно выражаясь, замечать разницу. Они прошли уже прилично, тихо гудели ноги. От горизонта тянулись нежно розовые облака, обрываясь острыми пиками над крышами зданий, как взбитые сливки. Сливки эти мазками разных оттенков располагались за сетями электростолбов и телевизионных антенн. На тех, выделяясь ровным силуэтом, сидели птицы, то и дело взмывая вверх — высоко-высоко, и приземляясь обратно. — Я удивлён, что при всех обстоятельствах ты не вырос испорченным засранцем, — Тэхен медленно шагал, балансируя на тонкой линии бордюра. Ветер легонечко игрался с его рубашкой и волосами. Сокджин шел рядом, не зная воспринимать ли это за комплимент. — Нам с Сокджуном разрешали все, кроме мата, — вспомнил он отчего-то. — Мы могли ввязываться в драки, получать плохие отметки, гулять до утра… но не сквернословить. Это было своего рода табу. Мать могла иногда нас покрыть чем-то смачным или нижепоясным, но отец — никогда. Он даже руки не поднимал. — Мне кажется, нет такого матерного слова, которого бы я не слышал от своих родителей, — Тэхен слез с бордюра. — Они у меня люди далекие от культуры. — Могу предположить, — Сокджин обошел выступающий из асфальта люк, — это не дело культуры. — А что тогда? — Установки. Дело даже не в том, что мат — это плохо, а в том, чтобы воспитывать себя, сравнивать, стараться быть лучше. Знаешь, какие примеры отец приводил вместо привычной брани? Допустим, вместо «Охуеть» он предлагал использовать: «Я поражен», — Сокджин невольно фыркнул вслед за Тэхеном. — Или вместо «Пошел нахер» — «Не отвлекай меня, пожалуйста, я очень занят». «Блять» — «Меня переполняют эмоции». — А «Заебали»? — «Извините, вы слишком назойливы». — Нет, это гениально, — рассмеялся парень, и его смех разнесло на крыльях направившихся в небо птиц. Под их же утреннее пение и открывающиеся дверцы ларьков они подошли к дому. Со стороны Ким-чхи был похож на самое обычное кафе с круассанами и фирменным кофе. Но внутри творилась история; внутри люди получали ни разу неизведанное за свою жизнь добро. Теперь, смотря на город, Ким-чхи и Ким Тэхена через призму миров, он осознал как откровение, что благодарность за приготовленное им карри нежит сердце куда больше, чем баснословный счет за спагетти из тунца. Тяжёлая подъездная дверь, крохотный трясущийся лифт с рекламными вывесками, три оборота ключа, их коридор. Свет, просящийся в квартиру через окна, отделял спальни. Они остановились каждый у входа в свою комнату и какое-то время вслушивались в тиканье часов с кухни, в сопение Хосока, в шелест одежды. Тэхен приложил голову к плечу. Он выглядел усталым, но довольным, как добравшийся до сливок кот: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — произнёс Сокджин и, прикоснувшись к дверной ручке, добавил уже тише. — Сладких снов. — «Сладких снов» — это что-то на близком, что-то искреннее; воздушное, легкое; место, где обретается наконец гармония. Он было уже закрыл дверь, как вспомнил, — Что насчет выставки? Заслужил твою компанию? В гостиной заскрипел диван — Хосок перевернулся на другой бок и что-то пробубнил. — Во сколько идем? — спросила голова, по-прежнему расположенная на плече; голова улыбалась. — В три часа дня, — у Сокджина что-то воздушное и легкое наступило уже сейчас. «С тобой хоть когда угодно и куда угодно», — думал он на самом деле, закрывая дверь.

❁

Сокджин бы никогда не подумал, что по собственной воле окажется в картинной галерее. Даже принимая тогда билеты из рук Хосока. Он всегда сторонился изобразительного искусства, лишь по-шарлатански разбираясь в художниках и направлениях. Белый пол бесшовно перетекал в белые стены, а те в не менее белый потолок. Все это выглядело как футуристическое чистилище и, возможно, таковым и являлось. Посетители, коих было немного, не оставляя следов, с задумчивым видом писали круги и останавливались напротив выставленных работ. Лавируя между ними, словно бесшумные призраки, проплывали официанты и размахивали подносами. На тех, пестря красками, располагались канапе, Хосок их зовёт просто — дети-шашлычки. Тэхен на фоне присутствующих выделялся; и важных посетителей (таких же, как и Сокджин, шарлатанов), и самих картин. Его можно было с легкостью выловить из толпы за небесного цвета джемпер поверх широких варёнок, за мягко сложенные на груди руки и совсем немного, если удастся, за выразительный, но нежный профиль. Тэхен действительно заинтересовано останавливался у каждого багета и изучал заточенные в них полотна на предмет потаённого смысла. Сокджин ведь тоже рассматривал произведение искусства, только подвижное и задумчивое; то, что поворачивалось к нему и, ловя на себе взгляд, скромно улыбалось. Казалось, они оба знали: если долго смотреть, то смысл обязательно, безоговорочно найдется. Спустя полчаса Тэхен вдруг присел на замшевое кресло без спинки напротив одной из картин. Резкие мазки хаотично смешенной краски рассекали острые и тонкие мачты кораблей. Ветра не было и потому они стояли голые, как деревья в зимнюю пору. Под ними, отражая сумбурное небо, располагалось море с мазками уже меньше и аккуратнее, как бы говоря об огромной разнице между действительностью и отражением. По пейзажу летали птицы. О чем он думал, глядя на нее? Вероятно, что-то Сокджину непонятное, слишком личное. Он тихо опустился рядом с Тэхеном, чтобы хоть на ничтожный миллиметр приблизиться к чужим мыслям. — Вот птицы летят, — заметил Тэхен спустя полминуты. — Вижу. — Как думаешь, почему? — Почему птицы летят или почему они изображены на картине? Тэхен какое-то время раздумывал над вопросом, смотря то на полотно, то на обрамляющий его багет: — Одно другому не мешает. Сокджин еще раз рассмотрел, как белые галочки разрезали сине-желтые мазки предзакатного неба. К объёмным узорам хотелось прикоснуться, провести подушечками пальцев, чувствуя с какой сосредоточенностью они наносились. — Ищут дом, — предположил он. — Я тоже так думаю. — Не желаете канапе? — раздалось над ухом, а на уровне предплечья появился поднос с угощением. Обменивая дитё-шашлычок на вежливое «спасибо», Тэхен повертел то в руках и задумчиво спросил: — Почему «канапе», что это значит? — К семнадцатому столетию во Франции сложились стандарты сервировки стола, согласно которым основным блюдам предшествовали мини-закуски, пробуждающие аппетит. Слово «канапе» перекочевало во французский язык, не помню откуда именно, где стало омонимом, обозначая одновременно и род мягкой мебели, и блюдо. Удовлетворив любознательность, Тэхен кивнул: — Знаешь, тебе идет вот так блуждать по галерее. Ты выглядишь очень статно и в целом… привлекательно. — А тебе идет посиживать вот так, закинув одну ногу на другую и поедать канапе. Я бы даже приготовил их тебе ещё разок, ради такого то зрелища. — Всего разок? — Да, не зазнавайся. — Не сомневаюсь, что у тебя получится лучше, — лукаво произнес парень, вертя в пальцах пустую зубочистку, — чем у местного повара. Так они и сидели на небольшом канапе, поедая канапе и наблюдая за тем, как птицы в вечной тяге к небу отрывались от кораблей. Искусство — вещь оправданно своеобразная; если бы оно оказалось без разбору всем понятно и доступно, то осталось бы по итогу никому неинтересным. Не бывает плохих картин, фильмов или книг. Бывает лишь халтура — сделанное спустя рукава беспечное нечто, похожее на распущенного ребенка в потрепанной бейсболке. А из этого следует: не бывает плохих картин, фильмов или книг. Бывают лишь картины, фильмы или книги, к которым ты попросту не готов. Сокджин соврал бы, записав себя в категорию «творческих» личностей, но одно оставалось неизменным: абстрактное представление жизни — есть то, что отличает человека от зверя. Интересно, у Юстины есть родная ее сердцу кисточка? Но то бы, наверное, была лопаточка для нанесения масла. Все же… не так уж и сильно они с Сокджином, поваром маленькой столовой для обездоленных, друг от друга отличаются.

❁

В салоне старенькой хёндай играли «Mamas and Papas», под зеркалом заднего вида радостно дергалась елочка-освежитель-воздуха. Водитель без устали тянулся к ней, чтобы подправить. Судя по всему, ему не нравилось, что она неприступно поворачивалась к нему ребром. Водитель с обсессивно-компульсивным расстройством это одновременно и хорошо, и чертовски пугает. Расположенная на колене рука Сокджина вдруг подверглась легкому прикосновению, как если бы ее проверяли на доверие. Тэхен смотрел в окно, пока его пятерня, словно по собственной инициативе, пыталась сплестись с Сокджиновой. Тэхен смотрел в окно, и улыбался. Указательный палец Сокджина преодолел путь в несколько сантиметров и пролез под чужую неуверенную ладонь в попытке ту защекотать. Ладонь это поняла почти моментально, взмывая вверх и переворачиваясь на тыльную сторону, пальцы заиграли в танце, но та, вторая ладонь, ничуть не смутилась и решила познакомить своих пятерых жителей с танцующими. Так они сплелись наконец в нежных объятиях, а в кармане напомнил о своем жалком существовании телефон. — Ты где сейчас? — спросил отец по ту сторону трубки. — Едем… — Сокджин вдруг осекся, понимая, что употребил именно множественное число, разделив себя или даже прибавив к своей персоне другого человека. Взгляд невольно упал на замок из пальцев. — По Мёндону, мимо Савой. — Давай в Ритз, тут с тобой хотят поговорить. — Остановите нас у здания Ритз Карлтона, пожалуйста, — попросил он водителя, как только попрощался и убрал телефон в дебри кармана. Медленно зажатая педаль тормоза, открытая для Тэхена дверь, несколько шагов до входа в фойе пятизвездочного отеля, несколько скромных поклонов, и двоих отвели на второй этаж лаунж-бара. Превалирующий в лаунж-барах бордовый-фиолетовый здесь учащался вдвойне, обволакивая посетителей слоем томной краски. Отец и сегодня был одет с иголочки. Впрочем, представить его в другом виде казалось практически невозможным. Сокджин попытался, но ничего не вышло. Появление в компании Тэхена во второй раз если и казалось ему совпадением, то размер бы тому был с виноградину. Однако, разумеется, вечер был не об этом. По правую сторону от отца стоял в ожидании рукопожатия Сон Ёнсу, он широко улыбался, приветствуя прибывших. Сон выглядел именно так, как хочет выглядеть любой ресторатор к его годам: упитанный, с редеющей, но все еще лоснящейся шевелюрой, широкими плечами и совсем небольшим пузом, на котором можно уместить руки. Но самое главное это все же не внешний вид того, а красавица жена, несколько деток и безупречная история: ни одного скандала, ни одной вшивой статейки. — Ты сбежал в прошлый раз, — заметил мужчина, заказывая (очередную, надо полагать) порцию шампанского. — На то была серьезная причина. Какое-то время Тэхен наблюдал за непринужденной беседой, следя за тем как Сокджин умело балансировал между ответами, а сам тихонечко подъедал поданные фисташки. Спустя четверть часа перед ним скопилась приличная горочка из скорлупок. Ёнсу снова провел по своему пузу, было видно, что человек просто получал наслаждение от вечера и перешёл наконец к самому главному. — Пойдешь су-шефом ко мне? — спросил Сон, как бы довершая свой монолог об учреждении нового филиала на западе от Намдэмуна. — К вам? — переспросил Сокджин, он посмотрел на гору из скорлупок. — Разумеется. Произошло то, чего он опасался. Грязная игра: из одной молекулярной формулы в другую. Им начали играть в футбол. Сейчас от диковинного мира высокой кухни со своими экспериментами и громкими открытиями его отделяло всего одно слово, легкий звук ничего на самом деле не стоящий; один легкий кивок головы сделает его кем-то большим, нежели… — Пойдет, конечно, — произнес Тэхен как-то неестественно несдержанно и тут же умолк под тяжелым удивлением Сокджина. — Нет, — выдал тот резко, как если бы его облили кипятком; растерялся, бросился, как пугливый зверь при неожиданном хрусте веток. Бокал в руках отца опасно дернулся, шаманское было готово вылиться за края. — Нет, — добавил Сокджин уже многим спокойнее, — вынужден отказаться. — Я поражен… — произнес Тэхен, заменяя красноречивый мат. — Ты ведь еще можешь подумать, — Сон утопил свой взгляд в бокале шампанского, — на тебя никто не давит. Сокджин кивнул, как если бы действительно согласился, и не выдержав пристального взгляда отца, потянулся за бокалом и залпом его опустошил. — Я подумаю, — произнес он так, как обычно произносят: «Мы вам перезвоним».

❁

— Почему не согласился? — спросил Тэхен уже в автомобиле. На его лицо теперь падал холодный вечерний свет, отчужденно смешивающийся с каплями собиравшегося дождя. Рука сжимавшая его, Сокджина, когда-то в объятиях разместилась на коленях и уминала ткань, оставляя на той лишь паутинки и вмятины. Они ехали тем же путем, по которому следовали несколько часов назад, и Сокджин действительно жалел, что принял вызов от отца. — А почему ты решил ответить за меня? — задал он ему встречный вопрос. — Потому что сам ты этого сделать боишься. — С чего это такие выводы? — Ты не можешь не бояться разочаровать своего отца. — Меньше всего я переживаю за его представление обо мне. Я боюсь потерять там свое время. Это не для меня, понимаешь? Это нравится моему отцу, моей матери, Сокджуну, но я так не хочу, меня воротит от всего этого. — Зачем ты тогда работаешь в Ким-чхи? Тебя же ничего не держит. — Меня там все устраивает. С чего ты взял, что и эта просьба обязательно должна меня удручать? Они взаимосвязаны, но не исключают друг друга. Да и наследовать его бизнес он меня тоже не заставляет… — Приехали, — перебил их водитель, утвердительно давя на тормоз.

❁

В кастрюле с высокими стенками кипит наваристый бульон, в нем перекатываются половина луковицы, несколько нарезанных дисков моркови, кубы картофеля, сельдерей, а на дне ворочается чечевица. У плиты выстроены в ряд подготовленные специи, словно чемпионы по синхронному плаванию перед выступлением. Сейчас они все по очереди полетят воду и та заиграет новыми пряными ароматами. — Я весь день тебя ждал, чтобы поесть, а ты… не друг ты мне, Ким Сокджин, — пилит Сокджина Хосок. Хосок уже за столом: не хватало только фартучка и чтобы зажимал в руках столовые приборы, тихо ударяя ими об стол. Сокджин готов руку дать на отсечение, что слышал, как у того выразительно урчал живот и тем более, как урчал его собственный. — Да, извини, мне стоило приготовить тебе на каждый день недели по блюду, упаковать в яркие контейнеры и обклеить стикерами с пожеланиями всего хорошего… От мамочки, — язвил Сокджин, но, на самом деле, то были лишь жалкие попытки самообороны. Мысли его находились очевидно не здесь и не сейчас. Тэхена все не было. Три стука в его дверь, учтивое приглушённое «Входи». — Тэхен, ты идешь? — спросил он, останавливаясь в проеме. Парень сидел на кровати, сложив ноги по-турецки. Впрочем, так посиживали не только турки, но дело было в ином. Тэхен рисовал. Вокруг россыпью скатывались в мятые шары неудачные дубли его творческих потуг. — Я просто решил попробовать, — признался он, замечая заинтересованность шефа. — И как, получается? Тэхен поразмыслив, продемонстрировал набросок, на котором остановился. Судя по всему, он его удовлетворял больше остальных. Разглядывая протянутый ему блокнот, Сокджин слукавил бы, назвав его содержимое шедевром, но линии столь уверенные навеивали спокойствие и умиротворение. Тонкие изгибы тянущиеся в разные стороны точно повторяли фигуры людей и столов. В углу страницы он даже узнал свой фартук, сердце на котором было выделено красным ярким пятном. Шефа посетила гениальная (по меньше мере) мысль. — Хочешь… — начал он, пряча робость в протянутом хозяину блокноте, — попробовать сходить на мастер-класс какой-нибудь? — Хочу, — ответили ему тут же, словно очень ждали именно этот вопрос. Тэхен, казалось, был готов спрыгнуть с постели и завопить от счастья, но что-то вспомнив, он опустил голову. — Прости, что я на тебя наехал, — сказал он своему блокноту, но обратился явно к Сокджину. — Я дурак, и не умею контролировать эмоции, — он смотрел так, как смотрят на милых домашних питомцев. Под таких взглядом невозможно сердиться. — Ты меня тоже прости, я понимаю, что ты по-своему оцениваешь ситуацию. — Плечи Сокджина стали мягкими от облегчения. — Нам надо больше говорить, согласен? — Тэхен ответил что-то неопределённое, похожее на «ага», но по-прежнему ничего не значащее. — Пойдём поедим. Кухне ещё около часа приходилось выслушивать их удары о посуду и легкие смешки, но уже спустя полчаса с облегчением выдохнула, когда все, убравшись, отправились спать. Сокджин, например, подыскивая в интернете мастер-классы по рисованию.

❁

— Вы когда-нибудь рисовали ранее за мольбертом? Над Тэхеном нависала женщина средних лет в растянутом вязанном кардигане темно-желтого цвета и с своеобразной неразберихой на голове. Все они такие, думал Сокджин, рассматривая их со стороны. Весь ее вид так и кричал о раскрепощённости, Тэхену бы такая, наверное, пошла тоже. За исключеним того факта, что парень себя постоянно и безжалостно сдерживал. Вот и сейчас: лишь скромно водил из стороны в сторону головой, это выглядело по-детски забавно и отчего-то Сокджин улыбнулся. Улыбнулся просто так, как последний дурак. Пока женщина объясняла Тэхену где какие карандаши и в чем различия между их твердостями и мягкостями, Сокджин рассматривал пустующие мольберты, в серединках которых зияли чистые бежевые и охровые прямоугольники, а вокруг, словно очерченные линейкой, чёрные разводы и разноцветные подтеки. Они с братом когда-то пытались раскрыть в себе вторых натюрморщиков… нет, так не говорят. Если Сокджину не изменяет память, то натюрморт — это жанр. Все куда проще: рисователи мертвых предметов. Идеально. Впрочем, ничего у них с братом не вышло. Сокджун не мог отмерить предметы по карандашу, а Сокджин не понимал, как меняется оттенок тени. «Ты понимаешь тон, но никак не цвет, это беда, ой какая беда», — причитала преподавательница по живописи. Смотря на эти подтеки на мольбертах, брошенные в раковину запачканные палитры и сложенные в углу драпировки, он сильно жалеет, что не научился тогда различать цвет, как если бы сейчас от этого что-то зависело. Может, и зависело. Стоял бы вместо этой женщины над Тэхеном, время от времени сжимая его ладонь с карандашом в своей. — Главное, всегда вытягивать руку во всю длину, — настоятельно произнесла она, придерживая вытянутую правую руку Тэхена за локоть. Тот снова кивнул. Нет, на самом деле, Сокджин очень рад, что нашёл своё дело и все, кто приходит в эту студию на уроки — тоже. Рад за Тэхена, робко улыбающегося учительнице. В центре зала, отделяя сидящего на диване Ким Сокджина и художника Ким Тэхена, стояла постановка из белого куба и остроконечного конуса. Тэхен сосредоточенно переводил взгляд с мольберта на постановку, а затем цеплялся за Сокджина, и снова возвращался к бумаге. Казалось, он вошёл в поток и теперь был чертовски близок к академическому рисунку. Шефа эта картина совсем разнежила, набежала дрема, захотелось свернуться клубочком на этом крохотном диване и пропитаться запахом красок и графита. Спустя какое-то время, его разбудил женский голос: — Интересно, — сканируя готовый рисунок, преподавательница почесала ногтем большого пальца подбородок. Она сдержанно похвалила Тэхена, скрутила ватман и убрала тот в тубус — в подарок. — До свиданья. Объяснения такому поведению Сокджин (в очередной раз, справедливо заметить) не обнаружил. — Покажешь, что получилось? — спросил он уже у входа в студию. Ее зажимали два больших императивных здания, оставляя для выхода лишь узенькую улочку. Над железной дверью (Сокджин бы никогда не подумал, что в художественную студию) горел одинокий, старенький фонарь. — Пусть это будет сюрприз. — Раз ты так хочешь, — шеф позволил себе подправить скатывающуюся лямку тубуса на чужом плече. — Но у меня слабые нервы, вдруг я не доживу. — Да? — Тэхен позволил себе игриво увернуться. — Будет досадно, покажу твоему брату. — Мое мнение весомее, он не сможет оценить так, как я. Да чего уж там, никто во всем мире не подойдёт на эту роль. — На какую именно? Взгляд невольно упал на чужие губы — всего навсего, Сокджин готов поклясться, совпадение. Однако именно такие жестокие случайности создают закономерности и неосознанно плетут судьбы. Судьба? Неужели судьба приказывает ему сейчас мучительно медленно двигаться по направлению к Тэхеновому лицу, сокращая расстояние? Это что, она толкает Тэхена сзади в попытке прижать их друг к другу теснее. Эх, старая судьба — шалунья. Город бережно обнимал их со всех сторон, мимо проезжали машины, не замечая их в тени. Целоваться у подъезда под доносящиеся с основной улицы мелодии, соприкасаясь мягкими губами и хрупкими душами. Что может быть романтичнее? Это, пожалуй, самый тяжелый в жизни Сокджина вопрос. Особенно в отличии от его очевидного: — Снимем номер?

❁

— Ваша карточка, — не менее натренировано произнесла девушка за стойкой ресепшена; только платили ей, разумеется, многим больше, и оттого улыбалась она лучезарно, вылавливая нотки настроения Ким Сокджина. Сокджин поклонился и машинально обернулся. Его уже несколько минут не покидало ощущение размещенного кем-то на своей спине пристального взгляда, но ни одного знакомого лица поблизости не было. Растерянность поодаль стоящего Тэхена не заметить было невозможно, потому девушка и ее коллеги с любопытством на него поглядывали. — Тэхен, — позвал он, ловя поднятый к нему взгляд. Тэхен смотрел так, как если бы он стоял с чужой тетенькой, а Сокджин был мамой за ним наконец вернувшейся. Бесшумный лифт с перилами вдоль стен сопроводил их на двенадцатый этаж. Мягкими и не менее бесшумными шагами они добрались до своего номера, обреченного отдаться сегодня именно им. Тихо, выплюнув карточку, пикнула дверь; роскошь начинается там, где не шумят, ведь тонкости познаются в тишине. Дверь за ними закрылась. Карточка снова подверглась насилию — проглотив ее, включился теплый свет. Открылась бутылка Ламбруско, возбужденная пена заполнила собой бокалы. Тэхен отстранился, присев чуть поодаль, и Сокджин заметил, что тот до сих пор не проронил ни слова. Вопрос «Почему молчишь?» показался Киму неправильным, каким-то угловатым. Было сложно выловить: молчит Тэхен потому что ему комфортно или потому что жалеет. Однако «Не узнаешь, пока не проверишь» должно ведь распространяться на всё. Кроме молекулярной кухни, острых предметов и, пожалуй, наркотиков. — В душ? — потому спросил он; это как спросить человека подать ли ему приборы перед едой. В номере стояла блаженная тишина: ни саднящая, ни продырявленная звуками большого города. Тэхен сделал ещё один глоток шампанского и, оставив на донышке алкогольную вату, убрал бокал на деревянный подлокотник дивана. Ещё около минуты Сокджин наблюдал за тем, как парень медленно распутывал волосы на затылке, осматривал интерьер гостиной и наконец встал. Развернувшись, он покорно: шаг за шагом (каждый слаще предыдущего) проследовал в ванную, на ходу сбрасывая с себя одежду, как если бы был совсем один. Шеф соврёт, если скажет, что это нисколько не возбуждает. В душе Тэхен мылся медленно, и тому, казалось, пытался научить Сокджина, водя намыленными ладонями по чужим плечам и груди. Пузырьки лопались между ними. Раньше Сокджин предполагал, что люди прекрасны вне зависимости от слоя лоска. Но сейчас, рассматривая, как капли теплой воды с особым наслаждением скатываются по острым плечам, он в этом убедился окончательно. У него просто не осталось выбора. Пена ползла по ним, тихо шепча что-то на непонятном им языке. Сокджин старался быть нежен, как в приготовлении легкого мусса. Он аккуратными движениями разглаживал медовую кожу; следовал рецепту. Главное, подобрать сочетающиеся друг с другом ингредиенты. Все, как наставлено великими гурманами: собирающиеся в лунках ключиц озера, мокрые поцелуи на шее, халат заботливо накинутый на плечи, расправленная постель. Только… с готовым блюдом, вышедшим из ванной и разместившимся на краю кровати, что-то очевидно было не так. Образовавшееся на лице Тэхена беспокойство ничего общего с сексуальностью не имело. Вероятно, вопрос вкуса, кому как не Киму это знать, но дело, казалось, было в другом. Тэхена словно терзали, будто только что сообщили о смерти близкого родственника — так он выглядел, то и дело сжимая в ладони край халата. Словно его готовили к каторге. Кажется, у Ким Тэхена в груди такая же пустота. Может, даже больше и желе туда надо тоже больше. Он молчал ещё отчётливее, что было совсем на него не похоже. Он молчал оттого, что рот просто не открывался для выявления наружу слов. — Если не хочешь, можем не делать этого, — Сокджин присел рядом в таком же халате, но чуть меньшего размера и оттого рукава заканчивались за десяток сантиметров от запястья. — Закажем чего-нибудь сладкого, — он провел тыльной стороной указательного пальца по чужой щеке и даже от столь простого и незамысловатого действия все внутри заиграло и разлилось красками. Он пресечет самоотверженное желание Тэхена ему угодить. Такой секс его точно не возбуждает. — Правда? — спросил тот так, как спрашивают люди на грани отчаяния, когда им предоставляют второй шанс, и в сердце шефа что-то сжалось до уровня фисташкового орешка. Тэхен, словно ожив, вернулся к нему, к Сокджину. В зрачках читалось то же не произнесенное «Спасибо». Он заметно расслабился, взобравшись на середину постели, и выбрал именно фисташковый рулет, судя по всему, вдохновлённый горой скорлупок или, может, сердцем шефа. В предвкушении он дожидался своего десерта пока Сокджин звонил в круглосуточный ресторан; с тем же приступил к поеданию, и так же выдохнул: — Меня переполняют эмоции, это очень вкусно. Любуясь этим, Сокджин получил больше наслаждения, чем от одностороннего секса. Главное — ощущение. Во всем.

А ещё он, кажется… ещё он, кажется, влюбился.

За окном номера, разумеется, не городской рынок, его отсюда даже не разглядеть. Большего внимания требуют высотки, торговые комплексы, ночные клубы. Это ощущение появилось ещё когда Тэхен вытягивал карандаш в попытке измерить масштаб гипсового конуса, а сейчас, нежась под одним одеялом, смысла отнекиваться не было вовсе. — Сокджин? — спросил Тэхен. Пальцы сплетались над постелью, изучая друг друга; миллиметр за миллиметром. — У тебя вообще есть мечта? — Не люблю этот вопрос. — Хорошо… как ты видишь свою жизнь через три года? — Я… — Сокджин задумался, — я бы открыл свое небольшое кафе. Так, чтобы совмещать его с пекарней. — Ночь давно перевалила за полночь. — А ты? — шепнул он. — Будешь рисовать репродукции на заказ? — Я хочу получить права, — неожиданно признался парень. — Водительские. — Что тебе мешает это сделать сейчас? Но Тэхен не ответил, он легонечко сжал мизинец Сокджина, как на прощание, и отцепился от него. Ладони сложились под подушкой, оставив Сокджиновы мерзнуть… отчего-то. — Еще раз прости, что надавил на тебя, — сказал он как-то смазано. — Я думал, что это лучшая возможность. Со стороны все выглядит иначе. — Все в порядке, тебе незачем извиняться. Я много думал о смысле… не жизни, а скорее… — Сокджин повернулся к нему лицом, — насколько важно то, что я делаю в ней. Обычно люди стремятся к большим победам потому что их так воспитывали или потому что им этого не дали. Мне всегда было комфортно: я рос в понимающей семье, хорошо учился в школе, у меня были друзья и мало свободного времени. Я уже как будто состоялся как личность, но чего-то все время не хватает. Это не жажда славы или признания… — Осталось завершить свою речь красноречивым «Не знаю». Тэхен подловил его утонувшую интонацию: — Мне вот не дали. Ни тепла, ни жажды к победам, ничего по сути не дали. — Я могу дать тебе это все, — шеф знал точно, что может. — Бесплатно и без регистрации. — Он знал точно, но Тэхену это, надо полагать, показалось неубедительным. — Не надо. — Почему? — Надо спать, поздно уже. И Тэхен заснул на его плече, подушка под ним пропиталась потом и медленно, неохотно высыхала. Свет исходил от одинокой прикроватной лампы со стороны Сокджина и легонько освещал чужое лицо, по приказу этой ночи ставшее на дюйм роднее. Он убрал взмокшую прядь со лба и всмотрелся в открывшуюся взору нахмуренную переносицу — в старости, как пить дать, морщины будут. Что-то было не так, и дело даже не в переносице и в закрадывающихся по клеточкам морщинках. Дело во всём их знакомстве, а затем и в том, как Тэхен сидел на краю кровати; в этой внезапной встрече двух пошатнувшихся желе. Окутанный мыслями разум еще долгое время не давал ему заснуть. А, когда он наконец провалился в сон, то, естественно, не мог знать, что утро начнется не с завтрака в постель и даже не с кофе. Утро, если так угодно, впервые не начнется вовсе.