Звучная мелодия, тусклая мелодия. Мелодия конца

      --; --       21:30; Бар-ресторан, Время выступления       И без того тусклое освещение в баре стало ещё более приглушённым, помещение окутала полутьма. Лишь декоративные свечи и крошечные светильники на столах сияли по-прежнему ярко, прорезая темноту и создавая атмосферу некой таинственности.       Это был современный бар-ресторан в стиле, приближенном к лофту, где традиционные деревянные покрытия и кирпич гармонично сочетались с новомодными веяниями и технологиями. Из-за преимущественно тёмных стен и не сильно широкого простора создавалось ощущение чего-то личного и уютного, как вечерняя посиделка в кругу близких друзей.       Голоса присутствовавших посетителей стихли, они отложили все свои разговоры на потом. С немыми ожиданиями и замиранием, они повернулись на своих стульях и устремили взгляды к дальней стене бара. Туда, где на невысокой сцене гордо стояло начищенное до блеска роскошное пианино, на которое в данный момент также был сделан акцент при помощи освещения огоньков.       Позади послышались шаги, подошвы туфлей стучали о деревянные половицы. Это прибыл приглашённый на вечер музыкант, что должен был развлекать гостей своей игрой. Молодой человек с высоко поднятой головой прошагал между рядов встречавших его посетителей и бесшумно сел за скамью. Даже когда он просто проходил мимо, вовсе не смотря по сторонам, взгляды каждого из сидевших в ресторанном зале уже были обращены прямиком на него.       Ещё только завидев его, присутствующие уже были готовы выражать восхищение.       Этот юноша успел выступить со своими собственными композициями чуть ли не в каждом из барных и ресторанных заведений Йокогамы: где-то даже по нескольку раз. И, каждым своим эффектным появлением, он производил неизгладимое впечатление на всех. Этот музыкант словно бы являл собою живое воплощение качественного, высокохудожественного фильма или театральной постановки, послевкусие от которых остаётся надолго. Он был из тех, о ком хотелось думать, хотелось вспоминать. Из тех, кого было не так-то просто выбросить из головы.       Красивый юноша в элегантной одежде, с блестящими большими глазами и выразительными чертами лица. Лёгкой и грациозной походкой ступающий к своему верному спутнику-инструменту, он был похож скорее на величественное божество или мифическое создание, нежели на простого смертного.       Человек, напоминающий произведение искусства. Андеграундного искусства: такого, которое не каждый поймёт, но к которому каждый точно не останется равнодушным.       Про этого юношу были наслышаны многие – кто-то, по рекомендациям знакомых, даже специально приходил в рестораны к назначенному времени и месту, только чтобы услышать его игру вживую, – но большинство даже не догадывалось, что он ещё только учится. Всё в его манере держать себя и обращаться с инструментом создавало полное ощущение профессионального музыканта со стажем, но никак не студента-новичка.       Пока все завороженно наблюдали, молодой человек закрыл глаза, сделал глубокий вдох, затем выдохнул. Он занёс над клавишами свои длинные, худощавые пальцы… и мягко опустил их, приступив к первому аккорду.       Музыка потекла по помещению, как журчащий ручей. Она словно проникала в самое нутро людей через уши, вытягивая наружу их душу; тянула за самые чувствительные ниточки; дёргала там, где побольнее.       Сам пианист во время своего исполнения выглядел мечтательно, даже меланхолично. Его прекрасное лицо было совершенно спокойно, естественно и расслабленно, как водная гладь; тонкие запястья двигались плавно и уверенно, мысленно странствуя по мирам тональностей. Его грациозный силуэт ощущался таким воздушным, даже внеземным, будто вот-вот начнёт взлетать к небесам.       Его музыка пленила. А сам её исполнитель походил на волшебника. Как сказочный чародей, он гипнотизировал свою публику, вводил её в транс. Очаровательный и коварный одновременно.       Неповторимо. Таково было каждое его выступление.       Среди ресторанных завсегдатаев юноша прославился тем, что его музыку и манеру игры невозможно было повторить или скопировать. Даже он сам никогда не играл одну и ту же свою композицию одинаково.       В своей жизни он предпочитал постоянство, но сам любил удивлять. И таким образом, каждое из его выступлений превращалось в настоящий спектакль, дарящий незабываемые эмоции и чувство восторга, что поглощает тебя целиком: как цирковое представление или бразильский карнавал. Это нечто уникальное настолько, что испытать на собственной шкуре можно лишь раз в жизни, – лишь один миг, мимолётное «однажды», – а затем, останется лишь вспоминать с горько-сладкой ностальгией.       Для этого самого вечера, молодой человек выбрал одну из своих наиболее любимых композиций собственного сочинения; одну из тех, что он играл чаще всего. Эта мелодия во многом была для него личной, и исполнял он её чаще всего тогда, когда хотелось сбросить с души тяжёлые оковы. Только вот, публика об этом, разумеется, не знала: то был секрет юноши, известный лишь ему.       Слушатели не знали, что в их сознание транслируется живая, человеческая боль, попросту обрётшая форму нот и звуков. У этой музыки как будто билось своё собственное сердце, которое страдало, которое кровоточило. Слушатели этого не знали, но они чувствовали.       Чувствовали, как с каждым резким, низким аккордом что-то внутри них подскакивало к самому горлу, как что-то колотилось, а потом разбивалось вдребезги: словно игравший на клавишах юноша подвесил их собственные органы, как марионеток, и каждым движением своих пальцев дёргал за ниточки, безжалостно истязая их внутренности.       Они чувствовали, как с переходом к более плавным и мягким нотам что-то внутри них не расслаблялось, а, наоборот, только сильнее натягивалось. Это было как грызущая тоска; как давно зажившая, но по-прежнему ноющая рана. Струны их души тянулись, насколько могли, до тех пор, пока в сердцах что-то не лопалось.       И тогда, наступал такой момент, который невозможно передать словами. Когда в тебе скапливается так много разных чувств, которых ты даже не понимаешь; которые жалят тебя изнутри, как клубок сплётшихся между собой ядовитых змей. Все слушатели в зале ощутили этот подступивший к горлу, коловший кожу ком. Ощутили, как им резко захотелось выпустить всё то бескрайнее море чувств, чтобы наконец почувствовать себя свободными.       Прошло больше половины выступления, когда всеобщее оцепенение стало разбавляться еле слышными посапываниями: некоторые посетители ресторана то и дело начинали тихонько плакать, больше не в силах выдерживать такое болезненное, но превосходное звучание.       Эта музыка была пропитана печалью, но по своему окончанию дарила небывалое облегчение. Эта боль была настолько чувственной и притягательной, что даже казалась приятной, вызывала зависимость.       И сам пианист, что во время каждого своего выступления втайне выворачивал наизнанку всю свою многогранную натуру, казался безжалостно прекрасным. Как смертоносный, но красивый хищник.       Музыкант завершил свою композицию на протяжной ноте, после чего поднял пальцы и на мгновенье замер. Затем, он встал, повернулся лицом к посетителям и низко поклонился, приложив одну руку к сердцу, а другую убрав за спину.       Послышались громкие аплодисменты и овации. Кто-то даже совсем не сдерживался, выкрикивая вслух комплименты и слова благодарности.       Молодой человек поднял голову и, по очереди, внимательно оглядел каждого из присутствовавших в зале.       Он всё прекрасно понимал. Даже слов и криков было не нужно, юноша чувствовал все эмоции сердцем.       Он знал, как сильно его обожает публика. Знал, что все эти люди были готовы хоть в тот самый миг начать обнимать его и носить на руках за то, что тот за пару минут подарил им такой спектр неописуемых чувств, которых, скорее всего, больше никогда и никто подарить не сможет. Он знал, что слушатели были готовы начать его боготворить.       Его брови чуть приподнялись, на лбу проступила морщинка. Огоньки в глазах дрогнули, как потревоженное пламя свечи. Юноша судорожно выдохнул, ощутив, как внутри что-то кольнуло.       Казалось бы, он должен был ликовать.       Но по какой-то причине, его сердце сжалось.       --; --       Осколки сознания – Его сторона       Стоило мне один раз выйти на сцену, как меня стал неумолимо манить этот свет над головой. Крошечный фонарик среди черноты, который, кажется, светит только для меня. Ослепительный софит, теплота которого притягивает.       Я вовсе не рождён для сцены. И знаю, что никогда не смогу вписать своё имя в список наряду с великими творцами фортепианной музыки.       Но я не хочу уходить. Однажды ступив под горячий свет моего собственного софита, я мысленно остался там навсегда.       Я мысленно остался в том самом кратком, но таком волшебном моменте, что теперь вовек меня не отпустит.       Громкий звук аплодисментов, бьющий по ушам. Оглушительные овации, заставляющие вибрировать барабанные перепонки. Ликования неистовые настолько, что, кажется, от этих возгласов пол под ногами начинает дрожать.       Проступившие на лбу капли пота и сбивчивое дыхание, но усталость приятная. Кровь, активно циркулирующая по пальцам, наконец согревает всегда холодные руки.       Я так благодарен своей публике. Благодарен за то, что они не позволяют мне забыть о своей самой дорогой мечте, которой никогда не суждено сбыться.       Я бы хотел остаться в лучах своего софита навсегда. Хотел бы дотянуться до этого неприступного светового шара, обхватить его в объятиях и вечно согреваться. Я бы умолял его не дать мне уйти со сцены; не дать моим пальцам перестать стучать по клавишам и вновь заледенеть.       Но… моё желание ускользает от меня всё дальше, как уносимые потоком ветра песочные частицы.       Несчастный мотылёк может любоваться прекрасным светом от горячей лампы лишь издалека. А попытавшись прикоснуться, он лишь вынудит её безжалостно сжечь его крылья дотла.       Только вот, в моём случае всё ещё печальнее – те крылья, на которых можно было бы взлететь, мне просто не даны.       Чем больше я с жадностью наблюдаю за своим огоньком с земли, тем больше кажется, что он отдаляется всё сильнее, рискуя однажды исчезнуть вовсе.       И всё же, пусть моя мечта несбыточна, но это и не означает, что я вовсе не могу мечтать.       Раз за разом, она вызывает горькую улыбку. Мне становится грустно.       Но я ведь могу немного погрустить? Хоть совсем немного…       Май; За 4 года до Кромешной Темноты       --:--; --       Череда привычных дней в жизни Пианиста прервалась навсегда.       Всё началось с того, что во время перерыва Липпман не пришёл в комнату отдыха академии, где они обычно встречались и обсуждали повседневные дела за стаканчиком кофе из автомата. Пианист прождал его всё время вплоть до начала следующего занятия, однако тот так и не объявился.       Во время следующего перерыва юноша решил отправиться прямиком в класс, где находилась группа его друга, и разузнать всё напрямую. Там, староста сообщила, что в этот день Липпман вовсе не появлялся на занятиях. Девушка лишь растерянно протянула, что «вроде бы, с сегодняшнего дня он на больничном…», и что больше она сама ничего толком не знает.       «На больничном, значит…? Липпман за два года простуду всего-то раз подхватывал. Не может быть, чтобы он вот так заболел в самый разгар тёплого сезона, да ещё и столь внезапно. Подозрительно», – с досадой размышлял молодой человек.       На звонки Пианиста студент актёрского также не отвечал, так что парню не оставалось ничего иного, кроме как выпросить у старосты его группы адрес и самолично наведаться к другу после занятий.       Он ранее никогда не был дома у Липпмана, поэтому, когда добрался до места назначения, на пару мгновений попросту застыл у входа, вытаращив глаза. Это было настоящее поместье, резко выделявшееся своими размерами на фоне соседних зданий. Высокие белые стены, крыша с чердаком, просторные балконы, ухоженный внутренний дворик и решётчатый, украшенный плетением забор: всё напоминало комфортную загородную резиденцию какой-нибудь богатой семьи. Пианист и сам жил в большом и хорошо обставленном доме со своей семьёй, но это поместье, кажется, было даже крупнее раза в два.       Пианист искренне понадеялся, что случайно не наткнётся на родителей Липпмана, после чего подал сигнал на электронном замке снаружи ограждения. Этот замок был связан с домофоном в доме, однако же, когда юноша назвал себя и сообщил о своём приходе, в ответ лишь повисла тишина. Прошло некоторое время, прежде чем раздался щелчок, всё же позволивший теперь открыть ворота и пройти ко входу в дом.       Всё ещё чувствуя себя крайне неуютно, Пианист подошёл к двери, коснулся ручки и повернул её. Та легко поддалась, отворив проход и открыв взору обитателя дома, в ожидании стоявшего в не менее неуютной и зажатой позе. Пианист тут же быстро шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.       Глазам его предстала весьма плачевная картина: как раз то, что обычно и называют «без слёз не взглянешь». Тело Липпмана, там, где его не скрывала одежда, всё было покрыто ссадинами и налитыми багровой кровью синяками. Цвет лица выглядел куда бледнее обычного, а такие правильные его черты теперь были искажены благодаря пурпурному отёку под глазом и налепленным множественным компрессам от ушибов. Его правая рука была сломана и находилась в гипсе. Своей второй рукой парень опирался на костыль, а одну ногу чуть согнул в колене и поджал, не в силах полноценно на неё наступать. Ступня этой ноги была перевязана эластичным бинтом: похоже, в результате вывиха.       От взгляда на своего друга Пианист полностью лишился дара речи и чуть было не выронил принесённый из магазина пакет с фруктами, что он держал в руке.       Такие увечья Липпман не мог просто получить абы-где, если только он не попал в автомобильную аварию: однако же, в его группе никто о подобном и словом не обмолвился. Все считали, что он просто приболел, – но с такими ранами на обычный больничный не уходят. Значит, его точно кто-то избил. И эта информация скрывалась.       Липпман лишь понуро опустил взгляд в пол и не решался поднять головы, словно он стыдился чего-то. Он не произносил ни слова и, казалось, даже не дышал, чтобы не создавать вообще никаких звуков.       Юный актёр не знал, что можно сказать в подобной ситуации. «Извини, что не рассказал», «Я не хотел, чтобы ты узнал», «Это была просто случайность», «Я сам виноват», «Тебе не нужно лезть в это», «Нужно было вообще не впускать тебя и сделать вид, что никого нет дома», – один ответ казался ему глупее другого, и в итоге он просто молчал.       Наконец, Пианист переборол себя и сумел раскрыть рот:       – Кто… это сделал…? – лишь эти слова он смог выдавить низким, хриплым тоном.       Однако, Липпман лишь слабо покачал головой в стороны, ещё больше её опустив, и сильнее сжал свой костыль.       – Неважно, можешь не отвечать. Я и так знаю.       Несложно было догадаться, что за непонятной дракой стоит тот самый широкоплечий студент из бара и его банда названных «головорезов». Тот человек явно не скрывал своего презрительного отношения и озлобленности по отношению к Липпману, хоть Пианист и не знал истинной причины для такой неприязни.       Кровь Пианиста закипала как адский котёл при одной только мысли.       Но тут, реакция друга его поразила:       – И что? Даже если ты знаешь, кто это сделал, что тогда? – Выражение лица и голос Липпмана вмиг стали непривычно серьёзными; он сузил глаза и смотрел на товарища строго, даже с укором. Он вздохнул и добавил: – Не делай глупостей, Пианист.       Тот замер.       Он понимал, что Липпман точно не из тех, кого можно легко обмануть. Понимал, что друг даже невооружённым глазом уже видит бурлящую внутри него кровь. Он понимал, что уже поздно для дешёвой актёрской игры. И всё же…       Пианист насильно натянул на своё лицо беззаботный вид и, смягчив голос, сказал:       – А что я, по-твоему, могу сделать? Разве я похож на того, кто хорош в уличных драках?       Это было верно подмечено. Хоть Липпман и сам не отличался особо крепким телосложением, однако же, рядом с ним, Пианист выглядел даже более худощавым. К тому же, юный актёр с детства пребывал в мафии, так что он уж точно должен был уметь хорошо обращаться с огнестрельным оружием, – а значит, иметь довольно сильные руки, – и владеть навыками самообороны. И даже при этом, он не справился; попросту оказался бессилен перед крупным студентом. А если учесть, что тот явно занимался избиением не в одиночку, а повлёк за собой толпу товарищей, то становится понятно, что шансы не могли быть равны с самого начала. Точнее, шансов попросту не было.       Пианист выдрал из себя фальшивую улыбку и добавил:       – Извини. Ты не против, если на сегодня я тебя оставлю? Вот, гляди, я тебе фруктов принёс. Тебе сейчас нужны витамины, так что, будь добр, съешь всё, что тут есть. А завтра я ещё к тебе зайду.       С этими словами, юноша поставил на ближайшую тумбочку пакет, в котором находились мандарины, яблоки и ещё несколько видов фруктов. После чего, он торопливо развернулся, открыл дверь и собрался было уже выйти за порог, как вдруг его негромко окликнул Липпман:       – Пока ты не ушёл… Я понимаю, что ты чувствуешь. И поэтому, на всякий случай повторю, – парень говорил глубоким и тихим голосом, с каждым последующим словом почти перейдя на шёпот, – не глупи, Пианист. Не делай того, о чём можешь потом пожалеть. Пожалуйста…       Тот застыл на месте, мгновенно остановившись ещё на первом слове. А затем, улыбнувшись так наигранно, как никогда прежде, он обернулся через плечо и сказал:       – Да остынь ты. Не собираюсь я ничего делать. Сейчас мне нужно лишь чтобы ты поскорей пошёл на поправку, а то в академии без тебя скука смертная.       Пианисту было всё равно.       Он не собирался проводить никаких расследований, не собирался копать улики на того широкоплечего студента со своего курса. У юноши не было совершенно никакого желания выяснять, правда ли под тем самым раздутым понятием «тайного общества» из слухов скрывается лишь обычная банда хулиганов, любящая издеваться над другими учениками, пользуясь тем, что превышает их числом и никто не может дать отпора; или же за их деяниями скрывалось нечто ещё более жестокое и отвратительное. У него не было совершенно никакого желания выяснять, при каких именно обстоятельствах произошла драка с Липпманом и какова была её настоящая причина. Была ли вообще причина? Кто в этой ситуации жертва, а кто виновник? Пианиста это попросту больше не интересовало. Для него это не имело значения. Ведь у него уже были те необходимые крупицы информации, помимо которых больше ничего было не нужно.       Он точно знал, что учащийся с ним на одном курсе широкоплечий студент каждый день после занятий задерживается в академии и ходит в музыкальный класс, чтобы дополнительно попрактиковаться в игре на трубе. Это был один из тех редких моментов, когда следом за ним не таскалась компания друзей. И, если повезёт, они с Пианистом останутся в пустом кабинете совершенно одни.       Пианист не настолько отчаялся, чтобы самостоятельно затеивать драку, в которой он заведомо известно, что проиграет. После окончания занятий, он шагал по коридору в направлении музыкального класса, совершенно не имея в голове никакого плана. Для начала, он хотел лишь выслушать того парня: словно хотел сперва вынудить преступника самого сознаться в содеянном.       Приближаясь к двери, он заранее услышал низкие, пронзительные звуки инструмента. Юноша вошёл внутрь и, как и ожидалось, увидел грозного на вид парня, в одиночестве игравшего на трубе. В ответ на отворившуюся дверь, тот лишь коротко поднял глаза, не отрываясь от своей игры.       Пианист также не вымолвил ни слова: он лишь спокойно прошагал в угол подле студента и, усевшись за старенький, предназначенный для практики рояль, начал неторопливо извлекать из того мелодию. Сам он не очень любил играть на этом видавшем виды инструменте, но в стенах академии чаще всего иного выбора и не оставалось; даже сейчас, взгляд юноши случайно пал на ослабленную и разболтавшуюся струну под крышкой рояля, что жалобно дребезжала при каждом звуке, заставив музыканта недовольно поморщиться.       На этот раз, Пианист играл не свою музыку, а выбрал специфическую композицию, каким-то образом навевавшую мрачную и гнетущую атмосферу.       Трубач продержался ещё пару минут, после чего перестал играть и, громко цыкнув, отложил свой инструмент.       – Чёрт! Из-за твоего заунывного пиликанья я не могу сосредоточиться, – раздражённо заявил он.       – Тогда отдохни от своей трубы и давай просто поговорим, – совершенно пустым голосом произнёс Пианист.       – Поговорим? Так ты светские беседы пришёл со мной вести? – парень насмешливо хмыкнул.       Лицо Пианиста не выражало совершенно никаких эмоций; оно было абсолютно невозмутимо и холодно. Он даже не смотрел на своего оппонента, неотрывно следя лишь за клавишами. Тем временем, лицо другого студента выражало смешанные чувства: он был слегка удивлён поведением юноши, но, похоже, что даже загорелся неким интересом. Он развернулся к музыканту и, снова издав сиплый смешок, негромко протянул:       – Ага… Видел, значит, дружка своего?       – Это ты сделал?       – А если и я?       – Ты был один?       – Нет.       – Зачем?       – Я же сказал, что припомню вам, соплякам.       – Тогда почему меня не побил?       – Я хотел. Но потом придумал способ поинтереснее.       – С чего вдруг?       – Хех. Ты почту давно проверял?       – Не помню. Пару дней назад.       – Жаль. Утром я отправил тебе видео. Посмотри, должно понравиться. Твой смазлёныш там так отлично кричит, пока я ломаю ему кости и пинаю под рёбра.       Сразу все десять пальцев резко обрушились на клавиши, издав оглушительный звук, породивший эхо. После чего, всё затихло.       Перестрелка словами закончилась. Обрывочные, лишённые эмоций и колкие фразы перестали летать от одного оппонента к другому, словно какие-нибудь мячи при игре в теннис.       Больше ничего не говоря, Пианист поднялся со скамьи, подошёл к роялю сбоку и, прислонившись к нему спиной, развернулся лицом к широкоплечему студенту.       – Что ты играл? – бросил тот.       – Отрывок из симфонии №10 Густава Малера. Эту композицию он сочинял будучи неизлечимо больным и предчувствуя свою скорую кончину. Говорят, она пропитана смертью и мучительными мыслями.       – Чёртов Пианофил. Я всегда знал, что у тебя дерьмовый вкус.       – Тебе ли говорить о чужих дурных вкусах?       Трубач снова язвительно ухмыльнулся и сказал:       – Слушай… Сколько ты собрался таскаться с этим занюханным актёришкой, а? Он жалкий неудачник, каких ещё поискать. Ты никогда не думал о том, чтобы вступить на сторону тех, кто посильнее?       Пианист помолчал секунду, словно обдумывая. И затем, он направил пронзающий взгляд своих глаз прямо на оппонента; он смотрел на студента так, как смотрят на ничтожного, назойливого комара, которого только и хочется, что прихлопнуть. Вопреки всей ситуации, на его лице появилась отравленная улыбка, и он заявил:       – Вступить куда? В твою банду отморозков?       Широкоплечий студент застыл на мгновенье, но затем лишь посмеялся и проговорил:       – Да ладно. Сколько ещё ты планируешь выдавать себя за хорошего парня? Ну, давай. Скажи мне, что ты сильно лучше меня. Скажи, что ты не такой же опустившийся кусок дерьма, который сделает всё возможное, чтобы развеять собственную скуку? Кончай играть в святого, кретин. – Трубач угрожающе приблизил своё лицо почти вплотную к Пианисту и ядовито процедил сквозь зубы: – Я знаю это, как никто другой. У порядочных людей не бывает такого взгляда.       Парень отстранился, больше ничего не говоря. Тем временем, Пианист только и сделал, что развернулся к тому спиной, опершись обеими руками о рояль. Его помутневший взгляд был направлен прямиком в ту точку, где находилась разболтавшаяся от времени струна.       Это был конец. В тот самый момент, юноша похоронил всё, что было в его прошлом.       Завеса смерти опустилась.       Плечи Пианиста несколько раз дёрнулись, когда он слабо посмеялся. Он вздохнул, усмехнувшись отчего-то горькой улыбкой.       – Ты совершенно прав… – еле слышно протянул он. – Я сам точно такой же высокомерный отморозок…       Тем, что последовало далее, стал стремительный бросок, напоминавший прыгнувшую на свою жертву опасную змею: одним резким движением Пианист вырвал из-под крышки рояля расшатанную струну и метнулся прямо на трубача за своей спиной, обвив новоявленное орудие вокруг его шеи и начав с силой затягивать петлю. Юноша понимал, что у него есть только один шанс, и если широкоплечему парню удастся сбросить его с себя, то атака полностью провалится. Именно это крупный парень и попытался сделать: он сам бросился вперёд, воспользовавшись преимуществом в весе, и чуть ли не опрокинул Пианиста через своё плечо. Однако же, цепкие пальцы музыканта намертво вцепились в струну, не переставая тянуть за неё что есть мочи; в итоге, получилось так, что, оказавшись брошенным вперёд, Пианист всё равно утащил за собой другого студента, также повалив того на пол.       Силы были не равны, но, в конце концов, ловкость рук и скорость одержали верх. Из-за нехватки воздуха и сильного давления трубач начал терять силы, и Пианисту одним усиленным толчком удалось повалить того на спину, заняв преимущественную позицию. Юноша навалился на крупного парня всем весом и придавил его тело собственными коленями, не давая тому двигаться. Вместо того, чтобы сопротивляться, удушаемый студент сосредоточил всё внимание на том, чтобы избавиться от толстой проволоки; в панике, он попытался несколько раз ударить клавишника по запястьям, чтобы тот разжал наконец руки, однако тот вцепился в струну так, будто от неё зависела его собственная жизнь. Кусачая нить из металла стала стремительно вгрызаться в шею парня, рискуя полностью перерезать его горло; со всех сторон стала обильно выступать кровь. Лицо трубача начало багроветь, а его глазные яблоки норовили выпрыгнуть наружу. Издавая кряхтящие, хлюпающие звуки ртом, он убрал свои почти обессилевшие руки от Пианиста и вместо этого сам вцепился в проволоку, попытавшись хоть как-то её оттянуть, однако же его непослушные пальцы лишь соскользнули с раздираемой заживо плоти.       Он не успел ничего предпринять, и не смог ничего сказать. Всего-то парой мгновений спустя, его сосуды оказались разрезаны один за другим, и ткани на его шее полопались – обильное количество крови вдруг брызнуло во все стороны, как содержимое разбившегося яйца, и окатило Пианиста с головы до ног, – и на этом, жизнь трубача окончилась.       Стоило кровавой массе облить музыканта, как он тут же замер со всё ещё крепко стиснутыми зубами и сжатыми руками, и с силой зажмурил глаза.       Леденящее осознание стало стремительно накрывать его, подобно ураганной волне, поднимаясь снизу по позвоночнику и достигая напрямую мозга.       Его собственное лицо стало мертвенно-бледным, всё тело прошиб холодный пот. Неумолимый озноб колотил его так, словно парень оказался выброшенным на улицу в морозную стужу совершенно без одежды.       Он раскрыл глаза и до крови прикусил свою губу, попытавшись подавить лезущий изнутри горла отчаянный, безумный крик.       Юноша почувствовал, как липкая красная жидкость начинает постепенно остывать на его собственной коже. Ему показалось, что она сейчас целиком впитается в его тело, и тогда это мерзкое чувство останется с ним навсегда. Чувство, будто он изнутри наполнен грязью.       В его помутневшее сознание, как аварийный сигнал, била одна единственная мысль:       Как противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно.       Наконец, отцепившись от уже мёртвого тела, он попытался встать, и тут же чуть не упал обратно, каким-то чудом удержавшись на ослабевших ногах.       В голове была только одна цель, заставившая начать двигаться: «Бежать. Нужно бежать».       Лихорадочно пытаясь заставить ошарашенный происходящим мозг работать, Пианист вспомнил, что в это самое время чёрный вход в академии ещё должен быть открыт. Изо всех сил стараясь не поскользнуться на бегу и не врезаться в предметы, парень стремглав вылетел из кабинета и бросился к боковой лестнице.       К его собственному везению, занятия уже давно были окончены, и в коридорах по пути юноша не встретил ни единой души. Он почти кубарем скатился с последнего ряда ступеней и чуть ли не вышиб собою ведущую наружу дверь. Палящее солнце на мгновенье ослепило молодого человека, но ему было всё равно. Добежав до ближайшего участка окружавшего академию лесопарка, он споткнулся на заплетающихся ногах и рухнул на колени. Доползя до соседнего крупного куста и укрывшись за ним, Пианист скрючился на земле и издал невнятный, болезненный стон.       Его всё не покидало это чувство.       Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно. Противно.       И тогда…       …Содержимое его желудка стало с неистовой силой извергаться наружу. Его рвало до тех пор, пока всё внутри целиком не опустело; пока не возникло такое чувство, словно бы все внутренности сплелись в единый ком и подступили к глотке, норовя следом вывалиться наружу.       Холодный пот лился по его коже в три ручья, смешиваясь с размазавшейся кровью. Поистине ненормальная дрожь колотила всего юношу так, будто он вот-вот готов был начать биться в предсмертных конвульсиях. Его собственное тело словно бы взбунтовалось против него.       Своим слабо видящим и плывущим взглядом Пианист вдруг заметил, что в одной руке он по-прежнему сжимал окровавленную, скомканную проволоку – струну от рояля, которой он пару мгновений ранее задушил человека насмерть. В ту же секунду, юноша стал пальцами разрывать почву под ногами, не обращая внимание на то, что режущие сорняки раздирали в кровь тонкую кожу на его не привыкших к грубым действиям руках; он закопал струну в земле, дабы скрыть её из поля своего зрения навсегда.       Пианист понимал, что не может сидеть в зарослях парка вечно: рано или поздно кто-нибудь бы его там заметил. Судорожно сглотнув и оглядевшись по сторонам, он представил себе лишь одно место, в которое мог отправиться в тот момент, и, выжимая из своих затёкших мышц ничтожные остатки сил, он снова побежал, глядя только вперёд.       Когда Липпман вновь открыл дверь своего дома, у него отпала челюсть, а сердце ушло в пятки.       Он увидел своего друга: с бешеными глазами, округлившимися больше некуда; задыхающегося от долгого бега; всего в крови, с перемазанными землёй ладонями.       – Господи… – шёпотом ахнул Липпман, тотчас же схватив юношу за запястье, дёрнув его внутрь помещения и закрыв за собой дверь.       Несколько секунд прошло в оторопелом молчании. Наконец, Пианист несколько раз открыл и закрыл рот, как будто у него отнялся язык и он не мог вымолвить слов, после чего он всё же выдавил из себя:       – Прости… меня…       Его голос был настолько тихим и сдавленным, что сказанное было проще прочитать по губам, нежели разобрать на слух.       На мгновенье встретившись со взглядом товарища, Пианист тут же отвёл глаза и резко дёрнулся всем телом, почти подпрыгнув на месте, будто его вдруг схватила судорога.       Это чувство. Оно всё не проходило.       Противно. Противно. Противно.       Он глотнул воздуха и снова попытался выдавить слова:       – Если я… Если тебе противно… то я сейчас же уйду…       Липпман сию же секунду крепче сжал пальцы на запястье друга, за которое он по-прежнему того держал, словно испугавшись, что тот внезапно вырвется и убежит прочь.       – Никуда ты не пойдёшь, – настойчиво прошептал парень, твёрдо взглянув прямо в лицо музыканта.       В тот момент, Пианисту хотелось лишь исчезнуть. Провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, словно его никогда и не существовало.       Юноша прирос к полу, не в силах ни пошевелиться, ни вытянуть из себя ещё хоть слово.       Всё ещё огромными от шока и ужаса глазами, он посмотрел на Липпмана почти умоляюще, словно бы безмолвно прося того задействовать какие-нибудь особые чары, которые позволят стереть его в порошок: навечно.       Липпман понимал, что в этой ситуации лишь он один способен собраться с мыслями и хоть что-то предпринять. Он должен был хоть что-то предпринять. Потому что понимал, что если сейчас позволит Пианисту покинуть эту комнату, то для него всё будет кончено. Теперь в мире больше никто не сможет его понять; теперь это будет бремя, которое способны нести лишь они двое.       – Иди прими душ, – мягко проговорил Липпман, осторожно отпустив руку друга и легонько подтолкнув того в спину, при этом окончательно загородив собою путь к входной двери. – Я принесу тебе полотенце и одежду.       Какое-то время Пианист всё ещё стоял как вкопанный, тогда как Липпман также ни на миллиметр не сдвигался в сторону. Юному музыканту стоило неимоверных усилий просто оторвать свои одеревеневшие ноги от пола, но, в конце концов, он это сделал. Снова спрятав свой взгляд от друга, он молча развернулся в обратную от выхода сторону и, по-прежнему трясясь всем телом и пошатываясь на ходу, поплёлся к той двери, на которую ему указали.       Выждав ещё пару минут, Липпман тоже наконец сошёл с места. Он устало опустился на маленький диванчик в коридоре и оглядел свою левую ладонь, на которой после прикосновения к другу остались следы уже подсыхающей коричневатой крови. Он сжал свою руку в кулак и бессильно опустил на неё голову, выдохнув тяжело так, будто его собственные лёгкие заполнились камнями.       Поздним вечером того же дня, двое совсем юных молодых людей сидели на крыше огромного дома Липпмана и говорили о таких вещах, каких и врагу не пожелаешь увидеть в страшном сне. Пианист рассказал товарищу обо всём, без утайки.       Он не собирался убивать. Он никогда даже не задумывался о том, что способен убить.       Когда юноша заметил разболтавшуюся струну рояля, а затем услышал вызывающие лишь отвращение слова трубача, в его голове что-то щёлкнуло. Он увидел пронёсшуюся перед его взором стремительную цепочку событий, как в режиме быстрой перемотки. Он просто увидел возможность. После чего, произошло именно то, про что обычно говорят: «всё было как в тумане».       Решившись действовать, Пианист преследовал лишь одну цель: разобраться с проблемой. Его проблемой являлся неуправляемый и опасный в своих действиях студент с широкими плечами. А устранить проблему наиболее эффективно можно лишь вырвав самый её корень, и измельчив его на мелкие кусочки. Он счёл, что помочь Липпману сможет только так, и никак по-другому. Он должен был его защитить, чего бы это ни стоило.       Ненадолго отойдя в дом, Липпман вернулся обратно на крышу; Пианист осторожно поддержал его и помог взобраться с больной ногой.       – Держи, – в руке Липпмана были две кружки свежесваренного чёрного кофе, одну из них он протянул другу. Тот принял её, обхватив по бокам обеими руками; его пальцы до сих пор пробирала нечеловеческая дрожь, как трепещут на ветру безжизненные листья.       – А покрепче ничего нет? – отозвался Пианист, теперь уже в состоянии выдавить свою привычную улыбку.       – Прости, нет, – проговорил Липпман, усаживаясь рядом. – Няня постоянно ругала меня даже за лежавшую в доме вредную еду, так что спиртное проносить сюда я и подавно боялся. Проблема в том, что я уже совершеннолетний, но почему-то по-прежнему опасаюсь, что она придёт и отчитает меня, вот и не храню в доме алкоголь.       – «Няня»? – переспросил тот, приподняв брови.       – Ах, да, это я её так называл, – сказал Липпман, чуть усмехнувшись. – Видишь ли, свою мать я совсем не помню. Она бросила семью, когда мне было года три или что-то вроде того: правду мне никто никогда не рассказывал, да я и не расспрашивал особо. Большую часть своего детства я провёл с отцом. Он тогда работал автором различных статей для журналов и был очень занят, поэтому нанял к нам домой служанку: это и была «няня».       – А где она и твой отец теперь?       – Всё было мирно, пока мне не исполнилось одиннадцать лет. Тогда, я оказался в мафии, а отец исчез из дома: но вот няня по-прежнему приходила и присматривала за мной. Позже, нашлись «доброжелатели», которые поведали о том, что это собственный отец продал меня в мафию. Буквально, продал. Он написал какую-то статью, которая многим не понравилась; его раскритиковали и перестали так активно приглашать писать для изданий. Отец влез в долги и оказался на грани полного разорения. Однако, потом выяснилось, что тот человек, у которого он всё это время брал деньги в кредит, был повязан с мафией и занимался её финансовыми вопросами. Он сказал, что готов полностью простить долг, если тот передаст своего сына в руки Портовой мафии. Им всегда не хватает молодой крови, а любого ребёнка можно обучить, если грамотно подойти к вопросу и начать с основ, – вот как они считают. И что ты думаешь? Мой отец с лёгкостью согласился, после чего просто исчез из страны, – Липпман горько улыбнулся. – Ну, вот. Теперь, ко всему прочему, ты ещё знаешь, что я отпрыск человека, у которого напрочь отсутствует всяческая совесть и моральные принципы. Нет, хоть как-то загладить вину он, конечно, попытался; и пытается это делать до сих пор. Как видишь, он полностью оставил мне свой дом со всем имуществом, на которое зарабатывал годами; продолжает перечислять мне деньги и оплачивать услуги домработницы. Похоже, он решил, что если смог меня однажды продать, то сможет и купить. Не то чтобы я сильно жаловался, только вот няня в какой-то момент уже стала казаться перебором, так что два года назад я просто сказал ей больше не приходить. Она хороший человек, поэтому я предложил ей одну идею: не сообщать отцу о её уходе. Поэтому, полагаю, она до сих пор продолжает получать приличную зарплату на карту, при этом ничего не делая, а старик об этом даже не подозревает.       Теперь Пианист знал, что он напрасно до этого боялся наткнуться на родителей Липпмана. Ведь родители в этот дом больше никогда не придут.       – Ну и поделом ему, – бросил Пианист и задумался. – А я ещё думал, что это у меня в семье проблемы. Но на самом-то деле, свою собственную жизнь я сам же в итоге и испортил, и винить в этом некого. Я крупно поссорился с отцом и сбежал из дома, проигнорировав переживающих за меня сестру и маму. Бросил подругу детства и просто уехал, не сказав ей ни слова. Всё потому, что я погнался за своими эгоистичными мечтами. И вот теперь, вдобавок ко всему прочему, я по собственному выбору стал преступником. Вот это мой отец удивится, конечно, когда узнает… Уже представляю, как сильно подпрыгнет его самомнение, и это его самодовольное лицо, с которым он заявит: «А ведь я тебе говорил».       Это была ночь откровений. Чернично-синяя и звёздная, наполненная тишиной и терпким вкусом размышлений о минувшем прошлом и грядущем будущем. Двое молодых людей больше не собирались утаивать друг от друга ничего; они с лёгкостью делились тем, что понемногу разъедало их сердца годами.       – Ты… злишься на меня? – после долгого молчания наконец решился спросить Пианист.       – Злюсь? А разве должен? – с, похоже, искренним удивлением отозвался Липпман. – Ты не забывай, Пианист. Я нахожусь в мафии вот уже девять лет. За свою жизнь я уже успел убить гораздо больше людей, и большинство из них были теми, кто передо мной лично вообще ни в чём не провинился.       Пианист посмотрел на товарища: взгляд того был направлен вперёд, а ставшее серьёзным лицо почти ничего не выражало. Он ничего не ответил. Лишь притянул к себе колени и опустил на них подбородок.       Тогда Липпман продолжил:       – Тебе, возможно, приходил в голову вопрос: почему я сам не расправился с тем парнем? Почему я позволял ему и толпе его прихвостней постоянно унижать себя? Ведь это действительно происходило постоянно. Случай, о котором узнал ты, был далеко не первым; на самом деле, с самого моего поступления в академию, я уже и не помню, когда на моём теле не виднелось ни одного следа от побоев. Я просто прятал свои синяки под одеждой, и никто не замечал. А в этот раз мне так сильно досталось лишь потому, что я впервые попытался сопротивляться и дал отпор, вот этот трубач и вышел из себя, потеряв контроль. – Юноша слабо улыбнулся и понизил голос: – Ты ведь понимаешь, да? Для мафиози, коим я являюсь, не составило бы никакого труда разделаться со всей компанией и их главарём. Мне всего-то стоило тайком пронести с собой оружие, и они тотчас бы струсили; эти парни только с виду такие храбрые, но увидев перед собой дуло, направленное им промеж глаз, они все как один стали бы на коленях молить меня о пощаде. – Голос Липпмана становился шипящим, почти угрожающим в пустую темноту перед ним. – Этот парень, их лидер, был круглым идиотом. Он не знал, куда деть гнев, вызванный его личными проблемами, и попросту без разбора вымещал его на окружающих. Считал, что ему абсолютно всё сойдёт с рук, что его прикроют, ибо его отец являлся одним из основателей академии и занимал должность главного секретаря. А его соратники без своего главаря вообще ничего не стоят: без объединяющего их звена они просто разбегутся, как крысы по канализациям, и будут сидеть тише воды ниже травы. О них можно больше не волноваться.       – Погоди, под личными проблемами главаря ты имеешь ввиду смерть его отца? Ещё на первом году нашего обучения стало известно, что он внезапно скончался, и никто даже не сообщил причину. Хочешь сказать, из-за этого он стал вести себя как дикий зверь? Тогда почему он именно на тебя так взъелся?       Липпман снова невесело усмехнулся и продолжил:       – Отчасти, так. Я тоже думаю, что именно смерть отца стала причиной того, что этот парень слетел с катушек. Но дело в том, что о причине смерти секретаря не стали сообщать неспроста. Он не умер естественной смертью, его убили. И трубач каким-то образом решил, что по большей части именно на мне вымещать свою злобу будет логичнее всего. Ведь я, хоть и совсем косвенно, но могу иметь к этому делу отношение.       Глаза Пианиста вдруг расширились. Он затаил дыхание, и продолжил слушать.       – Видишь ли, про связь одного из основателей академии с мафией давно ведь слухи ходили, так? Так вот, они были правдой. Отец этого парня, с которым ты расправился, за свою жизнь преуспел во многом: он был одним из основателей академии, её главным секретарём… а ещё, какое-то время являлся посредником Портовой мафии, занимавшимся её финансовыми вопросами. И это именно он являлся тем человеком, которому когда-то крупно задолжал мой отец. Именно он являлся тем, кто заключил с моим отцом сделку, и привёл меня в мафию. – Липпман хмыкнул, хоть и негромко, но почти ядовито. – Хоть те деньги, которые этот человек простил моему отцу в обмен на меня, вроде бы и не принадлежали мафии, но это не помешало кому-то затаить на него злобу и найти причину для мести. По всей видимости, кто-то в организации давно ждал своего шанса от него избавиться, и наконец обрёл его; с отцом этого студента просто расправились, а потом прикрыли дело. Я не знаю подробностей, да и не собирался никогда в это влезать, но… похоже, этот трубач просто, что называется, «нашёл себе крайнего». До моего отца, давно покинувшего страну, дотянуться он бы никак не смог. И вот, крайним оказался я. – Юноша с тяжестью вздохнул и добавил: – Как видишь, с этим трубачом меня связывала давняя история, к сожалению. И вот, возвращаясь к вопросу о том, почему я сам с ним не расправился, чтобы не терпеть необоснованные издевательства. Как я уже сказал, для меня бы это не составило труда, стоило только захотеть. Но в этом-то вся и проблема… я не хотел. У меня не было достаточной мотивации. Для меня было важнее сохранить своё место в этой академии, и ради этого я был готов на всё. После совершения убийства, или даже просто покушения на жизнь, двери академии навсегда оказались бы для меня закрыты, даже несмотря на связь её верхов с Портовой мафией. Я не мог такого допустить, ведь… Ведь актёрская игра, моё желание попасть на большие экраны – это то единственное, что позволяет мне не загнуться среди всей той грязи и темноты в мафии. Эта возможность, что, став известным актёром, я в кои-то веки смогу приносить людям не только боль и разрушения: это помогает мне двигаться вперёд. Все те страшные годы, что я провёл в мафии, это было моим единственным лучиком света, моей мечтой… Думаю, ты-то должен понимать меня, – он покачал головой. – Так вот, скажи мне, Пианист – почему? Почему ты зашёл так далеко? Как я уже и сказал, мне совершенно не из-за чего на тебя злиться, но я, правда, просто не понимаю. Я ведь не зря предостерегал тебя; я чувствовал, что ты задумал глупость. Но… я мог представить, что ты сгоряча ввяжешься в драку, но чтобы ты пошёл на убийство… Как я и отмечал, для такого нужна очень сильная мотивация. Ты – человек, далёкий от тёмной стороны нашего общества. Зачем? Зачем было отказываться от своей мечты? Зачем было перечёркивать всё своё будущее? Теперь… теперь ведь мир света будет закрыт для тебя навсегда. Неужели… расправа над тем мерзавцем того стоила?       Несколько мгновений Пианист ошарашенно смотрел на товарища, будто бы и вовсе не понял сути заданного ему вопроса. И затем…       …он откинул назад голову и от всей души рассмеялся. Липпман лишь наблюдал с недоумением, когда Пианист наконец перестал хохотать и негромко воскликнул:       – Нет, ну ты точно дурак, Липпман! – Его глаза отчего-то весело сверкнули. – Ты серьёзно не понимаешь? Говоришь, я это сделал из-за того отморозка? Да он тут вообще ни при чём! Я сделал это из-за тебя.       – Из-за меня? Почему…? Я ведь… – тот лишь невнятно забубнил, по всей видимости, окончательно сбитый с толку поведением Пианиста.       – «Почему», спрашиваешь? А разве не очевидно? – С широкой улыбкой, юноша заявил так уверенно, словно ответ на вопрос был проще некуда: – Потому что ты – мой друг.       Липпман лишь удивился ещё больше, захлопав глазами.       – А? – он выдавил из себя неразборчивый звук.       И затем… он повернул голову, прикрыв глаза, и рассмеялся так же искренне, как всего пару мгновений назад хохотал его товарищ.       Отсмеявшись, он чуть подумал, и затем выдохнул, тихо прошептав с улыбкой:       – Вот как…       С прояснившимися глазами, он выдал следующую фразу:       – Идём со мной. Идём со мной в Портовую мафию.       Теперь уже, снова настала очередь Пианиста удивляться.       – Ты серьёзно? – переспросил он.       – А что ещё остаётся? После всего, что ты для меня сделал, я никак не могу позволить тебе остаток жизни гнить в тюрьме. Эта организация невероятно могущественна: у неё есть связи во всех важнейших сферах общества. Им ничего не стоит замять это дело с убийством и выставить тебя невиновным, нужно только захотеть. Всё не так уж и сложно: на теле твоих отпечатков не должно было остаться, поскольку ты держался только за проволоку; закопанное тобою во дворе орудие убийства можно запросто отыскать и избавиться от него; а если где-то в здании и остались отпечатки крови, их можно скрыть и сделать вид, что никогда там и не было. Можно даже удалить твои отпечатки со струны и подложить её на место преступления: сфабриковав улики, дело без труда можно обставить как самоубийство. Эти люди могут всё, а я найду причину, чтобы убедить их взяться за дело. Многие знают, насколько безумен был тот парень, так что никто особо не удивится, узнав, что он убил сам себя таким изощрённым способом: тебя им вообще не в чем подозревать. Он не был напрямую повязан с мафией, играл роль лишь его отец, так что до самого трубача организации нет дела. А вот я… моя жизнь для них куда ценнее. В моей голове куча важных сведений и секретов мафии, без меня не обходятся практически не одни крупные переговоры. Знаешь, почему я могу спокойно жить в этом броском доме с такой незащищённой оградой? Просто я точно знаю, что здесь меня никто и пальцем не тронет. У меня даже соседи липовые: они умелые снайперы, поселившиеся здесь только для того, чтобы защищать меня. Вот, насколько я важен для мафии. Так что, если я попрошу их об услуге: выгоднее будет помочь мне, нежели избавляться от ценного сотрудника. Проблема разве что в том, что в академии нам обоим больше показываться не стоит. Но это не так и важно: благодаря связям её с мафией, я всё равно смогу закончить обучение при помощи персональных занятий. – Липпман тяжело выдохнул и добавил: – В мафии сейчас тяжёлые времена. Босс уже совсем не молод, и разум его помутился: нам всем там сейчас непросто. Но… раз уж даже такой как я протянул там довольно долго, то ты-то и подавно должен справиться.       – Портовая мафия, значит…? – в ответ, пробормотал себе под нос юноша.       Кажется, выражение на лице Пианиста ещё никогда не выглядело таким задумавшимся и ушедшим в себя. Он сильнее погрузил подбородок в собственные колени и стал глубоко размышлять в тишине.       «Я не кролик, от одиночества не умру», – так он всегда думал. Всё своё детство и юность он проживал дни беспечно: делая, что душе захочется; не обращая внимания на мнения окружающих; не стремясь устанавливать ни с кем дружеские связи, не стремясь привязываться. Он считал, что для полного счастья ему сполна хватит одних лишь чёрно-белых клавиш, по которым могли неустанно странствовать его пальцы. Он думал, что больше никто ему в этой жизни не нужен.       Знакомство и тёплая, бескорыстная и искренняя дружба с Липпманом внезапно разрушили его уютный мирок, словно сорвав с глаз розовые очки. Он понял, что бесповоротно привязался, что стал зависим. Понял, что теперь, ради защиты этого человека, он готов на многое – готов даже отбросить себя прежнего и нырнуть с головой в бездну.       Для него самого это являлось чем-то абсолютно из ряда вон выходящим; чем-то, о чём юноша никогда даже вскользь подумать не мог. Чтобы он отказался от своих сладостных мечтаний о большой сцене, от горячего света его собственного софита, от ласкающих слух громких аплодисментов и теплоты в чуть усталых, но счастливых пальцах? Чтобы он предал своё верное пианино, с которым рука об руку шёл с самых юных лет, и променял его ради какой-то там «дружбы»…?       Пианист заранее прекрасно понимал, что ничем хорошим это для него не кончится. Что отныне его будут ждать лишь боль, мучения и кошмары по ночам. Знал, что чувство тошноты и крови на собственных руках его никогда теперь не отпустит. Знал, что, день ото дня, он будет продолжать дрожать, продолжать задыхаться. Знал, что увязнет в этом страшном болоте, как те самые лягушки в молоке.       Знал, и всё же…       Он сделал осознанный выбор. И ни о чём не жалел.       В этот самый момент размышлений, словно бы вся жизнь не спеша прокручивалась у Пианиста перед глазами. Все его решения, мечты, обиды, желания, разочарования и надежды; все те случайные и неслучайные встречи, попадавшиеся по пути; все разговоры, в которых он то обнажал душу перед кем-то, то тщательно её скрывал; все те развилки и дороги, по которым он решал ступать, создавая свой собственный маршрут.       Это был как целый механизм, выносящий приговор; открывавший одни возможности, но отнимавший другие. Каждая деталь, каждый мельчайший кусочек, даже крошечные частицы и пылинки – всё было взаимосвязано, и одно не могло существовать без другого. И вот, пришёл час, когда юноша готовился принять роковое решение, что заставит шестерёнки его судьбы вращаться в обратном направлении.       Ночное полотно пленительного звёздного неба казалось заботливым и бездонным, с сочувствием наблюдавшим за оказавшимися в непростом положении, совсем юными и запутавшимися мальчишками. Прохладный воздух, мирная тишина и стрёкот сверчков, казалось, плотно окружали их со всех сторон, словно желая обнять и утешить. Яркая луна нежно освещала их сгорбившиеся, задумчивые силуэты.       Со своими белыми волосами, молочно-бледной кожей и полностью в белоснежной одежде, Пианист походил на одинокого белёсого призрака. Он сидел неподвижно, подобно статуе, и, казалось, вот-вот сам начнёт испускать бледное, холодное свечение в ночи.       Липпман тихо наблюдал за ним, сидя рядом также неподвижно. Прошло какое-то время, прежде чем пронёсся мимо слабый поток ветра, вместе с собой унёсший прочь его тихие, наполненные грустью слова, которых друг не услышал:       «И всё же, в итоге я утянул тебя за собой…»       --; --       Осколки сознания – Его сторона       Дикая ночь кусает меня, как голодный зверь, как ужасающий монстр. Она вырывает из меня плоть, вытягивает душу.       Отныне, и навсегда. Теперь каждая ночь стала дикой.       Я резко просыпаюсь от того, как сильно всё моё тело колотит дрожь, сотрясая до жуткого звона кости. Такое ощущение, будто за мной кто-то гнался неведомо сколько миль. Гнался, пытаясь сожрать заживо. Я так выдохся, я совершенно истощён.       Я тут же сажусь на кровати, сгибаясь пополам. Голова кружится, сердце готово упасть в обморок от страха и отвращения. Я судорожно пытаюсь восстановить дыхание, унять бьющие меня дрожь и холод.       Мне тяжело дышать. В горле встаёт ком, от которого меня словно бы вот-вот стошнит.       Больше не в силах это выдерживать, я выбираюсь из некомфортной постели. На непослушных, совсем не держащих меня ногах, я кое-как ковыляю до балконной двери в поисках хоть какого-то кислорода. Выбравшись наружу, я падаю на колени. Прохладный воздух обдаёт моё лицо, обжигая его и приводя в чувство.       Я снова корчусь на полу, почти сворачиваясь в клубок. Холодный пот обливает меня всего и капает со лба. Изнутри рвётся немой вопль, заставляющий всё нутро в панике сжиматься. Я почти вслух начинаю стонать:       «Мне холодно… Я задыхаюсь…»       Меня как будто прострелили насквозь. Я чувствую, как во мне зияет рана, через которую свистят ледяные потоки.       Я сгибаюсь ещё ниже, накрывая голову руками; колотящиеся от дрожи худые пальцы тарабанят в макушку. Зубы стучат друг о друга с такой силой, что готовы стереться в порошок.       Сколько ещё это будет продолжаться? В отчаянье, я мысленно задаю сам себе вопрос, на который заведомо знаю ответ.       И он лишь один: вечно.       Я навеки погряз во тьме. Мне из неё никогда не выбраться.       Здесь меня вовек будет ждать лишь запах мокрой грязи и засохшей крови.       Чувство полнейшего омерзения: к своему окружению, к своим действиям, и к самому себе. Каждый раз, смотрясь в зеркало, мне будет хотеться его разбить, чтоб больше ни один осколок не отражал при мне эти озверевшие глаза.       Я невольно вспоминаю это чувство. То самое противное чувство.       Чувство того, как всё ещё теплеющая кровь медленно остывает на моей коже. Чувство того, как совсем недавно ещё находившаяся в чужом теле жидкость стекает по моим жестоким пальцам.       Я больше никогда не хочу этого ощущать. Я не хочу помнить.       «Пожалуйста… хватит…», – шёпотом умоляю я собственное разбушевавшееся сознание.       Я ведь принял все возможные меры. Я создал устройство, которое позволяет мне убивать на расстоянии, не касаясь ничьей мерзкой крови.       Тогда почему? Почему это чувство никак меня не отпустит, как бы я ни пытался?       Я судорожно всхлипываю и, распластавшись на полу, начинаю завывать уже в голос. Я больше не могу беззвучно выносить эту боль.       Я больше не вижу света впереди. Мои дороги спутались, а карта порвалась и сгнила. Всё моё будущее отныне превратилось в смертоносный лабиринт, из которого нет выхода, а все возможные пути ведут лишь в ад.       Я как бродячий пёс, буду вечно бежать вперёд, сам не ведая куда, лишь бы найти хоть какой-то смысл для своей растоптанной жизни. Я буду слепо бежать вперёд, не глядя по сторонам и всё ускоряясь, – до тех пор, пока не попаду под чьи-нибудь колёса, или меня не пожрёт более сильный кровожадный зверь.       Я как будто провалился в колодец, из которого никак не вылезти. За голые стены никак не уцепиться, они все покрыты налипшей вязкой слизью. Никто не протянет мне руку; никто не сбросит лестницу, по которой я смогу подняться.       Я на самом дне. Отсюда нет выхода.       Никто не поможет.       Мне… холодно… Я задыхаюсь…