Звучная мелодия, тусклая мелодия. Мелодия конца

      Ноябрь; За 4 года до Кромешной Темноты       00:13; Промозглые переулки, Окраина Йокогамы       Ночь неумолимо опустилась на город, облизав его подобно огромному языку цвета вязкой смолы, погружая в свои тягучие объятия. Чёрные тени то и дело шныряли туда-сюда в закоулках, как ловкие, изворотливые кошки.       И, прорвав густую темноту, в погоню за стаей кошек устремился одинокий пёс.       Молодой человек мчался вперёд, изнуряя до предела свои и без того измученные лёгкие, и уже не обращая внимания на лужи под ногами и заляпанные грязью подолы длинного плаща. Порывы осеннего ветра и брызги ледяного дождя хлестали по лицу, подобно размашистым пощёчинам, а холод безжалостно пробирался под ткань отсыревшей одежды, норовя прогрызть тело до костей.       Пианист уже и не помнил, сколько суток он провёл в бесконечной погоне; сколько дней он бежал до стёртых подошв и кровоточащих мозолей, почти не позволяя себе передышек. Всё его тело было готово вопить от чудовищной усталости: голова жутко болела после нескольких ночей, за которые он практически не сомкнул глаз, и казалась тяжёлым чугунным котлом, а в виски тарабанили пульсирующие и тикающие ощущения, которые норовили свести с ума; желудок сжался до невозможности и, казалось, завязался на три узла, изнывая от нехватки пищи. Каждый глоток воздуха становился больнее другого, глаза застилала мутная пелена, из горла каждую секунду просился отчаявшийся крик, который юноша, тем не менее, продолжит сдерживать во что бы то ни стало. Как бы ни хотелось кричать, Пианист ничуть не замедлялся и лишь сильнее стискивал зубы.       Кричать пока было нельзя.       «У меня нет иного выбора, кроме как двигаться только вперёд. Я не могу вернуться, пока не выполню задание», – юноша крутил в своей голове эти мысли, словно пытаясь вызвать гипноз, который позволит облегчить собственную усталость и придать сил для того, чтобы покончить, наконец, с миссией по расправе с неприятелями Портовой мафии.       Пианист уже давным-давно потерял счёт тем кровожадным поручениям, которые ему приходилось выполнять по приказу старого босса. С каких пор для него отобрать чью-то жизнь стало действием столь же простым и обыденным, как, к примеру, сорвать полевой цветок или наступить на пробегающего под ногами муравья? Он не мог этого вспомнить. Иных вариантов у него просто не оставалось. В Портовой мафии, какой она являлась в нынешние времена, выжить можно было лишь проложив себе кривую и изуродованную дорогу, по которой вслед за тобой протянутся вереницы кровавых рек и горы трупов. Любому новичку в организации, не обладавшему какими-либо особыми навыками, оставалось лишь быть выброшенным на передовую и выполнять тонны грязной работы; марать свои душу и руки в чужой крови до тех пор, пока они от неё не почернеют, и не начнут сочиться горьким и токсичным ядом. И если рядовому члену мафии хотелось хоть куда-то подняться и перестать барахтаться в кровавом болоте, то ему всего-то требовалось ступать по чужим головам, перегрызая горло каждого, кто осмелится встать на его пути.       Молодой человек не провёл в мафии и года, и всё, что он делал за это время, – так это выполнял задания по истреблению врагов, устраивая над ними кровавую расправу при помощи намоточных машинок с фортепианными струнами на своих запястьях, что мгновенно превращались в «карманную гильотину». Парень отныне никогда не забудет то самое, первое ощущение чьей-то крови на своих руках, поэтому, чтобы избегать повторения подобного, он как мог старался совершать убийства на расстоянии, а впервые и случайно попавшееся под руку орудие убийства – струна от рояля – дала юноше подсказку к тому, какой механизм для этой цели лучше создать. Так, фортепиано, однажды так внезапно зародив в сердце молодого человека мечту, теперь так же резко её и уничтожало, всё сильнее отдаляя Пианиста от нормальной жизни.       Над Портовой мафией в её самые безжалостные времена повисла завеса безумия. Рассудок старого босса становился всё туманнее с каждым днём, а его приказы – всё более жестокими и порой даже абсурдными. Но, разумеется, перечить в организации никто не смел, ведь любое, даже самое мельчайшее, неповиновение означало смерть, причём, скорее всего, беспощадную и болезненную – такую же, как и сам ночной тиран, правящий мафией. Все были настолько напуганы, что не осмеливались даже упоминать вслух о том, что ждало тех, кто отказывался выполнять порученное или же возвращался с миссии ни с чем. Потому, членам организации оставалось лишь прикусить языки, сжать кулаки, и молча терпеть. Терпеть, ощущая себя в ловушке деспотичного босса, и ожидая, что однажды настанут лучшие времена, и даже в столь кромешной и непроглядной темноте сумеет зародиться слабый лучик света.       Пианист был одним из тех, кто тоже так считал. Он попросту не мог позволить себе сломаться. Он должен был выжить.       Он хотел выжить.       Хотел дождаться лучших времён; хотел самолично застать те дни, когда мафия наконец начнёт по чуть-чуть цвести, вместо того чтобы лишь сильнее загнивать.       «Я не могу так просто сдаться», – мысленно сам себе твердил молодой человек, почувствовав острое головокружение, словно он вот-вот потеряет сознание от истощения: морального и физического. Парень резко тряхнул головой, пытаясь заставить свои глаза видеть чётче, и продолжил продвигаться вперёд.       Скопление чёрных точек, коими являлись цели преследования, всё сильнее приближалось. Ещё совсем немного. Ещё совсем немного, и миссия Пианиста наконец будет выполнена, после чего он сможет позволить себе заслуженный отдых. Лишь эти мысли позволяли ему не опускать руки и выдавливать из себя последние остатки сил.       К этому моменту, все уже были на пределе: как преследуемые, так и сам преследователь. Ныне спасавшиеся бегством члены некой мелкой нелегальной группировки, каким-то образом перешедшей дорогу Портовой мафии, за эти несколько дней уже лишились пары-тройки своих товарищей, ставших жертвами обезглавливающего устройства Пианиста. Теперь убегавших осталось всего пятеро. Они играли с опасным мафиози в кошки-мышки целыми днями напролёт, стараясь оторваться от него как можно дальше, а по возможности и вовсе исчезнуть из виду. Однако же, Пианист и не думал уступать. Он был готов выйти за любые пределы собственных физических возможностей, лишь бы по итогу загнать членов группировки в безвыходное положение. Окончательно выбившись из сил, беглецы пытались несколько раз обосноваться на короткий ночлег в то и дело попадавшихся на пути заброшенных полуразрушенных зданиях. Однако же, они знали, что сбежать или надолго спрятаться таким образом им не удастся, ведь Пианист тотчас же устраивался неподалёку и пристально наблюдал за укрытием, подобно молчаливому стражу. Беглецы оставляли у входа на некоторое время сменяющих друг друга охранников, которые следили, чтобы преследуемый не предпринимал никаких лишних действий, а сам мафиози, тем временем, также использовал эту возможность, чтобы хоть немного восстановить свои силы, – при этом, чуткий слух позволял молодому человеку мгновенно среагировать на любое действие противника и не подставлять себя под удар даже в подобной ситуации выжидания. Также, такие короткие передышки участники погони использовали для того, чтобы хоть как-то подкрепиться хотя бы остатками сухих пайков, которые они держали при себе на крайний случай. Дав друг другу кратковременную фору и время на восстановление, обе стороны вскоре затем возобновляли свою смертельную игру.       В самом начале стычки всё было несколько бодрее, когда как те, так и другие пытались применить друг против друга как свои способности, так и различного вида оружие. Однако же, ставшие целью мафии члены преступной группировки недооценили ситуацию, а когда осознали происходящее, было уже поздно: к тому моменту они уже лишились большей части товарищей, а также израсходовали все свои патроны и физическую энергию; у них даже не было никакой возможности перегруппироваться или вызвать подкрепление, враг попросту не оставлял ни шанса. Они поздно осознали, что столкнулись не с человеком, а с настоящим монстром, который не успокоится, пока не поглотит их целиком.       А чем сильнее напрягались нервы Пианиста, чем сильнее на него давила усталость – тем сложнее ему было сдерживать настоящего монстра в себе. Все понимали, что вот-вот настанет момент решающего исхода.       Окружавшие окраину города уныло покосившиеся здания напоминали собою склонившиеся в скорбной молитве статуи, что готовились оплакивать непоправимые грехи, которые должны были свершиться с минуты на минуту. Пятеро беглецов использовали последние капли сил в своих мышцах, чтобы забежать в строение, напоминавшее наполовину разрушенный фермерский ангар с почерневшей от времени, местами сгнившей и обвалившейся в труху древесиной. Мужчины захлёбывались от нехватки воздуха и изнеможения, кто-то даже повалился наземь, не в силах больше держаться на ногах. Их глаза округлились в страхе и бегали по сторонам, дрожащие ледяные руки слабо сжимали боевые ножи – последнее оставшееся у них оружие, что могло быть использовано в попытке избежать неминуемой кончины.       Охота окончена. Хищник загнал своих жертв в угол.       Одному лишь всевышнему было известно, чем члены этой мелкой группировки провинились перед помутившимся рассудком боссом мафии. Пианиста это больше не волновало.       Мафиози наконец стал замедляться, переходя на шаг. Он неторопливо вошёл в здание, слегка пошатываясь на ходу, и окинул взглядом присутствующих. То был взгляд, который, если увидишь однажды, то он будет являться тебе в кошмарах до конца дней, – если вообще сумеешь остаться в живых после встречи с этими жестокими глазами, разумеется.       «Вот ведь упёртый», «Он точно не человек!», «Иди уже сюда, портовый пёс, и позволь нам убить тебя», – если бы пятеро мужчин произнесли вслух эти слова, которые так хотелось сказать, то их голоса наполнились бы дрожащим ужасом и безысходным отчаянием.       «Вы стоите на моём пути. Исчезните», – если бы мафиози произнёс вслух эти слова, которые так хотелось сказать, то его голос наполнился бы леденящим безразличием: таким же холодным, как и исходящая от него всего аура.       Впрочем, никто не произнёс ни слова, и всё решилось за считанные минуты. Один из мужчин, не в силах больше ждать, бездумно бросился на Пианиста, выставив перед собой нож. Тот резко уклонился вбок, совершив кувырок, после чего взмахнул запястьем: из-под широкого рукава плаща вырвался поток серебристых нитей, метко бросившись и обвив шею нападавшего. Хватило бы одного щелчка пальцев, чтобы ознаменовать следующие стремительные события: жужжащие и грызущие кожу звуки намоточной машинки, предсмертный вопль и плеск кровавых брызг. Следующий нападавший появился тут как тут, попытавшись напасть со спины и совершив взмах ножом, – однако же, всё повторилось.       Уворот, взмах руки, скрежет струны, крики, кровь. Уворот, взмах руки, скрежет струны, крики, кровь. Уворот, взмах руки, скрежет струны, крики, кровь. Уворот, взмах руки, скрежет струны, крики, кровь.       Ни одного лишнего движения. Ювелирная работа.       Ни одной лишней эмоции. Лицо столь же холодное и пустое, как каменное изваяние.       Пианист уже давно научился подавлять в себе рвотные позывы, чувство страха и паники при виде чьих-то крови и трупов. Выражение его лица в моменты убийства до последнего оставалось непоколебимо и невыразительно, его было невозможно прочитать. Оно было абсолютно бесстрастно. Такое лицо не выражало ни раскаяния, ни радости от содеянного. Оно не сожалело, но и не насмехалось. Не печалилось, но и не наслаждалось. Оно буквально не выражало ничего.       Вот и всё. Необходимое было выполнено, и миссия окончилась.       Пианист не торопясь вышел наружу и остановился, подставляя своё измученное на вид лицо под ледяные капли дождя, всё никак не перестававшего лить с пепельно-серого, мрачного неба. Однако, этого дождя на своей коже юноша не чувствовал. Он больше не чувствовал ничего. Как будто у него изнутри выскребли всё содержимое гигантской ложкой, оставив лишь хрупкую внешнюю скорлупку.       Его нервы были напряжены до предела; натянуты во всю длину, как те самые струны. Если старательно прислушаться, можно было различить звук скрежета от того, как они болезненно скрипят под тяжестью невидимого груза.       Вдруг, юноша издал неразборчивый звук, похожий на сдавленный короткий стон; словно он еле слышно подавился, не подав виду. Это был звук, когда один из натянутых до предела нервов надорвался и лопнул.       Теперь, настал момент, когда кричать было уже можно.       Пианист рухнул на колени, упирая свои руки в асфальтное покрытие дороги и пропитывая перчатки водой из грязной лужи. Однако, молодого человека уже не волновали грязь, холод или излишняя влага: в тот самый момент, он просто не замечал ничего вокруг себя. Склонившись, он увидел в мутной воде собственное отражение: беспощадное выражение, которое осточертело ему настолько, что тут же захотелось в него плюнуть. Скрипнув зубами, мафиози с силой хлопнул по отражению, расплескав воду в стороны, и придавил его ладонью: однако, он ведь знал, что самого себя таким способом не раздавишь. Молодой человек бессильно закрыл глаза и до морщин нахмурил брови, после чего медленно опустил голову, сгибаясь всё ниже и касаясь лбом земли, тем самым безжалостно погружая в грязную лужу и свои волосы. Он стал издавать пронзительные вопли, перебиваемые хриплыми всхлипами, более не в силах держать это в себе. Пианист поместил промокшие и холодные руки сзади на свою шею и стал на неё давить: со стороны это могло выглядеть так, будто он пытался её сам себе переломить, однако же, в подобные моменты, парень просто не задумывался о том, какое положение принять. В подобные моменты, когда ему хотелось просто исчезнуть из этого жестокого мира, он ничего не мог поделать со своим желанием скорчиться на земле и вжаться в неё как можно ниже; в подобные моменты, принимая самые неудобные из возможных поз, ему оставалось лишь кричать до немоты и ждать, пока лютый поток эмоций его не отпустит.       Слёз не было, а был лишь пустой и сухой крик. Крик, выражавший внеземную боль, которая даже не была физической.       Столь жалкий силуэт походил на совершенно отчаявшегося человека. Однако же, если приглядеться, то можно было понять, что это фигура человека надломившегося, но не сломленного полностью.       Пошатнувшаяся психика, но не уничтоженная. Потрёпанные нервы, но не порвавшиеся. Избитый дух, но не раздавленный окончательно.       Именно так закаляются боевые псы мафии, в последствии способные бежать вперёд без оглядки. Подобно тому, как сила воли раба закаляется розгами; подобно тому, как железо куётся огнём и ударами тяжёлого молота.       Именно так перерождаются те, кто имеет холодную кровь в жилах и прочное как сталь сердце. Именно так рождаются воины.       Крик становился всё слабее, пока не затих вовсе. Осенний порыв ветра вместе с потоками дождя поймал бесцельно блуждавшую, измождённую душу одинокого мафиози, заставив ту возвратиться в сосуд, вновь заставить сердце и мозг работать.       --; За 4 года до Кромешной Темноты       Осколки сознания – Её сторона       В один из поздних ноябрьских вечеров произошло то, что встряхнуло мою серую реальность, но в последствии также её и окрасило. Я, как обычно, возвращалась домой в будний день, как вдруг мой взгляд привлекла фигура в отдалении. Человек шёл по улице неуверенной и шаткой походкой, как будто он был смертельно уставшим; прохожие сторонились его и бросали подозрительные взгляды, и тот хотел бы пойти быстрее, чтобы не привлекать внимания, однако, по-видимому, настолько выбился из сил, что сделать этого просто не мог. У меня даже не было времени на то, чтобы принять человека за какого-нибудь опасного бродягу или пьяницу, чтобы развернуться и просто перейти на другую сторону улицы, от греха подальше. Стоило мне бросить лишь один взгляд в сторону мужчины, как моё сердце ушло в пятки, заставив на мгновенье застыть на месте: я тут же его узнала.       Невозможно было не узнать того, кто последние пару лет занимал все мои мысли; от воспоминаний о котором я так старалась отгородиться, но просто не могла. Невозможно было не узнать человека, который однажды появился в моей жизни так же внезапно, как затем и исчез из неё. Я изначально не строила никаких особых надежд, не пыталась последовать за ним и начать навязываться. Я лишь знала, что тот парень – друг моего детства – крупно поссорился с отцом и уехал учиться по собственной воле: с тех пор о нём было ни слуху ни духу. Я заранее знала, что такое могло случиться: что меня оставят и даже не попрощаются, что меня не будут навещать и на мои звонки не ответят. Я старалась, как могла: не обижаться, не грустить, не тосковать, и не ненавидеть. И, самое главное, не ждать.       И вот, стоило мне уже почти смириться с мыслью о том, что я больше никогда не увижу своего юного пианиста, как вдруг он появляется всего в нескольких метрах от меня, как гром среди ясного неба. Да ещё и в таком состоянии, когда ему явно нужна была помощь. Ранее такого никогда не случалось. На помощь всегда приходили мне, а не наоборот.       Я поборола своё оцепенение и быстрым шагом нагнала фигуру. Приблизившись, я поняла, почему прохожие так опасливо на него поглядывали: его одежда местами была густо покрыта пятнами, и помимо грязи там прослеживались также и следы засохшей крови. По нему явно было видно, что он долгое время мок под открытым дождём, а ранее белые волосы теперь походили на извалянную в земле вату. Лицо совершенно осунулось: скулы начали вваливаться, под глазами повисли отчётливые мешки, своим жутким цветом напоминавшие дикие сливы, а взгляд совершенно потух. Парень походил на совершенно измождённого пленника, которого только что выпустили из камеры пыток. В этом лице я более не могла различить ни намёка на ту весёлость и детскость, к которым привыкла. Хотелось сказать, что с момента нашей последней встречи он не повзрослел на несколько лет, а постарел.       Всё ещё находясь в полной растерянности, я ничего не сказала, и просто взяла юношу за руку, увлекая за собой. Однако, он тут же выдернул запястье из моей слабой хватки и отстранился, как какой-нибудь пугливый зверёк. Его глаза широко распахнулись то ли от неожиданности, то ли от ужаса. Я уж было испугалась, что парень сейчас вновь исчезнет, словно растворившись в воздухе, и тогда уже точно скроется из виду навсегда. Но, к моему удивлению, он не двинулся с места, лишь попытался скрыть ошарашенное выражение на своём лице и тотчас же отвёл взгляд.       Уже замечая, что теперь мы оба всё сильнее привлекаем внимание окружающих, я предприняла новую попытку хоть как-то повлиять на ситуацию. В моей голове не было плана, впрочем, как и всегда. Я просто произнесла: «Идём со мной», после чего начала шагать, лишь жестом поманив его за собой. Я и не ожидала, что юноша охотно за мной последует, однако, спустя пару мгновений, я всё же услышала за своей спиной неспешные шаги. Он шёл на небольшом расстоянии от меня, по-прежнему усиленно пряча свои глаза и всем видом подавая знак, что мне не стоило и думать о новых попытках хоть как-то до него дотронуться.       Придя вместе с молодым человеком в мою отдельную квартиру и крепко заперев дверь, я усадила его на диван и стала лихорадочно думать над тем, что же мне делать дальше. Мысли путались, но я хотела начать уже хоть как-то действовать, чтобы перестать с каждым мигом чувствовать себя всё более неловко. Хоть парень всё ещё воротил от меня глаза, я попробовала приблизиться и осмотреть его хотя бы на наличие ран. К счастью, никаких внешних повреждений я не обнаружила, а кровь на одежде, по всей видимости, принадлежала не ему; похоже, что причиной его удручающего вида была лишь физическая усталость и упадок сил.       Однако же, само собой, меня не сильно обрадовала мысль о том, что на одежде моего друга детства находилась чья-то засохшая кровь. Я ведь не вчера родилась, и отчётливо понимала, что он либо по какой-то причине попал в передрягу, либо осознанно связался с некой «плохой компанией». Было ясно, что ни тот, ни другой вариант ничего положительного за собой не несёт: как для него самого, так и для меня, если я стану ему помогать. Я бы соврала, если бы сказала, что не испугалась в тот момент. Но куда отчётливее я понимала другое: я бы никогда самовольно не бросила его на произвол судьбы и не отказала в помощи, в какой бы ситуации он не оказался. После такого, я бы стала ненавидеть саму себя настолько, что захотела бы просто поскорей умереть.       Разумеется, всё, что творилось в моей голове в тот момент, было лишь догадками, и я могла бы чуть прояснить ситуацию, задав своему другу хоть пару вопросов. Однако, когда он отворачивал от меня глаза и даже не хотел, чтобы я его касалась, устраивать какие бы там ни было расспросы казалось просто бессмысленным, и даже жестоким. Мне и не хотелось этого делать: по крайней мере, не когда он в таком состоянии. Потому, я отбросила лишние мысли, собрала всю свою волю в кулак, и снова предприняла попытку хоть что-то для него сделать.       Смочив в воде платок, я осторожно села рядом с парнем на диван и попробовала хотя бы стереть остатки грязевых разводов с его лица. Но его реакция, впрочем, была ожидаемой: стоило мне только прикоснуться, как юноша резко вздрогнул, отодвинулся от меня на самый край и отвернул голову настолько, насколько это вообще позволяла его поза. Стало предельно ясно: дотронуться до себя он мне не даст, как бы я ни осторожничала.       Почувствовав себя совершенно беспомощной, я откинула голову на спинку и тяжело вздохнула. Стараясь сделать как лучше, я, казалось, лишь больше вредила. Я поклялась себе, что не выпущу его из своей квартиры, пока ему не станет хоть немного лучше: меня не отпускала боязнь того, что лишь выйдя за дверь, парень лишится своих последних сил и просто потеряет сознание посреди улицы, где ему никто не поможет. Но, к счастью, даже несмотря на мои неумелые действия, мой друг хотя бы не противился тому, что я затащила его к себе без спроса, и не старался поскорее уйти.       В таком случае, даже несмотря на обессиленное состояние юноши, мне не оставалось ничего другого, кроме как позволить ему самому позаботиться о себе. Я встала с дивана и тихонько произнесла: «Я наберу тебе ванну», и тут, наконец заметила от него нормальную реакцию. Парень слегка наклонил голову, – хоть он и сидел спиной ко мне, но я заметила, – он едва заметно кивнул. Хоть немного почувствовав облегчение, я вышла из комнаты: всё-таки, мои неловкие попытки помочь не были напрасными.       После того, как ему удалось постирать и просушить свою одежду и привести себя в порядок, юноша наконец перестал так активно от меня шарахаться. Когда он закончил, я уже ждала его на том же самом диване со стаканом горячего молока, в которое я добавила ложку мёда. Затем, я разогрела для него остававшуюся у меня пасту с креветками, и вновь присела рядом. Мой друг явно был крайне голодным и, похоже, что почти ничего не ел уже не первые сутки: однако, приготовленную мною пасту он поглощал столь бережно и аккуратно, даже в такой ситуации соблюдая манеры, что это невольно вызвало у меня улыбку. Все его эмоции на лице в тот момент затмило лишь одно чётко выделявшееся выражение: выражение безграничной благодарности.       Начав понемногу приходить в себя, парень выпрямился и тихо прошептал лишь одно слово: «Спасибо», и наконец, хоть и вскользь, но удостоил меня взгляда. Я придвинулась поближе и, когда я уже знала, что он позволит мне это сделать, положила голову юноше на плечо. Кожей виска я почувствовала исходящее от его тела тепло, и от этих ощущений в моей памяти ненароком пронеслись все те приятные воспоминания о нашем детстве, совместных занятиях музыкой и беззаботных прогулках. Во рту отчего-то проступил вкус питьевой воды с лимонной добавкой.       Мы просидели так, неподвижно, довольно долгое время. Я ничего не спрашивала. И знала, что он был мне за это признателен.       Наконец, пианист из моих воспоминаний собрался вновь меня покинуть. Я хотела бы уговорить его остаться на ночь, но настаивать не стала. Всё же, заметив, что его лицо немного оживилось, я решила довериться и просто понадеялась, что парень доберётся до своего дома без каких-либо проблем.       Уже перед самым его уходом, я побоялась, что он может простудиться: всё-таки, стояла поздняя осень, и на улице было ощутимо холодно. Недолго думая, я стянула с вешалки свой любимый клетчатый шарф цвета кофе с молоком и плотно обмотала его вокруг шеи друга. Тот сначала слегка удивился, но затем мягко коснулся пальцами бархатистой ткани, и впервые за вечер я увидела на его лице тень улыбки. Юноша вышел за порог, бросив напоследок зацепившую меня фразу: «Я ещё вернусь».       И он действительно вернулся. Он возвращался даже чаще, чем я могла бы мечтать.       Парень всё мне рассказал: о том, как по злому и ироничному стечению обстоятельств он собственными руками убил человека, попытавшись защитить друга; и о том, как последовал за тем, в итоге вступив в ряды Портовой мафии. Разумеется, я была в полном шоке. Мне казалось, что в моём родном городе сложно было найти человека, который был бы более далёк от подобных жутких и мрачных вещей, нежели я сама. Большую часть своей жизни я предпочитала думать, что существование мафии – это просто чьи-то выдумки, что такое бывает только в фильмах: вот настолько всё было запущенно. И вот, я узнаю, что человек, с которым я сблизилась так, как не сближалась ни с кем, теперь причастен к преступному миру и происходящим в Йокогаме кровавым убийствам.       Любому нормальному человеку здравый смысл подсказал бы оборвать с этим юношей все связи, вытолкать его прочь и больше никогда о нём не вспоминать, как о каком-нибудь нелепом кошмаре из мира снов. Но в моём случае всё было иначе. Пусть я и боялась окружавших его обстоятельств, но я не боялась его самого. За эти прошедшие пару лет разлуки, когда меня насильно заставили вспомнить, каково это – быть совершенно одинокой, я осознала, что, с исчезновением из моей жизни этого человека, словно пропадает какая-то важнейшая её часть, без которой картина становится неполной: как если изъять из цельного паззла необходимый ему фрагмент. После того, как он однажды уже ушёл, я пообещала себе: если мой пианист однажды вернётся, я проглочу все свои дурацкие обиды, и приму его, вопреки всему возможному и невозможному. Как оказалось, даже вопреки тому, что он вернулся ко мне убийцей, – хоть я и в страшном сне не могла такого представить, но теперь мне уже правда было всё равно. Стоило мне в тот самый вечер встретить его на улице, как я поняла: всё, чего я хочу, – чтобы он больше никогда не уходил. Я хотела, чтобы он оставался рядом настолько долго, насколько это вообще возможно.       В свою очередь, я также рассказала ему о том, что произошло со мной за этот пробел в пару лет. Собственно, в моей жизни радостных событий также оказалось не то что бы много. Ни о какой мечте стать музыкантом с тех пор, как парень меня оставил, я больше не думала. Я вдруг осознала, что без экстравагантной и живой импровизированной музыки моего друга сидеть за инструментом мне стало смертельно скучно: моя собственная игра меня совершенно перестала интересовать, и я охладела к пианино. Вместо этого, в плане вопроса о моём будущем, я решила прислушаться к родителям и выучилась на журналиста. Журналистикой и написанием статей на различные творческие темы я начала интересоваться ещё в старших классах, так что такая работа меня вполне устраивала. Кстати говоря, когда в издательстве меня попросили выбрать для себя писательский псевдоним, то я, недолго думая, наобум назвалась «Пианисткой». Когда я рассказала об этом Пианисту, мы полвечера смеялись до боли в животах от таких внезапных совпадений.       Пианист как мог старался разграничивать свою работу и то время, что он проводил со мной. Он всегда шёл до моей квартиры пешком, не пользовался для этих целей рабочим транспортом и никогда не связывался со мной по рабочим телефонам; всегда был предельно осторожен, следил, чтобы за ним не было никаких хвостов, проверял себя и свои вещи на наличие жучков или подслушивающих устройств. Помимо нескольких самых близких для него друзей, в доверии к которым сомневаться не приходилось, и его семьи, о моём существовании из окружения Пианиста никто не знал; и уж тем более, моё имя в стенах организации никогда не упоминалось. Зачастую, он приходил ко мне поздно вечером, когда уже темнело, каждый раз слегка изменяя маршрут. Да и, в целом, время мы проводили чаще всего так и не выходя из моей квартиры, и лишь изредка выбирались куда-нибудь в ресторан или на недолгую прогулку.       Как бы это ни было странно в подобной ситуации, но я чувствовала себя в полной безопасности.       Я, в свою очередь, просто приняла причастность Пианиста к мафии как данность и старалась никогда не заговаривать с ним о его работе. Всё-таки, в тот самый ноябрьский вечер у него была куча причин сбежать от меня и никогда не возвращаться, ведь на тот момент я была не очень-то и близким для него человеком. Однако же, несмотря на все риски, он решил мне довериться, и мне хотелось это доверие ценить.       К слову, Пианист старался принимать меры для того, чтобы его жизнь в мафии никак меня не коснулась, во всех возможных аспектах: он не только следил за скрытностью и приватностью своей личной жизни, но и явно намеревался, чтобы я больше никогда, даже случайно, не увидела на нём ни пятнышка чьей-либо крови. Он всегда приходил ко мне чистым и одетым с иголочки. Было очевидно: то, что я однажды застала его в столь неприглядном состоянии, было лишь непредвиденным стечением обстоятельств, неудачной случайностью.       Каждый раз, как он приходил ко мне, у меня было ощущение, словно я приютила у себя какое-то мифическое создание. Настолько внеземной становилась атмосфера в моей квартире, когда мы проводили там время вместе.       Оставляя зажжёнными лишь несколько настенных ламп, источавших медово-жёлтое свечение, мы погружали помещение в таинственную полутьму, добавлявшую некой романтики. Мы могли устраивать ужин при свечах с бокалами шампанского, могли неторопливо исполнять медленный танец прямо на ковре посреди гостиной, или же могли просто лежать рядом друг с другом на кровати, в объятиях слушая сердцебиение один одного. Было абсолютно неважно, чем именно заниматься: главное лишь, что мы были друг у друга.       Вместе со мной в мою отдельную квартиру переехало и моё старенькое пианино, как знак памяти о прошлом. Сама я садилась за него играть всего-то раза два с тех пор, как поселилась здесь, но я была безумно счастлива каждый раз, когда на нём играл мой Пианист. Когда он впервые коснулся клавиш в моём доме и сыграл мелодию, меня всю пробрала дрожь от понимания того, насколько сильно я соскучилась по его неповторимой музыке. Этот человек стал для меня настоящим олицетворением фортепианной музыки, и с тех пор, как я услышала его игру ещё в самый первый раз, ничьи другие композиции я больше не могла воспринимать – мне хотелось слушать лишь его одного в целом мире. Парень рассказывал мне, что в студенческие годы его хвалили лишь за то, как он умел создавать идеальные копии рисунков или скульптур. Но я точно знала: музыка – это единственное, что он никогда не хотел и не станет копировать. Каждый раз, когда он что-то играл, это была исключительно его личная история, а не чья-то другая, или на что-то похожая.       Я отчетливо заметила, как сильно изменилась его игра с тех пор, как я в последний раз её слышала. Если ранее, ещё на далёком первом концерте, мне казалось, что инструмент нежно нашёптывал от прикосновения рук юноши, то теперь всё было с точностью наоборот: пианино под его пальцами кричало. Оно кричало от невыносимой боли, терзавшей неспокойную душу музыканта. Это не могло ускользнуть даже от моих глаз, хоть я и понимала, что никогда не смогу до конца познать всю глубину мучавших Пианиста чувств, ведь мы отныне были из разных миров. И от понимания невозможности разделить с любимым человеком его боль, у меня самой скребло на душе. Когда это болезненное осознание пришло ко мне впервые, и тягучее звучание тяжёлых нот проникло в мой разум, я не выдержала и расплакалась прямо посреди игры, к своему стыду вынудив парня меня утешать. Для меня была невыносима мысль о том, что он страдает, в то время как я ничего не могу для него сделать. Но ещё невыносимее было видеть то, как он сам в себе это подавляет, стараясь делать вид, будто ничего не происходит.       Как бы он ни старался, и как бы ни старалась я, но от моих глаз внутренняя боль не могла скрыться. Когда он лежал рядом со мной в постели, я часто замечала, как его взгляд где-то блуждает, и мысли уносятся далеко. В такие моменты, мне казалось, что я физически ощущаю, как скрипит от напряжения его сердце. Вся его удерживаемая в спокойном состоянии при помощи титанических усилий внешняя оболочка казалась такой хрупкой – словно бы, одно неосторожное движение или слово, и она разобьётся на тысячи осколков, как сброшенная с полки фарфоровая статуэтка. Я хотела сделать всё возможное для того, чтобы не дать этой статуэтке разбиться; и если даже какой-то осколок отколется, я была готова тут же его приклеить.       Каждый раз, беря ладонь Пианиста в свою и переплетая наши руки, я ощущала, насколько всегда невыносимо холодны его тонкие пальцы. Мне так хотелось дарить ему тепло, которого парню не хватало. Я гладила его по сухой бледной коже, проводила рукой по ровно подстриженным волосам. Нам не понадобилось много времени, чтобы привыкнуть друг к другу и перестать осторожничать в движениях и прикосновении. Я дарила ему разгорячённую и смелую любовь, и побуждала делать то же самое в ответ. Когда, после продолжительного сплетения наших тел, его кожа наконец теплела, а цвет лица окрашивал приятный румянец, я чувствовала себя лучше всего на свете.       Пианист любил повторять: «Я дышу лишь для того, чтобы…». «Чтобы доставать окружающих своими шутками», «чтобы возвращаться в эту квартиру», «чтобы вновь сходить в тот ресторан и поесть их вкуснейшее фирменное блюдо», «чтобы выпивать после работы с друзьями», «чтобы иметь возможность вновь сесть за пианино и сыграть на нём». Мне не нравилось, когда он так делал. Казалось, он так искал себе повод для того, чтобы просто продолжать существовать на этом свете: даже если это был какой-то маленький и незначительный повод. Но я хотела, чтобы он понял: для чьего бы то ни было существования не нужна причина; существования самого по себе уже достаточно. По крайней мере, для меня было достаточно.       Как-то вновь заметив на лице юноши неясное для меня беспокойство, я приложилась к его груди и умоляющим голосом прошептала: «Дыши, Пианист. Прошу тебя, что бы ни случилось, просто продолжай дышать».       Когда по утрам я наблюдала, как он сперва идёт в душ, а затем заваривает на моей кухне чёрный кофе, то невольно задумывалась: насколько другой могла бы оказаться наша жизнь, не будь реальность так жестока? Насколько счастливее мы оба могли бы быть…?       Погружаясь в горькие мысли, я хотела удержать хоть какой-то якорь, который не позволит разойтись по швам по крайней мере той жизни, которую мы уже имели.       Наверное, выглядело глупо, но я использовала для этой цели тот самый свой шарф в клетку. Когда на улице было хоть сколько-то прохладно, я каждый раз пользовалась тем, что Пианист забывал надевать собственный шарф, и предлагала ему свой. Я знала, что это может послужить для него дополнительным поводом, чтобы лишний раз вернуться в мой дом и отдать вещь обратно. И это действительно работало. Этот клетчатый шарф цвета кофе с молоком стал своеобразным символом нашей связи. Порой, парень, приходя ко мне, ещё с порога скидывал с себя шарф, одним махом накрывал им наши головы и с улыбкой вовлекал меня в поцелуй.       Ну, а… даже если однажды Пианист вновь решит исчезнуть из моей жизни, то хотя бы оставалась возможность, что у меня останется вещь, которая будет напоминать о нём, которая сохранит на себе его запах.       --; За 4 года до Кромешной Темноты       --:--; --       – Что ж, вот и всё. Хи-хи… – произнёс негромкий, глубокий голос. – Приходи завтра, я ещё раз осмотрю и обработаю рану.       – Благодарю, – ответил Пианист, совершенно без эмоций бросив взгляд на своё перевязанное плечо, где под бинтом скрывалась свежая дыра от только что вынутой пули, и расправил рукав своей закатанной рубашки. Ему оставалось лишь гадать, с каких вообще пор получать пулевые ранения для него стало нормой.       В тесной, абсолютно белой комнатушке пахло спиртом и свежими бинтовыми повязками. А являвшийся её владельцем человек по совместительству был одним из наиболее уважаемых врачей Портовой мафии. Своим внешним видом этот совершенно тощий, сутулый юноша словно бы не сулил ничего хорошего. Сам он куда более походил на пациента, нежели на лекаря, будто являясь живым воплощением противоположности слова «здоровый»: молодой человек был бледен, устал и измучен на вид, и к тому же повсюду таскал за собой переносную капельницу. Однако, по крайней мере, его одежда и кожа были чистыми, кабинет – прибранным, а худощавые руки оказались на удивление умелыми и аккуратными в своих действиях, и это внушало хоть какое-то доверие. Помимо прочего, этот парень, по всей видимости, был единственным в организации, кто в настоящее время продолжал получать специальное образование по медицинской профессии и готовился к приобретению лицензии, а не являлся нелегальным доктором.       Пианист считал этого юношу немного странным, и даже не думал, что когда-нибудь сможет в полной мере понять ход его мыслей. Однако, ему нравилось слушать спокойную и порой даже мечтательную речь этого человека, а его, казалось бы, неуместно добрые и поблёскивающие глаза так и вызывали к себе расположение. Этот доктор знал тысячу и один способ того, как отнять человеческую жизнь, но он также знал и ровно столько же способов эту жизнь спасти. Однажды попав к нему на лечение по случайности, Пианист после этого даже и не задумывался о том, чтобы попробовать обратиться к другому врачу для сравнения. Не было бы преувеличением сказать, что юноша был готов доверить этому человеку свою жизнь практически в любой ситуации.       – Скажи, док. Почему ты решил вступить в Портовую мафию? – поинтересовался Пианист. – С твоими навыками ты мог бы работать в лучших клиниках страны, а не растрачивать свой талант здесь, латая преступников.       Ещё на своём первом тренировочном задании в мафии, Пианист чуть было не словил пулю головой: к счастью, ему удалось среагировать в последний момент. Пуля прошла мимо, однако же зацепила кожу на лбу, оставив глубокий след. Если бы его рану зашивал какой-то другой врач, то у юноши почти наверняка остался бы уродливый шрам на всю жизнь. Но этот болезненный на вид молодой мужчина не мог допустить подобных, даже самых мелких, изъянов в своей работе. Тому, с какой ловкостью и точностью работали его руки, позавидовал бы даже самый опытный доктор. При таких обстоятельствах не было удивительным, что Пианист гадал: что же такой одарённый самородок мог забыть среди демонического гнезда Портовой мафии?       – Почему я вступил в мафию…? Хм-м… – молодой человек на некоторое время задумался, выражение на его лице казалось отстранённым. Затем, он чуть поднял голову кверху, не смотря никуда конкретно, и проговорил протяжным, почти потусторонним голосом: – Я знаю, как убить, и знаю, как спасти. Но… хи-хи… спасать мне нравится гораздо больше. Спасение всегда требуется там, где рядом царит опасность. Неважно, кого исцелять, – важна лишь сама жизнь. Я готов радоваться скорому приближению страданий и катастроф, если это откроет для меня новые возможности вытащить с того света как можно больше людей. Два миллиона – чтобы спасти стольких, потребуется настоящая обитель бедствий и их жертв. Именно поэтому, Портовая мафия – это царство опасности, подходящее мне лучше, чем что-либо другое. Хи-хи-хи…       Внимательно слушая загадочную речь и глядя на человека перед собой, Пианист задумался. Этот доктор и Липпман служили яркими примерами того, что даже ядовитые когти мрачнейшей и самой ужасающей организации во всей Йокогаме ещё не сумели отравить сердца каждого в её стенах. Подобные им личности являлись живыми доказательствами того, что даже в самой непроглядной тьме способен зародиться огонёк, который не угаснет, если его должным образом сберечь.       Пианист хотел это сделать. Хотел отыскать и сберечь каждый светлый огонёк, который всё ещё теплился среди тёмных коридоров. Он хотел окружить себя этими огнями, чтобы и самому греться от их щедрого пламени.       Здесь юноше также могла пригодиться его природная способность к проницательному наблюдению за окружающими и чтению их сердец по одному лишь взгляду. Он использовал свои внимательные глаза для изучения каждого из попадавшихся ему членов мафии, приглядывая себе кандидатов на роли «огоньков».       В голове Пианиста медленно, но верно назревал план. План того, как выжить в этой страшной организации самому и также подарить шанс выжить в ней тем, кто по его мнению этого заслуживал. Чутьё молодого человека подсказывало ему, что лучшие времена мафии не за горами: от его зоркого взгляда не ускользнул и личный врач старого босса по имени Мори Огай, который, судя по всему, вскоре намерен был решительно действовать и попытаться избавить всех от жестокого тирана. Пианисту оставалось лишь самому заручиться поддержкой верных людей и затем вместе с ними поддержать и того доктора, когда придёт нужное время. Его интуиция ошибалась крайне редко, поэтому юноша был уверен, что в скором времени всё будет в порядке: оставалось лишь продержаться ещё немного.       Рассказав о своих мыслях Липпману, который пробыл в мафии гораздо дольше, Пианист поинтересовался у того, кого он сам считает надёжным среди здешних мафиози. В ответ, юный актёр смог припомнить лишь одного человека.       – С виду он может показаться нелюдимым, или даже грозным. Но поверь мне, в душе он славный парень, – с тёплой улыбкой на лице загадочно проговорил Липпман, пообещав вскоре познакомить друга с упомянутым мужчиной.       И вот, уже на следующий день сразу два человека нашли повод, чтобы наведаться в кабинет ранее обсуждаемого парня: Липпман собирался занести тому какие-то бумаги, а болезненного вида врач хотел отдать обещанное лекарство для улучшения сна. Оба они прихватили Пианиста с собой как бы невзначай.       Перед взором троих юношей предстал мрачноватый и тусклый на вид кабинет с плотно закрытыми шторами на окнах. В тесной комнатушке располагалось сразу несколько высоченных шкафов, полки которых были устланы аккуратными рядами всевозможных книг и папок с записями, кое-где также виднелись различного рода памятные статуэтки и сувениры, каждый из которых напоминал произведение искусства. В помещении витал приятный и горьковатый аромат чёрного кофе.       Среди всего этого таинственного убранства в полутьме за столом восседал высокий и строгий на вид молодой человек с рассекающим один его глаз шрамом.       Липпман первым смело шагнул в комнату, поприветствовав человека, и с мягкой улыбкой положил на стол перед ним документы, попросив того расписаться в нескольких местах. Следом вошёл доктор, также поприветствовав мужчину и передавая тому небольшую коробочку с таблетками. Пианист пока что так и остался стоять в дверях, с любопытством оглядывая кабинет со всех сторон.       – Благодарю. Надеюсь, это поможет бороться с моей бессонницей, – произнёс молодой человек со шрамом своим низким и серьёзным голосом. И затем, вскользь указав на юношу у входа, добавил: – А это кто?       – Это мой друг. Я собирался вас познакомить, – тут же залепетал своим ласкающим слух, почти мелодичным голосом Липпман.       Он незаметно махнул рукой, призывая того подойти поближе, а мужчина тем временем встал из-за стола, также проходя к центру комнаты.       – Здесь меня обычно называют «Пианист». Рад встрече, – сказал молодой музыкант и пожал руку стоявшему подле. – Как я могу к тебе обращаться?       – Я тоже рад. А имени у меня нет, – бросил парень с абсолютным безразличием в своей интонации.       – Ах-хах. Верно, – Липпман по-прежнему старался разрядить казавшуюся ему всё это время неловкой атмосферу своим радостным тоном, совершенно не задумываясь о том, что это могло выглядеть неуместно.       Актёр шагнул вперёд, чуть отводя своего товарища в сторону, и зашептал ему на ухо так, чтобы остальные не услышали: «Тут, в основном, все боятся, что этот парень убьёт их, если они попытаются дать ему прозвище. Впрочем, его иногда называют «молчаливым убийцей», или вроде того».       Этот самый «молчаливый убийца», тем временем, бросил подозрительный взгляд на незнакомца, шепчущегося с Липпманом, однако же, ему пришлось отвернуться, когда он не смог прочитать никаких тайных умыслов в выражении лица того.       Липпман, в свою очередь, вопросительно приподнял брови, словно спрашивая у своего товарища, оправдала ли встреча с мафиози его ожидания. Пианист еле сдержался, чтобы небрежно не пожать плечами в ответ.       Он вновь задумался, переводя взгляд то на окружение кабинета, то на самого его хозяина. Из ранее прослушанного от Липпмана рассказа он знал, что этот человек со шрамом является превосходным киллером в мафии. Несмотря на внешне совершенно спокойное и отстранённое лицо, он славился своей исполнительностью на миссиях и хладнокровием, с которым он исполнял любые кровавые приказы. Но больше всего этот молодой мужчина был известен тем, что мог использовать для точного и безошибочного убийства любой предмет, который только попадёт ему под руку.       Впрочем, этот человек никогда бы не причислил убийства к своим излюбленным занятиям; он считал это лишь своей обязанностью по работе. Хобби же у мужчины были гораздо более миролюбивыми: к примеру, вечерами он любил слушать музыку с чашечкой кофе в руке. Верно: хотя стоящие на одной из полок в его кабинете виниловые пластинки он мог бы с лёгкостью использовать в качестве импровизированного смертоносного бумеранга, что вонзится в горло жертвы и перережет его, всё же молодой человек предпочитал их просто прослушивать в тишине.       Стоп… что…?       – Ах! – сам того не осознав, Пианист вдруг издал удивлённый возглас, когда его взгляд остановился на дальних рядах полок одного из шкафов.       Больше не обращая внимания ни на что вокруг, юноша метнулся к полкам и стал пристально разглядывать альбомы с виниловыми пластинками, поочередно доставая из рядов каждую из них.       – Бог ты мой! Шопен, Бах, Моцарт, Бетховен… Да у тебя здесь целое собрание классиков! – Восторженно восклицал Пианист, выглядящий как маленький ребёнок, попавший в магазин с самыми разнообразными игрушками.       – Пианист, ну что же ты…? Нельзя ведь так без спросу трогать чужие вещи! – беспокойно заохал Липпман позади, опасливо поглядывая в сторону владельца той самой музыкальной коллекции, на которую позарился наглый незнакомец.       Однако, Пианист, кажется, не слышал своего друга. Или, притворялся, что не слышит.       – Я уже сто лет не держал в руках таких пластинок! – продолжал восхищаться юноша. – А проигрыватель есть? – добавил он, с совершенно естественным видом повернувшись к человеку со шрамом.       – Я завидую беззаботности этого парня. Он, похоже, совсем бесстрашный, – тем временем, шепнул доктор, обратившись к Липпману.       – Боже-боже… – а последний, в свою очередь, уже готов был хвататься за голову, предчувствуя разъярённую реакцию мафиози-убийцы на вторжение в его личную собственность непрошенного гостя.       Однако… к искреннему удивлению обоих…       – Конечно, есть, – парень ответил совершенно спокойно и прошагал в другую часть комнаты, вынимая из-за дверцы шкафчика уже чуть потрёпанный от времени проигрыватель для музыкальных пластинок. Поместив проигрыватель на столе рядом, он подошёл к полкам, где всё не переставал шариться Пианист, и стал рассказывать, указывая на стройные ряды: – Вот здесь, как ты уже заметил, классические произведения. Здесь – подборка современных композиторов. А тут я оставил отдельное место, куда ставлю свои самые полюбившиеся альбомы. – Похоже, молодой человек совершенно не был возмущён невоспитанным поведением Пианиста. Напротив: его лицо просветлело, а голос смягчился, когда он получил возможность рассказать кому-то о своём увлечении. – Из всех заглядывавших в мой кабинет никто ранее не интересовался моей коллекцией. Я очень признателен, что наши интересы совпали.       – А как тут не интересоваться? Это же настоящая сокровищница! – Глаза Пианиста уже вовсю сверкали, как у истинного расхитителя гробниц. – Ну ничего себе! У тебя тут даже Сабуро Морой* есть!       Двоим другим юношам оставалось лишь стоять в сторонке и тихо изумляться.       – Похоже, мы здесь больше не нужны. С каждым словом я всё меньше понимаю, куда ведёт этот разговор… – протянул Липпман.       – Они совершенно ушли в свой мирок и вернутся, видимо, совсем не скоро. Хи-хи… – отозвался доктор.       – А что думаешь насчёт него? – спросил Пианист.       – Ты уверен…? – ответил Липпман, приложив указательный палец к лицу с некоторым беспокойством.       – Хм-м… Даже не знаю…       Оба молодых человека с лёгким сомнением исподтишка разглядывали юношу, блуждавшего по коридору перед ними. Насколько им обоим было известно, тот парень являлся новичком в мафии, и пока только осваивался. С виду он больше напоминал дерзкого хулигана, одетый в свои грубые ботинки и местами подранные штаны; его образ также дополняли широкие солнцезащитные очки, полностью скрывавшие глаза, и взъерошенные золотистые волосы с заплетённой сбоку тонкой косичкой. Однако, несмотря на свой довольно вызывающий образ, паренёк выглядел каким-то растерянным, и даже немного опечаленным: он блуждал по пустому коридору туда-сюда, по всей видимости, о чём-то глубоко задумавшись. Он напоминал ребёнка, отбившегося от семьи и потерявшегося в оживлённом парке развлечений.       Ещё пару минут посверлив парнишку взглядом, Пианист отбросил все свои сомнения, и решил просто довериться голосу своего собственного сердца.       Он уверенным шагом подошёл к юноше и как ни в чём не бывало заявил:       – Приветствую, новенький. Ты потерялся?       – А… я… Нет… – запнулся парень, без предупреждения выдернутый из пространства своих мыслей. Похлопав глазами, он оглядел двоих причудливых незнакомцев, и протянул: – Я… просто размышлял о своём.       – Ты попал в мафию по случайности? – вдруг спросил Пианист; выражение его глаз оставалось неясным.       – Случайность… – блондин усмехнулся с отчётливо прослеживаемой горечью. – Да… Наверное, можно это и так назвать…       Пианист больше ничего не спрашивал, он даже не представился сам и не спросил имени незнакомца. На его лице лишь отражалось выражение абсолютного понимания происходящего и уверенности в себе. Липпман же, в свою очередь, не особо понимал, что на уме у товарища, и лишь наблюдал со стороны.       Улыбнувшись таинственно и даже с неким вызовом, Пианист махнул рукой и бросил парнишке лишь одно слово:       – Идём.       После этого, он молча зашагал вперёд. Липпман, всё ещё пребывая в некотором шоке, мягко улыбнулся незнакомцу, после чего догнал своего товарища и, чуть склонившись к тому, шутливо произнёс:       – А ты умеешь заводить друзей, Пианист.       Совершенно не понимая, что происходит, юноша в солнцезащитных очках ещё пару секунд потоптался на месте, после чего слегка вздохнул и, сам себе не отдавая отчёта, последовал за удалявшимися спинами двоих молодых людей. Он также решил последовать зову собственного сердца.       Когда-то, способом выживания Пианиста в этом жестоком мире был его любимый музыкальный инструмент, лишь его он мог посвятить в свои самые сокровенные тайны и мысли. В то время он не тянулся к связям с окружающими людьми, и ему было абсолютно всё равно, даже если он останется совершенно одинок из-за того, что все считают его странным. Но теперь, всё было иначе. Теперь, когда Пианист сам оказался в мире ещё большей жестокости и темноты, он отчётливее некуда понимал, что один оставаться больше не может.       Ему нужен был факел, что позволит рассеять темноту, и найти дорогу. Не один факел, и даже не два. И молодой человек сам был готов стать пламенем наиболее ярким из всех, которое сможет собрать вокруг себя огоньки других и заставить их пылать ещё сильнее.       Понемногу, он окружал себя правильными людьми. Лишь теми, кто вызывал доверие у его придирчивого нрава.       Революция в мафии назревала.       А пока, пятеро молодых людей старались хоть как-то отвлекаться от суровых будней, то и дело проводя время вместе в нерабочее время. Пианист находил что-то своё в каждом из приобретённых «огоньков»: он засиживался в кафе и прогуливался в порту с Липпманом, всё так же мирно беседуя о повседневности, как и в казавшиеся теперь такими далёкими студенческие годы; отправлялся в скоростные поездки по городу с парнем в солнцезащитных очках; вёл философские беседы с болезненного вида врачом; и пил чёрный кофе, прослушивая музыкальные пластинки вместе с человеком со шрамом.       Революция в мафии назревала.       А пока, пятеро молодых людей с нетерпением ожидали перемен, как голуби в парке ждут бросаемых им крошек хлеба.       --; --       Осколки сознания – Его сторона       Почему человек так редко задумывается о том, насколько прекрасна и ценна данная ему жизнь? Почему он не замечает мелочей вокруг?       Даже если я теперь более не на стороне света, это ведь не значит, что мне нельзя радоваться мелочам? Это ведь не значит, что мне нельзя наслаждаться жизнью…?       Я могу скинуть с себя обувь и босиком пройтись по широким перилам длинного моста, не обращая внимания на взгляды прохожих. Кожей почувствовать покалывание асфальта.       Я могу прогуляться по набережной, пальцами ног зарываясь во влажный песок. Позволить своим мыслям утонуть в печальном шуме прибоя.       Я могу запрокинуть голову и разглядеть сочно-зелёную листву деревьев надо мной, давая ветвям отбросить узорные тени на моё лицо. Ощутить на сомкнутых веках прикосновения тёплого солнца.       Я могу поймать порывистые потоки ветра, позволяя им мягко трепать мои волосы и одежду. Ощутить носом весь букет ароматов городской жизни.       Хочу задержаться в каждом моменте, прочувствовав его сполна. Хочу оставить в мире свой след, создавая сотни таких моментов самостоятельно.       Хоть я и знаю, что ни один из моментов не будет длиться вечно. Хоть и понимаю, что и моя череда событий однажды оборвётся, как все остальные.       Нет… Я не хочу думать о смерти.       Хочу лишь, чтобы моя жизнь продолжала играть всеми тональностями, как музыкальная пластинка.       У любой пластинки также есть свой срок. Каждая из них рано или поздно заест, больше не в силах петь свою любимую песню. Острая игла патефона грубо вонзится в неё, оставляя на поверхности уродливые царапины; больше не позволяя винилу безмятежно крутиться, отбирая у него жизнь.       Я всё это знаю, но…       Но… я прошу тебя, не заедай, моя пластинка. Прошу тебя, играй подольше…