Рамён для души

— Сокджин, на кухне запара, тебя где черти носят? — доносится из сотового голосом Хосока. Судя по интонации, тот не доволен. Сокджин сбросил вызов и нажатием на боковую кнопку мобильника погрузил гарманже — так здесь зовут цех для хранения продуктов, в шипящий полумрак. Он долго и усердно растирал лицо, словно пытаясь пробудиться ото сна, хотя бодрствовал уже около семнадцати часов, если не больше. Утром, за час до работы позвонил Чимин. — Я слышал, ты переехал, — он на придыхании выводил каждый слог. Такую интонацию Ким не слышал давно; так давно, что и не вспомнил бы, кому она принадлежит. — Давай… может, попробуем сначала? Ким бы и согласился — с радостью, с головой. Однако осознание было явственным: просыпаясь с Чимином поутру Сокджин не ощущал бы заветного восстановления; что внутреннее желе наконец затягивается. Оно, кажется, наоборот, расползлось бы еще шире, совсем ничего от Сокджина не оставляя. Как детсадовские детишки под песню «Шире круг». Вернуть былое. Разве не этого он хотел? Этого. Только он и представить не мог, какой ценой ему это все обернется. — Извини, но, кажется, — слова подбирались на удивление быстро, выходили, как заученный назубок стих, — с нами все уже решено. — Кем решено? — спрашивал Чимин так, словно знал ответ, но не хотел его признавать. — Тем парнем в моем фартуке? — Мной, — Сокджин сел за кухонный стол, хотя уже около получаса собирался выходить на работу. Надо было взять себя в руки и, преодолев коридор, выбраться в подъезд. — Все давно решено мной. Как говорится, всего хорошего и спасибо за рыбу. В цехе одновременно прохладно и тепло — идеальная температура для продуктов долгого хранения. Белоснежный костюм в позолоченной кайме неприятно стягивал в подмышках, надо было полагать, что для посиживаний на корточках он не предусматривался. Кто знает, может, если Сокджин застынет прямо сейчас мраморным изваянием, то сможет просидеть так долгие годы: мимо, не замечая его сгорбившейся фигуры, будут сновать новые поколения поваров, а мир высокой кухни стремительно меняться, как и продукты на местных полках. Он ощущал себя именно так — забытым на складе овощем. Хруст накрахмаленной униформы рассыпался на каменный пол, а над головой — баталии и сражения за великую и животрепещущую кулинарию. Впуская какофонию звуков, открылась небольшая, но тяжёлая дверца. Вошедший кряхтел и чертыхался, отворяя ее. — Сокджин-щи, пройдемте на кухню, очень надо, — просил молоденький стажер, как просят спасения в молитвенных домах родственники грешников. Сокджин бросил обеспокоенному юношескому лицо учтивое «Сейчас буду», и, насладившись тишиной ещё несчастные две минуты, вышел в свет, легко открыв дверь. В зале полная посадка. Запара — исключительно кулинарный термин, и теперь Сокджин начал понимать его в полной мере. Здешние ее по-тихому зовут сечью: кругом гремели сковороды и без грамма жалости били о днища кастрюль половники. Пар от кипящих, бурлящих и булькающих бульонов и смесей поднимался над сеточками для волос, колпаками и поварскими шапочками, мелкодисперсной пылью оседая на плечах и кончике носа. Сокджин ведь и раньше бывал в самом пекле, но сейчас, казалось, его вертело и швыряло из стороны в сторону, засасывая в огромную воронку с постоянным подогревом. Бог местного разлива, Сон Ёнсу, сложив руки в замок на пухлом животе, расхаживал от одной зоны действия до другой. Без него бы Сокджин не справился; это, что говорится, выгребать запару в каску. — Розмарина веточки куда дели? — доносится слева. — На третий стол, — разрываются справа. — Хван, тартар сюда! — грохочут позади. — Весло передайте, — звали еще откуда-то. Кухня — иной мир с повышенной влажностью воздуха и диковинными обитателями. И на этой буйной планете вечный день, вечная работа. Что может быть хуже? Сокджин и не знает. С трудом балансируя, он обошёл необъятное мусорное ведро для остатков овощей: там и корочка морковки и обрезки проросшего картофеля. Его, такого проросшего, в «Joilio» быть не должно, но, видимо, не уследили на моменте инвентаризации. На столе по правую руку испускала дух не особо симпатичная упаковка кулинарного вина, как здесь называют — шато-де-пакет. Здесь даже ударения в слове «Блюда» ставят иначе — в конец, чтобы звучать изысканнее. Впрочем, муку здесь зовут коксом. Официанты у них куры и маршрутчики, сурикаты и рабы, администраторы — матери, шеф-повар — разумеется, отец, персонал, не имеющий отношения к кухни — орки, микроволновка — подружка, посудомойщики — бабушки, а несчастная морозильная камера — самый настоящий гроб. Даже высокая кухня не способна изъять безжалостный жаргон. Следовательно, картина открывалась следующая: Мать нервно шипела что-то в рацию, что именно — разобрать было невозможно. Если прислушиваться, то можно подучить несколько новых ругательств. Отец блестяще делал вид, что ту не замечает, потея как не в себя. Каждый раз, когда он открывал рот, орки летали от раздачи до столиков, и обратно, пока не-орки опаляли брови и ресницы над воспламеняющимися алкогольными соусами. Бабушки неистово сбрасывали остатки мяса в могилу, уже позабыв о недавно разбившемся фаянсовом наборе чашек. Подружка пищала, а в гробу покрывались морозной коркой судаки и фуги. Тут все как надо: и овощной цех и холодный, и горячий, и теплый, и… прочие, на какие только у Сокджина хватит фантазии. Тут есть всё. А все эти люди в важный момент должны поднять к нему глаза и ждать приказаний. Если и «Joilio» начнёт тонуть, первым ответственным будет именно Сокджин. Эти мысли не покидали его уже вторую неделю. — Шеф, гляньте! — вдруг окликнули его знакомой речью, указывая на томящуюся кастрюлю ярко-красного соуса. Вероятно, самобытного самджана. На язык разлился вкус не имеющий окраса, су-шеф не знает, связано ли это с его общей отчужденностью или в соусе, действительно, не хватает специй, потому он навскидку говорит в кастрюлю, пытаясь не замечать участливого взгляда одного из поваров: — Доведи до вкуса. На линии раздачи ворчало в ожидании своей очереди блюдо готовое к отправке, но по какой-то неясной Сокджину причине по-прежнему не отправленное. Он повернул его из стороны в сторону, как на гастро-фотосессии, чтобы рассмотреть со всех ракурсов, и заключил: — Оно умирает. Произнеся это, Сокджин с чувством выполненного долга ретировался прямиком в дальний край кухни. С его выхода из гарманже прошло уже около часа, который безобразно размылся за суматохой новой кухни. Медленно наступал спасительный перекур, совпавший с Хосоковым. Зал для персонала чем-то напоминал Сокджину камеры заточения для душевнобольных, где все стены обклеены поролоновыми квадратиками. Если вынуть руки из рукавов своей униформы, то те, длинные рукава, можно связать за спиной и с особым успехом сойти за тронутого. Можно даже Хосока попросить, он, в любом случае, на что угодно окажется согласен ради забавы. Мысли о завязывании, которые его, как ни странно, вдохновили, вдруг напомнили о Тэхене. Закон энтропии. Читал. Неужели то, что казалось в Тэхене подозрительным — были его невидимые кандалы, болезненно звенящие с каждым новым шагом? Более того, почему Сокджин не увидел этого сразу? Но, и это было самое тяжёлое, вдруг он Мина действительно любит? — У Джунко через три месяца день рождения. — На друге темно-коричневый фартучек и бейджик с нежным курсивом имени латинскими буквами. Такой же разбегается по Сокджиновому костюму чёрной вышивкой по белоснежной ткани. Чон сидел напротив и жевал диетический батончик. — А чего сразу на свой пятидесятый юбилей не зовёшь? — Это для того, чтобы ты не мог придумать отговорку, — Хосок глубоко и устало вздохнул. — Можешь не отвечать. Не хочу слышать бессвязные завывания о работе. Ты в списке… В списке, которого на самом деле нет, но можно представить. — Если смогу, — выдыхает Сокджин сквозь пальцы. — Знаешь, тебе надо все отпустить, — сочувственно пробубнил друг. — Вот как мы в детстве делали: подходишь к раковине, включаешь подачу воды и проговариваешь все свои проблемы. Вода тебя слушает и уносит все в канализацию. Ким отлипает: — Ты сейчас на полном серьезе? — А чем черт не шутит? — спросил Чон с забитым ртом, расслаблено пережевывая свой батончик. На этом перекур безбожно окончился. К вечеру повышается не только количество гостей, но и цена запросов и потому, закатав рукава, на поле сечи выходит Ким Сокджин. В меню «Joilio» использует только: сочный, воздушный, пышный, нежнейший. Нежнейший филе миньон следует за сочным стейком Т-бон на кости соответствующей формы. Самое почетное место занимает блюдо под лозунгом: «Шеф рекомендует!». Даже если Ёнсу этого делать не собирался. Все держится не на жирах и белках, а на антиоксидантах и афродизиаках для повышения либидо и настроения. Блюда разных свойств сменяли друг друга, улетая на подносах сурикатов так же стремительно, как бойз-бенды в конце девяностых. За час до закрытия Хосок, словно играя в шарады, прыгал перед Кимом и отчаянно требовал к себе внимания. Он не произносил ни слова, взглядом моля Сокджина его понять. Сокджин же понимал ровным счетом ничего, как не понимал и зачем Чоново туловище уже полностью пролезло над узкой стойкой раздачи и грозилось вывалиться прямиком на доску под массивный шеф-нож. — Не сейчас, Хосок, — попросил Ким сдержанно, ощущая каждую стекающую по шее и за ушами капельку пота. — Там твой принц пришёл, — прошептал Хосок, как будто раскрывал что-то ужасно тайное. — В вип зале сидит. Нож растерялся, корни имбиря рассыпались, голова взлетела вверх: — С Сондыком? — Как ты узнал? — Передай ему, — Сокджин принялся носиться по своим карманам, — скажи, не знаю… — под руку попалась бумажка, из нагрудного кармана выпрыгнула ручка и, приложив бумагу к стене, Сокджин нарисовал спасительный маршрут, — комплимент от шефа. Хосок рассмотрел красные линии на «комплименте»: — Может, сразу за тебя его поцеловать? — Можешь попробовать. Имбирь был браво передан в трясущиеся от беспокойства руки стажёра. Не успел он собрать их в кучу, как Сокджин уже вылетел через служебный выход на задний двор. Крохотные капельки пота, как и струйки ими оставленные, заиграли на вечернем холоде. У служебного выхода собраны ящики с прошлой инвентаризации, но даже хаотично расставленные они выглядели (как и свойственно всему в «Joilio») эстетично. Так же выглядел и ровный ряд цилиндрических урн и навес над ними — чтобы не промокали; сверкали пятна бензина на асфальте. Все идеально, кроме самого су-шефа. Он все смотрел на железную дверь в обрамлении толстого металла, и ждал. Казалось, ждал нестерпимо и мучительно долго, доводя себя до стыдливых притаптываний на месте. Если Тэхен к нему все же выйдет, Сокджин бросится на того с целью слиться в единое продрогшее целое. Но Тэхен вышел, а Сокджин все стоял, потому что кидаться в объятия взаправду никто ведь не собирался. Как никто и не обещал, что широко раскинет в ожидании тех свои руки. — Оригинально. — Из ладони Тэхена на Сокджина посмотрела записка, которую тот передал в качестве комплимента. Красная паста демонстрировала бесхитростный путь к служебному выходу за уборной. Недолго повисев в воздухе, она скрылась в чужом кармане. Наступление осени внесло свои коррективы в Тэхенов гардероб: длинное пальто из плотной взбитой ткани, как шерсть короткостриженного барашка, длинные тёмные брюки и мокасины с меховой подстилкой. — Ты вышел, — тихо произнёс Сокджин очевидное больше для себя самого. — Да, иначе Хосок смотрел на меня так, словно был готов съесть, — Тэхен так и остался стоять у двери не желая ни спускаться к Сокджину, ни заходить обратно. — Меню роскошное, конечно. — Робость утонула в интонации, и Тэхен снова стал серьёзен. — Чего оглядываешься? — Думаю, как быстро за мной придут парни Сондыка и свернут шею, — Сокджин пожал плечами, как бы добавляя нотки забавы в сказанное, но доля правды крепко засела на затылке. — Он… — Тэхен вот-вот сейчас скажет, что Мин — неплохой человек, что он не тиран, а жертва обстоятельств. Перила затрещали, придерживая его со спины, а за баком послышался тихий шорох. — Я понимаю, что в то утро он вёл себя как доктор Кто, но это лишь способ защититься от мира. — Ты его оправдываешь? — Нет, даже не так. Сокджин и сам оправдывал Тэхена перед братом. Должно быть, все на этой планете немного больны самообманом, но надо спросить иное. — Ты его на самом деле любишь? Из-за мусорных баков выбежало потасканное нечто, оно то ли тявкнуло, то ли мяукнуло и убежало прочь. — Я бы хотел так думать, — Тэхен посмотрел сначала вслед животному, а затем на переливающиеся разводы бензина, — мне было бы так многим удобнее. — Так да или нет? Здесь всего два варианта ответа, Тэхен. В диалог вонзилось острое и бескомпромиссное: — Я ему обязан. — Дело ведь в сестре? Давай я буду помогать тебе, — Сокджин указал на здание позади парня. — Работа прибыльная. — Ты выглядишь так, словно она тебя убивает. — А что нас не убивает? Все люди так или иначе движутся по направлению к смерти. И чего только его тянет на гнусные мысли? — Дело не только в сестре. Он для меня сделал слишком многое. — Казалось, Тэхен ещё немного — и снова уйдёт, но исчезнув уже навсегда. — Вовек не расплатишься? — спросил шеф язвительно с предательскими нотками обиды. И чего только он начал паясничать — непонятно тоже. — Зачем тебе это все? — снова задал в ответ Тэхен, не оставив сомнений: привычка была его первой защитной реакцией. Сделав шаг навстречу, Сокджин убедился, что никто от него не бежит: — Ты отговариваешь меня потому что не хочешь видеть в своей жизни? Тэхен смотрел так, словно был готов сказать «Хочу». Вот-вот, и оно заветным окрыляющим взмахом птицы-счастья окутает всего Сокджина с головой, но губы так не произносили ни слова. На него стоило обидеться, стоило оборвать все нити и сжечь мосты, но как он иначе найдёт нужный путь? На чужие опущенные краешки губ и тень полумесяцев под глазами обижаться было невозможно. — Он — тоже моя работа, — парень говорил так, словно читал новости не интересующего его городка, — от которой иногда хочется сбежать. — Нам надо правильно расставить приоритеты, — предложил Сокджин, прозябая. То ли чутко то заметив, то ли тоже прилично продрогнув, Тэхен тут же согласился, кивнув. «Комплимент» снова отчетливо зашуршал — Тэхен корябал на нем что-то простым карандашом. Через полминуты Сокджин уже сжимал набор графитовых цифр в своих руках. — Это мой новый номер, — Тэхен убрал карандаш в карман пальто. На лицо упала тень от единственного фонаря над входом в ресторан. Дверь отворилась, его фигура застыла в проеме, бросив: — Я скучаю по нашим дням в Ким-чхи. — И скрылась из виду. А как скучает Сокджин. Он ещё какое-то время стоял, всматриваясь в касающиеся темного неба краешки небоскребов, вспоминая, как забегал после школы в пекарню в трёх кварталах от дома; вспоминая расхаживающего по галерее Тэхена; вспоминая, как ловко готовил карри в то пресловутое утро. Пророческое. И задался вопросом: куда его несёт в этом большом круговороте жизненного бульона? Спустя несколько минут он проследовал по тому же пути, что и Тэхен немногим ранее, и вошёл в плотный воздух кухни: — Все, замываемся, — скомандовал Сокджин, указывая на входную дверь. — Стюардесс впустите. — Есть, сэр! — ответили из недр кухни. — Гарбич не жрать! — приказал он напоследок, заметив сгорбившихся над остатками еды орков. Расстегнув пуговицу за пуговицей, он избавился от костюма и оставил его остывать в шкафчике.

***

Сокджин больше не живет над Ким-Чхи, как давно не висит над входом туда подсвечивающаяся вывеска. Ныне то стало лишь заведением для людей низкого достатка, мало напоминающее их благотворительное кафе и даже одним лишь названием убивая все сокровенное, что туда было вложено. Ныне у Сокджина респектабельная квартира над иной столь же респектабельной квартирой. Роскошь — единство, когда бедность — лицо индивидуализма. Листья салата с оглушительным треском рубятся в миску, за ним на доску падает не особо заинтересованный в процессе кусочек сыра мааздам. С нажатием на нож он рушится на кубики и вяло отправляется обжариваться со всех сторон на сковороду, чтобы так же бессмысленно покрыться хрустящей корочкой. Помидоры тихо, не создавая ни звука, чтобы их лишний раз не потревожили, отмокали в сушилке для посуды. Сокджин бросил их туда из-за нехватки желания подыскивать соответствующую ёмкость. Вода буйно струилась из крана и ударялась о металлическое дно, но рот все не открывался в попытке последовать совету Хосока. Ким Сокджин боялся признаться себе в том, что даже не выходит обдумать в хранилище. Ведь сказанное вслух — это уже правда. Он все стоял напротив раковины, безжалостно тратя деньги на коммунальные услуги, и не мог сказать, что ему не нравится эта работа, что, брошенный, он снова отдал свое сердце на распотрошение, и снова оказался брошен. И он искренне не знает, кого ему жалко больше: своего застрявшего палача или застрявшего себя. Салат вышел вкусным. Наверное.

***

Утро начинается с вялого абилирования: очищаются от чешуи морские твари, от кожуры — плоды овощей, от загруженности — головы сотрудников. В дальнем углу кто-то точил ножи, звук стоял как в мастерской мечника. По столешнице рассыпана счищенная кожура питахайи, напоминая своим видом резвые масленые мазки. В кармане зажужжал телефон, тоже наверное, о чём-то вспомнив. «Я сегодня поеду навещать сестру. Я бы хотел, чтобы ты составил мне компанию. Если ты не против, конечно». Сокджин тут же набрал ответное: «Не против». «Приезжай к шести». Далее был предоставлен адрес больницы. Отделение онкологии, — как ножом по сердцу, словно верхний слой органа тоже счистили остренькой овощечисткой. Он не знал, будет ли его согласие ярким фурором или громким поражением, но не попробовать он попросту не мог. Сокджин чувствовал, что Тэхен в нем нуждается, как готовый вот-вот подняться на ноги ребенок; как нуждается все живое в том, чтобы оказаться понятым и принятым. Нуждаясь в этом не меньше, он оставил свою униформу в шкафчике до выхода стюардесс и, вызвав такси, направился в Асан. Где его у назначенных координат уже дожидался Тэхен. Обрывистые шаги того давили кафельную плитку, а дыхание замирало воздухе в просьбе: — Она ничего не знает, думая, что я оплачиваю больницу самостоятельно, и про Ким-чхи не знает. Я рассказывал немного, если спросит где познакомились скажи, что в компании общих друзей, — Тэхен разглаживал свое взбитое пальто, Сокджин стоял напротив, подпирая собой вход в одну из палат. — А, — парень поднял голову, что-то вспомнив, и тут же ее опустил. — Говорил, что ты мне помог однажды, подспудно к представлению, она просто скептик. — Ты не устал всем врать? — лишь спросил Сокджин; просто и без упрека. Парень оглянулся, как оглядываются травоядные животные в сафари — видимо, чуть дальше по коридору — за поворотом сидели знакомые шкафы в черных костюмах. Голова опустилась ещё ниже и замерла: Тэхен прислушивался, принюхивался и вчитывался, только все эти языки Сокджину были недоступны. — Устал, — произнёс он так же тихо. Откровение отозвалось легкими постукиваниями в ушах. Хотелось взять его за руку, притянуть ближе и сказать: «Давай все менять! Всё: нас, работу, людей, страну», но, разумеется, это было невозможно. Невозможно не оттого, что Тэхен уже тихо юркнул в соседнюю палату, а оттого, что поменять себя — ещё сложнее, чем целое государство. Палата на самом деле выглядела непосильно дорого. Длинное окно, тянущееся от края левой стены до края правой пропускало внутрь наружность. Под ним располагался невысокий шкаф с досуговыми безделушками, а напротив кровати — безмерный плазменный телевизор. На постели взгляд Сокджина остановился. Сестра Тэхена, которую, как Сокджин узнал ранее, звали Даён, не напомнила ему ни один из образов, к которым он готовился. С цветастой банданой на голове и припухшими глазами над острым носом девушка, близившаяся к тридцати годам, смотрела на него взглядом нечитаемым, почти никаким; словно он уже и сам не человек вовсе. Даже когда он легонько поклонился, она никак не отреагировала. До этого дня Сокджин никогда не встречался с больными онкологией людьми. Он лишь подмечал, как медленно неизлечимая трагедия превратилась в культ, в котором драма определяет ход событий. Невозможно не сочувствовать тем, у кого нет выбора. Тогда по какой причине Сокджин сам себя его лишает? — Я принесу нам чего-нибудь, — произнёс Тэхен так, будто его предложение было лучшим из наихудших вариантов, и снова вышел. Сокджин присел на диван под телевизором — теперь, казалось, внимание к нему безжалостно повысилось. Глубокий вздох сопроводил опустившиеся на колени ладони. Справа от него то и дело булькал диспенсер с водой. — Тэхен рассказывал о тебе. Говорит, что ты ему помог, — девушка тут же исключила формальность из своей речи. Подметив это, Сокджин расслабленно откинулся на спинку дивана. — Если бы я могла как-то отблагодарить, помимо сказанных слов, я бы… — Все в порядке. Я не мог этого не сделать. Он… — Ким осекся — в этой игре правда-неправда он ощущал себя, как ощущал бы на минном поле. Ложь, как тугой обруч, ограничивает и связывает до жалких и бессвязных завываний. — Он старательный, — попробовала закончить за него Даён. — Отец привил нам честный труд, и это, пожалуй, единственное, чем мы можем похвастаться. Только честный труд, как правило, оплачивается с, — ее указательный палец на миллиметр приблизился к большому. — Проще даже сказать, что не оплачивается вовсе. Сокджин согласен не был, но спорить не стал: — Вы поддерживаете с ними связь? — Уже три года не общались. Не знаю насчёт Тэхена — слишком совестливый, но я — нет. Ты вообще… — она тоже быстро и умело переводила темы. — Ты вообще чем занимаешься? — Я повар, — произнес он, но решил добавить. — В основном высокая кухня. — Звучит гордо, ей богу. Сокджин, — ее голос зазвенел, — можно вопрос, заданный мною сейчас, останется в секрете? Мне просто очень нужно знать правду. — Хорошо, — ответил он, заведомо напрягаясь. И тут он понял что именно его смутило, стоя в дверях: Даён, безмолвно сложившая перед собой руки и Даён, с ним говорящая — люди до ужасного разные, словно Ким говорил с кем-то, сидящим глубоко внутри этого человека; за твёрдой оболочкой из плоти. — Этот Сондык, — начала она на секунду стушевавшись, а сердце Сокджина больно ударилось о рёбра. — Его шеф… он плохо с ним обращается? Я знаю Тэхена, у него все на лице написано, вообще не умеет врать. Что-то не так, — ее глаза побежали по палате, — он его к чему-то принуждает? Сокджин обдумывал ею сказанное отчасти потому что его удивляла женская проницательность, отчасти потому что ответить ему было нечего. — Я не… Не думаю, что все строится на здоровом взаимопонимании. Могу лишь предполагать, — он тянул, как мог, и с облегчением обмяк, когда дверь отворилась, и Тэхенов голос ворвался в диалог: — Чего шепчетесь? — Рассказываю о том, как ты в детстве просил купить тебе мороженое, — не растерялась Даён. — Он брал, — девушка подняла свою ладонь, та была похожа на белый дельфиний ласт. — будь она даже самая грязная, и облизывал ее с громким и отчетливым звуком, как вакуумный пылесос для автомобиля, — Даён нежно улыбнулась брату, и тот незамедлительно повторил ее выражение. Тэхен поставил свой поднос на прикроватную тумбу, протянул сестре плотный бумажный стаканчик с кофе, а себе и Сокджину забрал остальные — одноразовые. Опустившись рядом он, недолго подумав, словно вспоминая кому что брал, отдал шефу стакан со слабым черным чаем, а себе тот, в котором кипяток смешивался с бледным молоком и исходящими из такого же одноразового пакетика струйками. Через пятнадцать минут Даён уснула. Тэхен не требовал к себе особого внимания, но и признаков безразличия Сокджин за ним не замечал. Парень сидел у самого края дивана и, закинув ногу на ногу, откинулся на спину. В жестах не было вульгарности — казалось, лишь здесь, в этой самой палате, на краю этого самого дивана Тэхен был самим собой — уже открытым перед Сокджином, как никогда, ни перед кем, ни при каких обстоятельствах. В пластиковом стаканчике стыл чай. Говорят, наливать кипяток в пластиковые формы — вредно. Говорят, конец света был в две тысячи двенадцатом году. Тэхен смотрел в своё небольшое отражение на поверхности чая, иногда поднимал взгляд на сестру и опускал тот снова. Пальцы сжимали стаканчик у самого края. — Вот. — Сокджин подал ему запасной стаканчик из кулера. — Спасибо. Теперь Тэхен держался за края уже двух стаканчиков одновременно (одной проблемой меньше) и отчужденно дул на колыхающийся напиток. Сидя вот так, Сокджин, казалось, мог постигнуть какие-то тонкости бытия — настолько они были к нему близки и благосклонны. Но постигать хотелось лишь мысли Тэхена. — Знаешь, что самое странное? — вдруг нарушил тот молчание, так и не отпив чая. — Что? — Я просыпаюсь, думая о тебе, — Тэхен смотрел в сторону окна, но по голосу было слышно — улыбается. — Засыпаю, думая о тебе. Даже, когда, казалось бы, я обязан переживать о другом. Это напоминает помешательство. — Знаешь, что ещё более странно? — произнес Сокджин, тоже смотря в окно и унимая вихрь воздуха в легких. — Мхм? — спросил Тэхен на собственный, свойственный лишь ему манер. — У меня то же самое.

***

Встречи с ним переросли в тайный обряд, общение с сестрой — в привычку, замечать усталость в глазах самого Тэхена — в испытание. Они словно неслись в скоростном каршеринге с неисправной тормозной системой и ретировавшимся водителем в надежде не разбиться, как солнце разбивается о горизонт, когда Сокджин возвращается домой. На кухне что ни день — то запара, что ни блюдо — то рекомендация шефа, что ни смена — то брюзжащие бабушки и вымотанные рабы. Хосок тоже заметно устает, но держится. Он в отличие от друга знает за что борется, а Сокджин лишь раздаёт указания и монотонно повторяет, что блюда умирают. Дни начинались то с рассвета, то с абилирования, то с больничной палаты, а иногда и с заката, и так же неясно в какой точке оканчивались. Стоя над подгорающими дольками картофеля, он наконец осознал, что живет от встречи к встрече, от одного проведённого часа в больничной палате до другого; даже если в промежутках целые дни и недели; даже будь между ними месяца. Он держится ради этого. — Сокджин! — выкрикнул Сон Ёнсу, отцепив руки от живота и отодвинув ими почерневшую сковороду. — Да что такое, в самом-то деле? — А если она умрет? — спросил Ким у поднявшегося над плитой бледно-серого дыма. Пора уже в ту самую обтянутую поролоном комнату — завязывать рукава. — Кто? Кто, Сокджин? — лепетал шеф-повар. — Картошка? Ким лишь качал головой.

***

В палате мерно жужжат аппараты, ничтожно тихо ударяются о дозатор капли физраствора в капельнице. Даён становится хуже, но она этого ни за что не признаёт, все так же продолжая обмениваться с Сокджином мыслями и пить слабый кофе из бумажных стаканчиков. Врачи стали с меньшим энтузиазмом ее подбадривать, медсестры тихо, как если бы хотели остаться незамеченными, приносили на подносах еду: рисовую кашу с низким содержанием сахара, крохотные треугольники клаб-сэндвича и апельсиновый сок. Сегодня был именно такой обед, плавно перетекший в дневной тягучий сон. — Ты не можешь получить права, — отчего-то вспомнив, спросил Сокджин у сидящего рядом Тэхена; сидящего рядом, но по-прежнему державшего дистанцию, — потому что он запрещает? — Они не прятались и не шифровались. Сокджин приезжал либо на пятнадцать минут раньше, либо на пятнадцать минут позже. — Он говорит, что это опасно, — в голосе уже знакомое бесстрастие. — Для кого? — не смог избежать этого вопроса Сокджина. — Для тебя или для него? — Для обоих, его близкий друг погиб в автокатастрофе. Вряд ли он действительно боится передвижений на автомобиле. — Шеф представил сурового Мин Сондыка, трясущегося, как белый флаг, при виде транспортного средства, — но даже своим детям он запрещает ездить непристегнутыми. На Тэхене рубашка в мелкий неразборчивый узор и телесные брюки, широким поясом цепляющиеся за талию. Он не наряжался в доказательство разнообразия, а, казалось, был вынужден выглядеть безупречно. Именно это Сокджина и манило — свобода души от природы общественного порядка. — Каково тебе знать о его детях во всей этой ситуации? — спрашивает Сокджин, словно то было до ужасного простое «Как поживаешь?». Ему просто нужно знать, что он в Тэхене не ошибся, что именно он ему и предназначен; хочет, но пока все складывается иначе. — А что мне его дети? Его дети и я — абсолютные разные вещи, и разлад в семье происходит точно не по причине моего существования. Никто не виноват, что их родители не любят друг друга. Точнее, никто, кроме их родителей. — Они виноваты в том, что разлюбили? — Никто не виноват. — А у нас? Каковы шансы? — спросил Сокджин тоном брата; такое случается, когда он совсем теряется. — Любовник моего любовника, — на лице Тэхена появилась кривая улыбка, но, поднявшись к Сокджину, она против собственной воли размягчилась. — Отличное название для какого-нибудь европейского арт-хаус фильма. — Это да? — Это арт-хаус… Знаешь, я всю жизнь считал ее эгоисткой, а, как оказалось, она все отдавала родителям, и эгоистом, получается, все это время был я, — Тэхен невидимым жестом указывал на себя. Тон его звучал так, будто не жаждал и не желал комментариев — он лишь, долго и упорно того избегая, признался наконец вслух. Парень убрал свой несчастный одноразовый стаканчик в сторону и выдохнул. — У нее будет полное обследование, это займет несколько часов, а то и больше. Если не хочешь оставаться, то можешь идти. Для меня это повод обдумать свои думы, да и Сондык не спрашивает. Он тоже понимает… наверное. — Ничего, — Сокджин по-домашнему разместил руку на спинке дивана. — Я побуду с тобой. И эта, названная поддержкой, жертвенность беспроигрышно берёт — Тэхен отрывается от своего излюбленного края и близится к Сокджину, головой падая на его плечо. По-прежнему жужжали аппараты, за дверью мимо проезжали кресла-каталки, Даён тихо сопела, иногда сходя на болезненные протяжные полустоны, и продолжала сопеть вновь. Сокджин услышал то, что не было произнесено Тэхеном вслух: искреннее и живое «Спасибо».

*

Ему снился прекрасный сон — из разряда тех, что не посещали Кима уже давным давно. Надо полагать, больничная атмосфера застывшей жизни бережно его окутала. В центре выдачи водительских прав стоял характерный для подобных учреждений и чертовски далекий от ароматов на кухне стойкий столп пота, обвивающий шлейф подпорченных плодов сладкого перца и совсем немного — нотки, если так угодно — элементов жизнедеятельности. Сокджин порылся в поисках платка, но ничего так и не найдя, пытался сконцентрироваться на маршруте, любезно предоставленном для прохождения практики. Тэхену же, казалось, запах в помещении был не неинтересен, словно он мог не замечать его, как не замечают мелкий шрифт на договорах. К чему только Сокджин звонил и договаривался, разрываясь на множество телефонных звонков, если их так никто не встретил. Очередь непосильно длинная, времени неимоверно мало. — Ким Сокджин? — наконец прошептал около плеча неизвестный. — Подождите, я его везде проведу. Справимся за несколько часов. Если сдаёте теорию, то проходите на практику, если нет, то попробуете в следующий раз. Ожидая, Сокджин жутко извелся. Будь он пристрастен к курению, то сейчас, казалось, было самое время, чтобы затянуться. Вдруг не сдал? Вдруг его остановили еще у психолога, лишь раз взглянув в хрустальные глаза? Вдруг и вовсе… Сондык подсадил его на несусветную дрянь? Реальность здесь, по эту сторону мира, совсем непослушная: свертывается и скручивается, а Тэхен бежит на шефа совсем этим не обеспокоенный: — Получил… Получил! Спасибо тебе. Это все благодаря тебе. Мы уже ближе к нашим мечтам. — выкрикивал он, бросаясь на Сокджинову шею, самым счастливым голосом. Сокджин ведь его никогда не слышал, но именно так, Сокджин готов поклясться, он и звучит. Стоило Тэхену это произнести, как Сокджин, кажется, наконец проснулся. Рука парня задергала его озябшую тушу за плечо, и действительность обидно наслоилась на испуганный сон. Их мечты убегали и, растворяясь, проскальзывали сквозь веки. Судя по всему, диагностика окончилась, и Тэхен собирался уезжать. — Мне снилось, что ты получил права. — Ему уезжать совсем не хотелось. Тэхен то ли фыркнул, то ли хмыкнул, но и эти маски одна за другой упали к ногам на кафельный пол. Он вдруг озарился широкой печальной улыбкой, как если бы ему сказали, что Санта Клаус действительно существует и везёт ему долгожданный подарок. Хотелось улыбаться в ответ, и Сокджин не стал себя останавливать. Парень посмотрел в сторону, видя себя за рулем автомобиля, и произнёс: — Когда-нибудь. Когда-нибудь — это никогда не «Сейчас» и даже не «Совсем скоро». Когда-нибудь — это как последний день в старом доме перед переездом; как витамины, которые никто не выпьет, ожидая, наверное, истечения срока годности; как его маленькая пекарня. — Почему ты не даешь мне тебе помочь? — окончательно отмахивается Сокджин от сладостных иллюзий, смахивая заодно и настроение Тэхена. — Я не соглашаюсь, чтобы у тебя был выбор, как ты не понимаешь? — Я уже выбрал. И тут Тэхен сказал то, что Сокджин от него никогда не ожидал; то, что крутилось у самого на кончике языка, но не пробивалось через пелену стыда: — Рано или поздно все должно закончиться, плохо или хорошо — лишь вопрос времени. — Ты должен ей рассказать, — тут же произнес Сокджин, могло показаться, что приказал. — С чего бы? Чтобы она испытала ко мне отвращение или вовсе, — он перешёл на шепот, ощутив, что выходит из себя на сантиметр дальше обычного, — вспылила и бросилась прочь из больницы? — Это на неё похоже? — Сокджин знал, что парировал; протянутая ладонь Тэхена была тому подтверждением: — Я расскажу, если ты поговоришь с отцом насчёт своего бизнеса. Сегодня. Сокджин не хочет признавать, что соглашается на спор только ради одного прикосновения к Тэхеновой руке. Ему и не надо, как не надо нервничать; даже размышлять толком ни к чему — всего лишь сжать легонечко узенькую кисть и найти в ней персональный афродизиак. Зная, что с минуты на минуту в палату могут зайти «приятели», Сокджин поднялся, обнял Тэхена взглядом в надежде, что его жест уловили, и вышел за дверь. Стоя на втором этаже служебной лестницы, он смотрел на оттененный пролёт и думал: он ведь может этого и не делать. Он тоже может соврать. Может, но все равно тянется к списку контактов, все равно просит о встрече и неумолимо получает разрешение. Даже не абы где, а на террасе «Hawk’s».

***

— Как дела, Джини? — Серьги женщины сверкали каждый раз, стоило ей повернуть голову к сыну. — Как тот парень? — Его мать могла производить впечатление женщины недалёкой и самовольной, но за слоем прожитых лет, она оставалась матёрой трудягой… Просто, как она сама любит говорить, активно «релаксирующей». — А он тут при чем? — Как причём? Сопровождает тебя, жил у вас. Рассказывай, все мои уши у тебя. «Hawk’s» ничем не отличается от ему подобных заведений, вид на Сеул все тот же. Только кресла здесь — одно занимательнее другого: твёрдые и мягкие, шершавые и гладкие, с высокими спинками и низкими. Отцовское, казалось, был обтянут кожуркой тропического киви. Отец самоотверженно бился пальцами в монитор сотового. — Все непросто, — Сокджин отказался от протянутой официантом винной карты. — А у кого просто? — мать охотно ту приняла. — Мы немного разошлись. — Да, и почему? — Потому что ты не даёшь мне рассказать. — Хорошо, прости. — Карта бессильно упала на стол, мать спрятала волосы за плечи, а отец — телефон в нагрудный карман. — Просто так давно не виделись, у меня мозги из ушей выливаются. — Давайте о насущном, — предложил Сокджин, и отец его тут же поддержал, закивав — давайте. — Вдруг, чисто теоретически, — он посмотрел сначала на мать, затем в свою тарелку, и снова поднял взгляд на отца. — Чисто теоретически… я хочу все бросить и открыть свою маленькую не претенциозную кафешку в спальном районе: вся суть в домашней выпечке, старом фанке и карри по четвергам. Но это только в теории, — лихо добавил он напоследок и тут же замолк, ощутив, что на продолжение монолога просто не остаётся воздуха, и принялся ждать ответа. Отец думал недолго, он только вырывал из кресла тоненькие ворсинки киви и спустя полминуты спросил нечто простое; настолько, что Сокджин понял не сразу: — Почему ты мне раньше не сказал? — Так здорово ведь! — мать вонзилась в повисшую паузу, серьги в ушах бешено заблестели. — Здорово, а то мы боялись… — она указала на мужа. — Всю плешь мне проел, мол, вдруг он ничего не хочет от жизни. Это он про тебя. — Сокджин кивнул. — Ковырял эту тему, ковырял, а сказать не мог. Я говорю, мол, да твой сын уже признался, что гомосексуалист, а ты боишься про работу поговорить. Сокджин сначала сильно сгорбился, вжимаясь в самого себя, а затем вдруг выпрямился, как перед прыжком. Встав на ноги, он осознал, что не тонет — глубина ему всего-то по плечи. Все последние годы он боялся, что его желания покажутся родителям не более, чем глупостью, не может ведь он отказаться от кулинарного королевства. Но неизменным оставалось лишь одно — мы сами лепим клыки нашим страхам. Выйдя в уборную, он тут же позвонил Тэхену — в желании все-все тому рассказать: и о киви на кресле, и о материнских серьгах, и о том, что она спрашивала о них — о нём; в желании звать Тэхена к себе, не только этой ночью, но и каждый день. Чтобы не от встречи до встречи, а от мгновения до мига. Даже если слышит бездушный голос автоответчика.

***

Сегодня они не договаривались о встрече, Тэхен не писал. Сокджин собирался, каждый раз неуверенно перелистывая и закрывая диалог, а затем открывал тот снова, но так ничего за два дня не отправил. «Jоilio» был спокоен, как отстоявшееся крем-брюле, и персонал медленно, как если бы тот имел коллективный разум, клонило в сон. Ничто не горело, но предчувствие больших перемен, как и больших бед предательски оставалось. Закончив смену, он направился в Асан. Ему чертовски хотелось поговорить с Даён — узнать, рассказал ли ей Тэхен о тонкостях своих взаимоотношений с Сондыком, и если да, то чем этот диалог окончился. Вероятно, окончился незавидно… раз Тэхен не выходил на связь. В пути Сокджин невольно испытал вину за затеянный спор, даже если спорить вовсе не собирался. Поворот влево — коридор отделения хирургии, удары каблуков и трещащий без устали стационарный телефон. — Отделение хирургии, подождите на линии, — чеканила местная медсестра осевшим голосом, усиливая бандаж на предплечье одного из пациентов. — Отделение хирургии, подождите на линии. Поворот вправо — и уже породнившаяся стойка регистрации отделения онкологии. До столкновения несколько метров, но медсестры за ней странно на него поглядывают. Именно странно, ведь иначе их полное и видимое отсутствие понимания назвать было трудно. — Сокджин-щи? — спрашивает одна из них с нескрываемым удивлением, так, словно он — незваный гость на дне рождения ее сына. Ему так хочется услышать, что произошла полная ремиссия, равная чуду; что стараниям пришёл конец и справедливость восторжествовала; что наступил заветный-новый-полный-чистой-радости день. Она обязана нежно ему улыбнуться и произнести заветное: «Поздравляю», но почему-то на бледном лице лишь несоответствующее тому беспокойство и угловатая озадаченность. — Вам не сообщили? Ума не приложу почему. — Тоненькие пальцы с покусанными до крови ногтями полезли в разбросанные на стойке бумажки, но безуспешно. — Сокджин-щи, мне очень жаль, правда. — Нет, она ничего ему не должна. Она лишь выполняет свою работу, столь же трудную, как и запары в ресторанах высокой кухни. — Ким Даён не стало вчера после обеда. Мы звонили господину Мину. Извините, что так вышло. — Но если на его линии раздачи умирают блюда, то здесь у них погибают люди. Это произошло внезапно, как происходят все самые страшные вещи — без объявлений и предупреждений; сразу же. Ведь невозможно услышать звук лишь того снаряда, что летит на тебя. Ким Сокджин сам не осознал зачем кивнул, точнее знал почему, но зачем он это сделал было неясно. Грязно-серый коридор не заканчивался, тянулся и тянулся без пункта назначения, а затем вдруг резко оборвался, как многометровый кривой утёс. Ким еле сдержал равновесие, чтобы не рухнуть перед входом в государственную больницу. Холод, словно протираясь в узкие для него легкие, царапался. В телефоне наконец ответили на молящий того вызов. — Я… Тэхен, — произнес Сокджин в трубку, — мне очень жаль. — Что? — дрогнувший голос Тэхена кажется таким родным — единственным знакомым звуком во всем мире, в котором стремительно остаются лишь страшные слова и уродливый шум. И даже этот низкий мужественный голос слабеет, спускаясь, как по лестнице в темный подвал, на подобие шепота. — Насчёт чего тебе жаль? По телу Сокджина — от самых пят, с нежеланием касавшихся пола, до затылка прошла неистовая волна; оглушительная: Тэхен не знал. Вероятно, от него смерть сестры скрыли намеренно. — Я пришёл навестить Даён, Тэхен. — Все вокруг теряет привычные очертания. Сказанного достаточно. — Где ты сейчас? Ты у него? Тэхен? Слова, преодолевшие километры, в считанные секунды касаются чужого испуганного уха, чуткая душа ждала плохих новостей, хоть и до боли тех страшилась. Но так или иначе солнце неумолимо разбивается о горизонт. Тэхен бормочет что-то невнятное, Сокджин по ту сторону, как пить дать, ничего не понимает. Палец тянется к кнопке разъединения. Опускается в воздухе телефон. Кажется, даже падает — Тэхен уже не слышит, как не слышит стрекота за окном и удары листвы об оконную раму. Лишь одно единственное, отдающееся эхом в непослушной голове — громкие, отчетливые, как удары по гонгу, шаги Мин Сондыка, направляющегося к нему в комнату.