Рамён для души

Он встретил этого мужчину в годы особого юношеского смятения. Кто-то из старых знакомых позвал на открытие ресторана в отеле, где подрабатывал администратором. Это было так давно, что никто бы и не вспомнил ни названия гостиницы, ни имени администратора. Ушедший к бассейну мужчина представился Сондыком, тогда Тэхен и не знал, что говорил с хозяином. Лица ловили плавные узоры с поверхности воды, а в голове не было ни одной посторонней мысли. Эта чистая, дозволенная наивность в глазах парня неимоверно взяла свое, пробудив в мужчине то, что давным-давно зачерствело. Наверное, то было сердце.

***

Стало ужасно тихо, словно мир растерял все свои звуки. За разрушениями и полными боли криками всегда следует ничто, с примесью мерного звона. Тэхен знал, что так случится; знал, но выбирал бездумье, обманывая то ли Сокджина, то ли себя. И все равно, сидя сейчас в своей спальни под протяжные гудки разъединения, он ногтями полазал по раскрасневшейся коже и дрожал. Громкая тишина ускользает, и взамен ей в зазор пробираются удары каблуков, свойственных уверенной и вымуштрованной ходьбе. Такая принадлежала лишь одному из знакомых ему людей. Удар за ударом. С каждым днём Тэхен все чаще задумывался, как бы на его месте поступил Сокджин. Он долго и болезненно ломал голову, собирая отчего-то неподходящие друг другу детали, как его осенило: Сокджин бы в подобной ситуации не оказался. Удары сократились и заскрипела дверь, а Тэхен представил, как набрасывается на это опостылевшее ему тело и наносит удары по лицу и плечам, как царапает не собственное колено, а чужую шею. Но Сондык входит, удивлённо замирая, а Тэхен продолжает сидеть. — Узнал, — произнёс Мин с интонацией далёкой от вопросительной. Он закрыл дверь, замок характерно щёлкнул, и встал напротив, опершись на рабочий стол. — От своего поварёнка? Для подобного вывода у Сондыка вряд ли были основания, но правда была очевидна: Тэхену больше не от кого. Ким поднял к мужчине глаза в попытке встретиться с чужими, но не вышло — в ответ на него не глядели. Было странно смотреть на Мина вот так: без страха и трепета, как на бездушный предмет, брошенный вдоль дороги. — Чего же ты вдруг не смотришь на меня? — спросил он холодно, выпрямляясь на краю кровати. — Кто бы мог подумать, что совесть окажется доступным товаром. Ну, посмотри мне в глаза, — повысил он голос и тут же добавил: — Гнусно. — Я хотел тебе рассказать. — Но Сондык все равно смотрел в сторону; куда-угодно, лишь бы не в требовательные глаза Тэхена. — Можешь мне не верить, да и не поверишь, наверное, — мужчина вертел первый попавший ему в ладони предмет — миниатюрную фоторамку… пустую. — Тут бесполезно что-либо доказывать. Тебе было лучше этого не знать, пока рана ещё… открыта. — Где… — Тэхен осекся, вопрос не выходил должным образом. — Что с ней теперь? — Как она и просила, — Сондык, надо полагать, говорил о кремации, Тэхена сконфузило. Захотелось, по меньше мере, взорваться, продолжая жестокое избиение, но такой чести он этому человеку более не окажет. — Я все проконтролировал. Поверь, я поступил так только из лучших побуждений. Сондык убрал рамку на место. В обрамлявших глаза и губы морщинах заложены свои страхи и тяжести — все в этой жизни от чего-то зависят, боясь ощутить себя одиноким. Тэхен жил им, хозяином этих морщин, как рыбы в аквариуме живут своей искусственной подачей кислорода, не зная о существовании целого океана. С каждым словом становилось тяжелее в груди, а тело заливалось раскалённым металлом, но лицо его не изменилось: — Я уйду. — Мы через это уже проходили. — Нет, по-настоящему уйду, — произнес Тэхен, как часовщик называет время. — Без слез и истерик, без поисков и скандалов. Просто… И навсегда. — Думаешь, сможешь? — спросил Сондык. В очередной раз не получив ответа, он растеряно огляделся, словно был здесь впервые. — Ладно. Он оторвался от стола и открыл дверь, впуская в отвердевший воздух звуки особняка, напомнившие, что в самом его сердце происходил приём, и застыл. Секунды сжало спазмом, как и мышцы Тэхенова живота, не зная, чего далее ожидать, но Сондык лишь прислонился лбом к двери и бессильно опустил руки. — Останься, пожалуйста. — Казалось, Мин был готов упасть на колени и расплакаться, как лишившийся ужина ребенок. — Я без тебя не смогу, понимаешь? Ты ведь понимаешь… — он затих, задумавшись. — Давай что-то исправим, починим? Чего ты хочешь? Только скажи. Вся эта сцена выглядела до ужасного непривычно: Сондык никогда не вёл переговоры со столь бесстрастным Тэхеном, Тэхену никогда не приходилось видеть Сондыка в состоянии полной подавленности; даже в особенно плохие дни. Однако Ким более не испытывал того сострадания, которое разливалось в нем каждый раз по возвращение в этот особняк. Сейчас милосердие с его стороны стоит слишком многого — тех цен, что непосильны ни одному на этой планете кошельку. Энергии не хватало даже на возражения. Лишь холод проносился по ногам и, смешиваясь, с музыкой ходил ходуном: туда-сюда. — Я уже сказал чего хочу. — Ясно, — произнёс Сондык, как произносил всегда, когда не знал что сказать, а происходило это, стоит отметить, крайне редко. — Ты его любишь? — Я не хочу с тобой об этом говорить. В зале кто-то звонко засмеялся. — Ясно, — снова повторил он и, ещё с несколько секунд постояв, вышел. Смех, музыка, леденящий октябрь и мороз по щиколоткам: туда-сюда. Стоило остаться одному, Тэхен поднялся и спешно засобирался. Здесь, в этой просторной, но безликой комнате, ничего ему не принадлежало; ничего абсолютно. Даже несчастные пять тысяч вон в портмоне. Он, взяв с собой лишь полупустую сумку с одеждой и сотовый, который, как и оказалось, прятался в ворсе ковра, тоже вышел к выходу через гостиную. Сондык уже общался с гостями, нацепив привычную под то маску миролюбия, словно всего этого разговора в спальни не было, словно ему было совсем не больно. Смотря на него из-за спин любезно общающихся друг с другом людей, Тэхен почти мог в это поверить. Как в это здесь верили все. До его нечуткого уха доносились обсуждения всех последних известных свету событий и новостей, которые никого из присутвующих не затронут. Время от времени нечуткий взгляд ловил на своём теле чужие. Мин имел привычку угощать им, Тэхеном, своих гостей, словно главным блюдом здесь был именно он — иногда коллега, иногда родственник, однажды даже приезжей знаменитостью, но никогда не Ким Тэхеном. Раньше он восхищался безупречностью местных приемов и вечеров. Здесь, несомненно, были лучшие повара и богатые молодые люди, но все они… С недавних пор все они — не Сокджин. Дело даже не в мастерстве, дело в чём-то личном, слишком запутанном. — Тэхен-щи, почему вы без настроения? — раздалось над ухом. Официант держал поднос с антипасто и закусками к игристому вину. — Может, тарталеток. Не хотите? Тэхен прокручивал в голове события того вечера: страх, что Даён отключат от аппарата жизнедеятельности имел бōльшую силу, чем благоразумие. Но сейчас, когда это действительно произошло, не руками медсестёр или Сондыка, а кем-то по-серьезней он ощущал себя несчастным зернышком риса — ничтожно маленьким для таких важных решений, и потому… свободным. Свобода там, где все неважно; где, куда не ступишь, не окажешься проигравшим. Правая рука Сондыка размещалась на талии жены — только ради вида. Женщина, столь же не по возрасту морщинистая, ради вида улыбалась его собеседникам. Вот она, иллюзия идиллии: двое бездушно выполняют свою работу, чтобы разойтись, разъехаться даже в километры друг от друга и от той тени любви, которая от них осталась. Даён словно знала, как знают концовку истории люди, прочитавшие последние страницы книги перед ее покупкой, что совсем скоро им с Тэхеном придется распрощаться. В тот вечер, после ухода Сокджина, она смотрела на нетронутый ужин, вид которого имел мало общего с аппетитностью, и дергала свой больничный браслет на запястье. — Я не могу тебя ни за что осуждать, — прокомментировала она неожиданную исповедь брата. — Разве за то, что ты мне врал. — Извини. — Ему было стыдно, но иных слов не находил. — А Сокджин, — вдруг начала она, — он такой… славный. — Что за слова такие? — фыркнул Тэхен неожиданно и даже нервно. — Славный… может, скажешь ещё благородный и честолюбивый. Она дёрнула за браслет сильнее, он, тихо треснув, надорвался в образовавшемся безмолвии: — Смейся над сестрой. — Ладно, не дуйся, вина за мной, миледи, — смягчился Тэхен, стараясь не прятать того, что любит сестру. — Запамятовал, что сей тон пренебрежителен по отношению к вам. — У вас что-то есть? — проигнорировав его сценический образ, спросила она. — У нас… — Тэхен опешил. — Не знаю, а тебе как кажется? — Думаю, что он славный, — намеренно повторила она, разглядывая брата, — и вы хорошо смотритесь вместе. Есть в нем что-то интеллигентное, аккуратное. А взгляд такой… учтивый. Так есть или нет? Он не имел привычки откровенничать с сестрой, но теперь ему это было нужно: — Он мне нравится, да. — Но? — Сейчас он стоит на распутье, у него свои дела и проблемы, у меня свои. — И даже больше. Даже раньше было сложно понять интонацию, с которой Даён имела привычку отчитывать, а сейчас она выглядела к тому же болезненно, но Тэхен понимал; впервые в жизни понимал, что его не отталкивают: — Ждёшь, что проблемы когда-нибудь исчезнут? — Если это возможно, то да. Стоит стараться к этому приблизиться, разве не так всегда говорил отец? — Именно, — сестра ослабила бандану на голове, — но как ты собираешься справляться в одиночку? Я боюсь за тебя. Все так же булькал кулер для воды, по телевизору транслировали туристическую передачу. — Все будет в порядке. Я разберусь, — успокоил ее Тэхен, набирая еще воды в свой стаканчик. — Для того, чтобы строить настоящие отношения, нужно для начала построить себя. — Да, ты уже вырос, а когда-то руку облизывал. Вот так, — и она снова показала, как Тэхен сосал пятерню в супермаркете, припадая к морозильной камере с мороженым. Это вызвало в Тэхене то чувство скорби, что приходит каждый раз, стоит вспомнить детство и что его уже никогда-никогда не вернуть. Перед глазами сверкал своим разнообразием морозильник, а в груди шипуче различалась ностальгия, но он отчего-то широко улыбнулся. — Тэхен-щи? — вынул его из воспоминаний голос официанта. — Тарталетки… Однако Тэхен ему не отвечал, стоя посреди зала и нисколько к происходящему не относясь. Пора было уходить. Самое время.

Мальчик сбежит, оставив детство, морозильник с мороженым и наивные надежды за дверями особняка; в тех самых спальнях, где он тоже играл в идиллию.

Мальчик сбежит, не сжигая, и точно узнает, что такое жить.

Покрепче взявшись за лямку на сумке, выходя из гостиной, а затем и вовсе покидая наконец этот дом, он ощущал на спине жгучий взгляд Сондыка.

***

Пройдя около двадцати метров, он остановился, было уже слишком зябко, чтобы идти пешком. Даже с деньгами в портмоне у Тэхена на руках — ничего — та же пустота, с которой каждое существо приходит в этот мир. Он знает, что может позвонить лишь одному человеку, лишь одному он может довериться. Впервые за почти целое никогда. Гудок за гудком и не скользкое «Назови свой адрес», а дрожащее: — Забери меня, пожалуйста. Страх — двигатель всех крошечных и глобальных жизненных процессов, что останавливает в шаге от проезжей части. А бояться трудностей и провала — не страшно; страшно осознавать, что за всю свою жизнь тебе нечего было терять; когда порой, даже брошенная невзначай улыбка — остаётся самым лучшим воспоминанием из детства. От отца он слышал, что если не боишься что-то потерять, то не боишься и смерти, а это самое печальное. Но и на его поддержку он расчитывать не может. Что-то в их отношениях давно треснуло и не поддаётся восстановлению. Но теперь, когда все треснуло, вырваться наружу было жизненно необходимо. Тэхен не знает, сколько просидел вот так, вдоль тротуара, продумывая ход дальнейших действий — двадцать минут, вечность или короткий невесомый миг, как донесся звук останавливающегося подле автомобиля и скрипучее сцепление шин. Голова с непосильным хаосом внутри поднялась в надежде увидеть его. Сокджин выглядел так, словно бежал марафон на дальнюю дистанцию — тоже нервный и со сбивчивым дыханием. — Сокджин… — лишь произнес Тэхен, словно звал его. Руки тянулись; все нутро, если так угодно, тянулось к нему. И первым делом тот обнимает, стискивая в своих дрожащих руках; ощущая, как столь же дрожащее тело лицом утыкается в грудь и держится, что есть сил, чтобы не расплакаться, не развалиться. Холод щипал за краешки ушей и носа, а Тэхен ловил щекой чужое тепло, утопая в нем, как в кусочек шоколада в нагретом молоке. — Поехали, садись. — Открылась дверца автомобиля. Ему помогли пролезть внутрь. — Аккуратнее, там подлокотник. Салон успел впитать в себя запах Сокджина — лёгкий одеколон и аромат пряностей, в которых Тэхен откровенно не разбирается. На спинке пассажирского сиденья висела табличка: «Ваш водитель глухо-немой, просим отнестись с пониманием». Тэхен понимает. Со лба заботливо убрали волосы: — Выплесни все, давай. Ему так не хватает этого: чтобы кто-то все же взял и позволил вылиться красками души на свою собственную. Водитель не слышал и, вероятно, не знал, как звучит протяжный и болезненный вой издаваемый Тэхеном, но, поглядывая в зеркало заднего вида, ему несомненно было за него больно. Он тоже, вероятно, понимал.

***

На Сокджине огромная серая футболка, края которой мерно развевались в такт его движениям. Тэхен сидел за столом, тоже уже переодевшись. Хаос приутих и затупился. Шипело на сковороде сливочное масло. — Ты будешь пульгоги или пибимпаб? — спросил шеф, подключая рисоварку. — Аппетита нет, — честно ответил Тэхен. — Пибимпаб, так пибимпаб. — Сокджин отвернулся, пожимая плечами, словно аргументы Тэхена его нисколько не волновали, и продолжил готовить. В высокую сковородку падает кубиком нарезанная груша для кисло-сладкого привкуса, выпариваясь, она поднимается бледными облачками к вытяжке. Отдельно обжариваются грибы шиитаке, морковь, цукини и говядина с луком. Рис для пибимпаба должен оставаться суховатым, тогда он пропитается соком и заправкой. Тэхен не соврал тогда, сказав, что получает наслаждение от подглядывания за людьми, нашедшими своё признание. Он — своеобразный вуайерист, с любовью к оголению высокого и светлого. В годы начальной школы он с тем же наслаждением наблюдал за сосредоточенным лицом отца, стоило тому получить новый заказ на изготовление обуви. Все ингредиенты, что попадают в руки к Сокджину, словно сами готовы рубиться и тушиться. Умелость шефа проявляется в сосредоточенности — когда не отпускаешь поводья даже за условием полной уверенности в своём мастерстве; когда все слушают тебя, а ты прислушиваешься к ним — с душой. Было очевидно: вот оно — его место. Ведь он носит это место с собой. Тэхен вспомнил слова сестры и представил их втроём, сидящими за этим столом. Даён снова невпопад шутит, как когда-то очень давно, и звонко тому смеётся. Жаль, они не очень ладили в детстве, надеясь, что когда-нибудь все будет иначе. Сокджин, не ощущая призрачного присутствия девушки, накладывал рис в миску. Славный, интеллигентный, чуткий, привлекательный, эти широкие плечи под объемной футболкой, — думал Тэхен и на секунду ему показалось, что кто-то рядом, действительно, засмеялся. — Чего притих? — Сокджин выложил овощи поверх гарнира и украдкой взглянул на парня. — Наблюдаю. Тогда шеф глянул на стол и, заметив, произнёс: — У тебя уже чай остыл. Сокджин всегда говорил так, что, казалось, его мысли заняты были только разговором и собеседником. Или, может, так казалось лишь Тэхену, и лишь к Тэхену он был столь внимателен. В любом случае, второй впервые ощущал себя нужным. Ким Тэхен, столь мало получавший заботу, столь редко влюблявшийся, правильнее даже сказать: никогда ничего из этого не испытавший, чувствовал себя с Сокджином так, как люди чувствуют себя, подходя к камину в холодную погоду. — Пусть. На стол перед ним опустилась здоровенная миска с радужным узором из овощей и сочного мяса, а в самой серединке светился яичный желток. Попробовав кусочек, можно было точно сказать: на языке растаяло наслаждение. — Кажется, — выдал Тэхен с набитым ртом, — даже завяжи мне глаза и закрой уши, я все равно узнаю где твоё блюдо… даже не из сотни, а из тысячи, — он посмотрел на Сокджина, тот сидел напротив и подпирал голову руками. — А ты чего сам не ешь? — Не поверишь, — ответил тот. — Аппетита нет. Тэхен вынул из-под своей глубокой тарелки другую — плоскую и переложил половину своей порции Сокджину, незаметно добавляя больше мяса к чужой. Принимая свою безысходность, Сокджин вооружился палочками и разделил с Тэхеном ужин. Казалось, в этот самый момент все в этой жизни было не так уж и сложно. Спустя одно съеденное пульгоги, две выпитые кружки чая и несколько использованных салфеток шеф произнес: — Теперь тебе нужно отдохнуть. — Что ты со мной, — устало спросил Тэхен, — как с ребенком? Сокджин улыбнулся свойственной лишь ему легкой улыбкой, одним краешком губ, как бы говоря: «Я знаю»: — Я вижу, что ты не в состоянии играть во взрослого. Я постелю тебе в зале.

***

Когда Тэхен убрал со стола и помыл тарелки, Сокджин уже расстелил покрывало, постельное белье, принес две подушки, и собирался уходить к себе. Тэхен присел на край дивана и вдруг так не захотел его отпускать, что рука, уже словно по привычке, потянулась и забодалась в чужой локоть, как неприкаянное животное. Этого оказалось достаточно, чтобы Сокджин его понял и остался. Обхватив того за предплечье в окружении теплого одеяла, Тэхен вдруг подумал: «Вот бы так было всегда». — Знаешь, что провозгласил суд США касательно искусства? — спросил он. — Что? — фыркнул Сокджин, удобнее размещаясь под покрывалом. — Любое самовыражение — это шедевр? — Если предмет признан искусством хотя бы двумя людьми, то он официально таковым является. — Что же, получается… — начал Сокджин то ли снова с желанием пошутить, то ли сказать что-то мило-романтичное, но Тэхен его перебил. — Ты и я — этого достаточно. Он виделся Тэхену самобытным, слишком уникальным. Страхи касательно неудачи были Сокджина попросту недостойны. Он больше всех заслуживал признания. После всего Тэхен точно понял, что любить — значит перестать сравнивать. — Ты мне безмерно дорог, — выпалил он тихо, как во сне, словно надеясь, что Сокджин его не услышит. — Лишь дорог? — Оттуда, где располагалась голова Сокджина (Тэхен не смотрел) прозвучал безобидный смешок. — Как бейсболка с эмблемой любимого клуба или бабушкин кулон? — Да, — не сдался парень, — и как бейсболка, и как кулон, и как самое любимое блюдо, — Тэхен смущенно зарылся в одеяло с головой. — За что я могу любить тебя, кажется, понятно. Даже немного обидно, насколько это очевидно. А вот за что я могу нравиться тебе, я не понимаю. — Я тоже не понимаю, — снова отшутился Сокджин за что его легонько щипнули за предплечье. Судя по всему, он тоже немного нервничал. — Ай, ладно… Но я знаю точно, что в твоей уникальности есть что-то подходящее моей обыкновенности, и наоборот. Я за свою жизнь со столькими людьми столкнулся, что, поверь, знаю, о чем говорю, — он оттянул скрывающее лицо Тэхена одеяло. — И, в самом деле, ты достоин лучшего. — Тебя? — Именно. Людям свойственна легкая, непринуждённая асимметричность лица — совсем как у самого Тэхена, но, казалось, в пропорциях и чертах Сокджина было идеально все. Сознание накладывало поверх мягкие штрихи и мерцающие блики в глазах, на кончике носа и нижней губе. Невольно, как и должно быть. Тэхену хочется Сокджину отплатить, вернуть всю ту бережность, что получил, но не иначе как собой он не умеет — не научился. В голову простятся воспоминания всех тех лишенных нежности ночей, когда к нему были грубы и скупы даже на поцелуй. Он не знал, колеблясь: напрашиваться на продолжения их объятий или нет, как Сокджин опустил голову ему на плечо и тихо вздохнул. Шею щекотала чужая шевелюра, а Тэхен лишь… млел; прижимался к Сокджину и млел, как школьница перед купившим ей шоколадку старшеклассником. — Как прошёл твой разговор с отцом? — Тэхен вспомнил о договоренности. Стоило спросить раньше. — Я ухожу из Джойлио, — произнёс Сокджин без особых эмоций, — через неделю будет прощальная вечеринка. — Прощальные вечеринка — даже звучит неправильно. — Они, видимо, очень рады, что я ухожу. — Зависть — ужасная штука. — Тэхен явно шутил, и Сокджин не стал с ним спорить. — Да, но я поругался с Сокджуном. — Он взглянул на Тэхена и прочёл в его красноречивом взгляде удивленное «Почему?». — Он назвал меня неопределёнышем с отбитым ощущением отвественности. Никогда не понимал его формулировок, но со стороны, наверное, так и выглядит, и потому доказывать я ничего не стал. Тэхен снова представил Даён, отдыхающую в кресле напротив. Ее глаза были прикрыты, а образ медленно таял: — Мы с сестрой никогда не решали ничего совместно и никогда не приходили к компромиссу, даже не помню, чтобы кто-то просил прощения. В последний раз, — он вздохнул. Образ исчез окончательно, — я понял, что это не так страшно… И что, наверное, стоило делать это чаще. — Все решится, хочется верить, — Сокджин повернулся, его нос коснулся Тэхеновой щеки и тут же отодвинулся, но совсем на чуть-чуть. — У нас все будет хорошо. Сна ни в одном глазу, веки тяжелые, словно подвешенные за многотонные гири, но уснуть не получалось. Подле этого человека — как дома, а внутри — все чуждо. Тэхену не хочется этого говорить, но иначе все начнётся заново: — Ты ведь понимаешь, что мне надо будет уехать? — Уже догадался, что ты этого захочешь. Да. Как дома. Это чувство ни с чем не спутаешь. Но он ведь тоже хочет быть хозяином, а не питомцем или, того хуже, паразитом. — Тот договор передачи прав на галерею… — начал было Тэхен кротко, но у Сокджина тут же появился вопрос: — Ты ведь вернулся не только ради него? — Нет, только, чтобы поужинать. Он словно ощутил, как Сокджин напрягся, что его, Тэхена, совсем немного задело. Но он заслужил. Осталось только доказать обратное — благодарность, полученная им в Ким-чхи, никогда не будет предана. И как бы в доказательство Сокджин говорит: — Это будет нелегко. — Я звонил в их юридический отдел и узнавал. В их филиале здесь осталось только несколько художников-постановщиков, ремонтник багетов и дизайнер интерьера. Зачем он там нужен — без понятия. Впрочем, я всегда могу ее продать, или сдавать в аренду. — Он словил лицом занимающийся рассвет. Таким, зарево-красным с белёсой макушкой, он бывает лишь поздней осенью. — Я хочу попробовать что-то сделать самостоятельно. Мне это очень нужно — раскрыться, взять перерыв в этой вечной погоне от ответственности. — Ты можешь начать все с чистого листа здесь, — предложил Сокджин, имея в виду свою квартиру. — Я буду помогать. Тэхен не согласится. Когда-то то же самое ему сказал Сондык. — У тебя тоже столько всего. Давай, — в мозгу задребезжала идея, — будем отправлять друг другу фотографии? Просто чтобы знать, что у нас все хорошо, без лишних поводов пожалеть снова о начатых спонтанно отношениях на расстоянии. Я буду рядом — в расстоянии одного нажатия кнопки. Ты и я — этого достаточно, — повторил он. — Ты мне веришь? — Честно? — Только честно. Сокджин хотел возразить, но по взгляду было видно: он невольно согласен. Им нужны их мечты. Он снова улыбнулся этой самой своей улыбкой, и у Тэхена вовсе не осталось сомнений: — Верю. Утренняя прохлада всегда отличается от прохлады вечерней, даже при одинаковых показателях температуры и влажности. Утренняя прохлада — это всегда новое начало, это сытный завтрак, пробежка, это раскрытые бутоны и широкие зевки домашних кошек. Может, Сокджину стоит завести котёнка?

***

Пересчитывая свои пожитки, Ким Тэхен ещё какое-то время стоял возле двери, затем у въезда с территории жилого комплекса, медленно дожидаясь наступления девяти утра, и отправился в офис галереи. Сокджин уверен, что Тэхен вернётся совсем скоро, даже, вероятно, до отъезда, но Тэхен уже все решил. Должно быть, он заразился этой прагматичностью от Сондыка. Но здесь он не играл жизнями, всего-навсего веря в собою вынесенный постулат — им с Сокджином нужно время. Переговорив с ещё не пробудившимися должным образом сотрудниками, он купил билет эконом-класса на поезд в Инчхон — всего каких-то двадцать семь километров, и, сфотографировав тот, нажал заветную кнопку «Отправить».