Звучная мелодия, тусклая мелодия. Мелодия конца

      Сентябрь; За 2 года до Кромешной Темноты       12:43; Семейный дом Пианиста       Ожидая пока изнутри отворится дверь, молодой человек, чуть нервничая, переминался с ноги на ногу у порога.       Ещё пара мгновений, и он вновь очутится в той атмосфере, которую уже давно успел позабыть, – атмосфере родного дома. Казалось, он не был здесь целую вечность.       Пианист морально готовился, уговаривая своё дыхание не начинать сбиваться, а сердце – стучать потише. Он готовился к тому, чтобы увидеться со своей младшей сестрой впервые за последние прошедшие несколько лет. Готовился к тому, чтобы не отворачивать от неё глаза, которые смотрели на сотни трупов, за которые он был ответственен. Готовился к тому, чтобы не запрещать себе касаться её руками, которые вершили кровавую расправу.       Его возлюбленная, сестра и мама – это те люди, которыми юноша бесконечно дорожил, и которых он хотел сберечь любой ценой. Но также это были и те люди, в отношении которых ему приходилось бороться с чувством того, что теперь, оказавшись на тёмной стороне мира, он был более их не достоин.       Пианист не контактировал со своей семьёй с тех пор, как уехал из дома. Он изначально избегал их, потому что чувствовал себя виноватым в том, что доставил проблем и заставил поволноваться. А затем, оказавшись в мафии, и подавно отгородился ото всех, даже не представляя, как он будет всё объяснять родным, если однажды придётся. Однако же, в итоге он решил, что больше не будет убегать. Более не в силах видеть на своём телефоне пропущенные звонки и сообщения от сестры, которая, даже спустя столько времени, не теряла надежды, он решил совершить первый шаг сам.       Прошлой ночью он связался с сестрой по защищённой видеосвязи и прямо рассказал ей всё, как есть. Честно говоря, он даже не надеялся на хоть сколько-то спокойное принятие ситуации от девушки, и в лучшем случае мог рассчитывать, что после пугающих слов она хотя бы сразу не оборвёт звонок. Пожалуй, это был один из самых непростых и долгих разговоров в его жизни, а известия о том, что сестра собиралась поставить в известность и родителей, зная, что всё равно не сможет вечно всё утаивать и однажды проболтается, так и вовсе удручали: обдумывая дальнейшие перспективы своих взаимоотношений с семьёй, парень практически не смог сомкнуть глаз до самого рассвета.       В итоге, они с сестрой договорились встретиться дома. Отец был тем, с кем юноша по-прежнему желал избегать контакта несмотря ни на что, так что он согласился прийти только когда узнал, что того не будет в городе ещё следующие несколько дней. Мать же должна была вернуться из деловой поездки на следующее утро, так что на один день брат и сестра были предоставлены сами себе и могли провести время только вдвоём.       Щелчок дверного замка выдернул Пианиста из тяжёлых раздумий, и затем сама дверь неслышно отворилась. Юноша шагнул внутрь и тут же окинул взглядом встречавшую его девушку. Он помнил её ещё подростком с не самым покладистым характером, однако же теперь перед ним стояла уже взрослая девушка, серьёзная и статная. Одетая в лёгкую блузку и юбку из струящейся волнами ткани, с ложащимися на плечи мягкими локонами светлых волос она напоминала только-только распустившийся нежный цветок белой лилии. Пианисту оставалось лишь гадать, когда она успела так измениться, превратившись в неземную красавицу, будто сошедшую со страниц сказок. Разница в возрасте у них была всего в три года, однако теперь, молодому человеку казалось, что между ними лежит целая пропасть.       При виде брата спокойное лицо девушки на секунду дрогнуло. И затем, она сделала ему на встречу два резких шага, и бросилась на шею, заключив в объятия.       – Я так скучала, – прошептала она юноше на ухо своим сдавленным голосом.       Тот мгновенье помедлил, после чего мягко прижал к себе сестру в ответ. Чувство родного и давно позабытого тепла тотчас же вызвало привыкание, и он поймал себя на мысли, что хотел бы никогда не расцеплять руки.       Наконец, отстранившись, Пианист стал медленно шагать вглубь дома, оглядывая его на предмет изменений. Не было ничего особо удивительного в том, что всё осталось таким же, как и прежде: родители постоянно работали, так что не сильно уделяли внимание дому, да и менять в нём что-либо причин у них не было; теперь же, фактически, домом полностью заправляла сестра. Казалось, жилое помещение застыло во времени; как будто Пианист ещё только вчера возвращался сюда после школы, и всё выглядело совершенно так же.       Юноша прошагал ещё дальше, приближаясь к стоявшему в укромном углу гостиной пианино, на котором он сам когда-то играл. Он подошёл и несмело протянул руку к инструменту; провёл пальцами по гладкой поверхности и мягко нажал пару клавиш, вызывая в памяти обрывки далёких воспоминаний из детства.       – Удивительно, как отец до сих пор не разбил или не выбросил его, – с горьковатой улыбкой проговорил Пианист.       – Вообще-то, он пытался. Но я ему не позволила, – произнесла не спеша подходящая из-за спины сестра.       – Правда?       – Да. Как-то за ужином речь зашла о тебе, и тогда он снова завёлся. Сказал, что если бы не этот «проклятый инструмент», то его сын не пошёл бы по кривой дорожке. И, добавив, что уже смотреть не может на эту вещь, потому что она напоминает ему о позоре семьи, отец отыскал в кладовке большой молоток и попытался ударить им пианино. Я еле успела выскочить прямо перед ним и загородила собою инструмент. После чего, мы с мамой полвечера провели, пытаясь утихомирить папу и не дать ему натворить глупостей. В тот вечер он ещё и был не трезв. Это было ужасно, – девушка печально улыбнулась, помотав головой. – Я расплакалась и в итоге умоляла его уже на коленях, пока он наконец не уступил. Я так устала слушать про тебя гадости, которых ты совсем не заслуживаешь.       Выслушав слова своей сестры, Пианист уже в который раз за свою жизнь скривился от отвращения к своему отцу.       – Мне жаль, что тебе приходится здесь проходить через такое. Годы отца совершенно ничему не учат. Старик любит всех поучать, но при этом сам порой совсем не сдерживается, прямо как какой-то непослушный ребёнок, – сказал юноша с укоризной. – Но… спасибо, что защитила его. Для меня это многое значит.       С этими словами, парень склонился к своему инструменту, прислоняясь к нему и обхватывая руками по бокам, и ласково проговорил:       – Прости, что оставил тебя, приятель. С тобой плохо обращаются, да?       Девушка приложила ладонь ко рту и хихикнула, потешаясь над своим причудливым братом. Однако затем, её лицо вновь стало серьёзным, и она медленно заговорила:       – Послушай, братец… Может быть, вам с папой стоит уже перестать грызться и попробовать сесть поговорить друг с другом, как взрослые люди? Я понимаю, что ты злишься и во многом обижен на него. Да и, есть за что, понятное дело. Но ведь так не может продолжаться вечно. Если…       Она чуть было не произнесла: «Если вдруг случится, что вы так и не успеете поговорить», но тут же осеклась, мысленно отругав себя. На секунду замешкавшись, девушка закончила фразу:       – Если хочешь, я буду рядом и поддержу тебя. Мы с тобой оба уже не дети, ему придётся нас выслушать. Братец… Как бы наш папа не был иногда суров, но он любит нас. Просто не умеет это показывать.       – «Любит»? Не смеши меня, – сказал Пианист с издёвкой. – Он любит только себя и свои деньги. Я никогда не прощу его, – эти слова он почти прошипел. – И тут дело даже не во мне. Я не прощу его за то, что он заставляет вас с мамой страдать от своего эгоизма.       Юноша тряхнул головой, словно стараясь выбросить из неё любые воспоминания и образы, связанные с его отцом. Однако, увидев расстроенное выражение лица сестры и её опустившуюся голову, он ощутил укол совести.       – Извини, – смягчив голос, произнёс он, осознав свою излишнюю резкость. Но затем, добавил: – Я понимаю, что ты хочешь как лучше. Но… я не готов пойти ему на встречу. По крайней мере, пока.       – Нет, это ты меня прости, – покачала головой девушка в ответ. – Мне не стоило давить на тебя. – В поисках чего-то, что помогло бы сменить обстановку, она обвела взглядом комнату и, остановившись глазами на пейзаже за окном, произнесла уже более бодрым голосом: – Слушай, мы ведь хотели с тобой сходить прогуляться в город? Погода сегодня отличная.       – Да… Идём.       Путь в итоге привёл двоих в их излюбленное небольшое кафе с домашней кухней, куда они, ещё будучи детьми, часто заходили после уроков или в выходные дни. По старой привычке, и просто ради ностальгии, брат и сестра заказали себе по порции сладких блинчиков со взбитыми сливками и свежими ягодами.       Это было совместное беззаботное времяпровождение двух членов семьи, по которому оба так истосковались, однако же, чем дальше шёл отвлечённый разговор, тем сильнее в выражение лица сестры прокрадывались нотки беспокойства. Она словно боялась, что у неё вот-вот отберут эти драгоценные моменты. Словно боялась, что это всё и вовсе не по-настоящему.       Глядя на расслабленное и такое родное лицо брата, который, подперев рукой щёку, смотрел за окно, она негромко заговорила:       – Знаешь, братец… Я не глупая и понимаю, что всё совсем не так просто, как мне бы того хотелось. Но… быть может, ещё есть шанс всё исправить? Быть может, есть шанс, что ты сможешь вернуться к нам и начать всё с чистого листа? Прошу тебя, возвращайся. Я… Если с тобой что-нибудь случится, я…       «…Я этого не переживу», – так и хотелось сказать ей, однако язык перестал слушаться девушку, и она замолкла, осёкшись на полуслове. Она протянула на столе руку вперёд, словно боясь, что тот, кто сидел напротив, сейчас растворится в пустоте, не оставив после себя и следа. Её рука потянулась за теплом родного человека, желая крепко ухватиться, желая удержать и приковать к себе, уберегая от любых опасностей.       Юноша взглянул на свою сестру, его брови чуть нахмурились, а выражение в глазах потяжелело. Он осторожно обхватил её протянутую руку, переплетая пальцы и чувствуя, как они у девушки дрожат.       – Пожалуйста, не уходи… – прошептала она. Её голос ослаб и предательски не слушался.       – Перестань. Я никуда не денусь, – приговаривал Пианист, чуть улыбнувшись и сильнее сжав их руки: прямо как в те далёкие ночи, когда он утешал девочку, которая прибегала к нему плакаться после ночных кошмаров. – Мы ведь по-прежнему живём в одном городе. Я буду приходить, хоть и не слишком часто; и вас с мамой ни за что не оставлю. Я не исчезну, сестрёнка.       – Пообещай, что будешь осторожен, – выдавила из себя девушка, не решаясь поднять глаза и опасаясь, что те начнут слезиться.       – А как же иначе, – проговорил парень, усмехнувшись теплее, и прибавил: – Ты только не делай больше такое лицо, ладно?       – Ладно… – сказала она, пытаясь сделать что-то со своим приунывшим выражением и вновь взглянуть на брата.       Тот, тем временем, откусил очередной кусочек от порции своих блинчиков и, поспешно пытаясь сменить тему, с былой беззаботностью заговорил:       – Я уже успел забыть, насколько вкусно здесь готовят. Помню, как ты таскала меня сюда после школы и, каждый раз, с нетерпением ждала заказа. Как же давно это было…       – Верно. Мне тогда казалось, что я и дня не смогу прожить без этих блинчиков. И я заставляла тебя сюда ходить так часто, что в итоге и ты их полюбил. Мы даже шутили, что это я сделала тебя сладкоежкой.       Отбросив неудобный для себя разговор, двое вновь стали говорить об обыденных и привычных вещах, что когда-то делали их счастливыми. Улыбки вернулись на их лица, прогоняя мрачные тучи невесёлых мыслей.       Насидевшись в кафе, двое отправились бродить по городу, вспоминая полюбившиеся им обоим ещё с детства уютные парки и усаженные зеленью улочки. В итоге, они немного увлеклись, позабыв о времени, и домой вернулись только к позднему вечеру. Там они вместе стали не спеша готовить ужин, попутно продолжая болтать о мелочах: к примеру, Пианист подшутил над сестрой, поинтересовавшись, не появился ли у такой красавицы кавалер, на что та лишь поспешно отмахнулась, смущённо рассмеявшись. Поужинав и убрав со стола, они по очереди приняли горячую ванну, а затем устроились рядышком на диване перед большим телевизором, включив случайно выбранный фильм, пока в итоге девушка не уснула, уронив голову брату на плечо.       Пианист прикрыл глаза, слушая её размеренное дыхание у себя под ухом. Этот мирный и безмятежный день был совсем как те самые дни из его детства, будто с тех пор в его жизни совсем ничего и не менялось. Будто и не было никакой крови на его руках, леденящих пробуждений от ночных кошмаров и панических приступов. Однако, он знал, что это была всего лишь иллюзия: подобные спокойные деньки отныне стали для него настоящей роскошью, которая проходит мимо слишком уж скоротечно, – стоит лишь моргнуть, как она тут же исчезнет. Но именно поэтому, он начинал лишь сильнее ценить такие моменты.       Посидев так ещё немного, юноша бережно подхватил свою сестру на руки, поднялся с ней на второй этаж и уложил в кровать. После чего, направился в свою комнату: ту самую, где когда-то он сам себе поклялся, что больше никогда не будет ночевать в этом доме.       На следующий день, двое встали пораньше, чтобы подготовиться к приезду матери. Только вот, Пианист знал, что морально точно не будет готов никогда: поэтому, почти всё утро он провёл, нервно поглядывая на часы.       И его беспокойство действительно в чём-то было оправдано: стоило ему лишь взглянуть на мать с порога, как на её лице тут же прочиталось тяжёлое выражение. Похоже, после известий от дочери она изрядно переволновалась; молодой человек ощутил, как кольнуло его сердце, когда он заметил прибавившиеся на её лице морщины.       Тот разговор, перед которым сестра удалилась из комнаты, оставив маму и брата наедине, всё сильнее и сильнее тяготил Пианиста по мере его продвижения: ощущалось так, словно всё его нутро сковали тяжёлыми железными цепями и, прицепив к ним дополнительный груз, продолжали утаскивать всё ниже. Он чуть прикрыл лицо руками сверху, сидя в неудобной позе и слушая слова матери, каждое из которых было насквозь пропитано смертельным волнением за будущее сына. А как от такого не волноваться? Этот вопрос являлся для всех риторическим: всё-таки, узнать, что дорогой для тебя человек, в которого ты вложил всего себя, теперь связан с преступным миром и буквально каждый день ходит по краю лезвия – это абсолютное безумие, от которого не грех сойти с ума; это попросту ненормально, и спокойно принять в здравом уме такое не сможет никто.       Пианисту вновь захотелось провалиться сквозь землю от чувства вины. Ему хотелось попросту ужаться, превратившись в мягкий материал, и слиться со внутренней обивкой дивана, на котором он сидел, чтобы больше никто и никогда его не увидел.       – Сынок, ты должен беречь себя, понимаешь? Пообещай мне, что будешь беречь себя, – женщина прикладывала последние силы, чтобы держать себя в руках; её голос был таким сдавленным и напряжённым, что, казалось, ещё совсем чуть-чуть, и она сорвётся на истерику, разрыдавшись в голос. – Пообещай, что с тобой ничего не произойдёт.       От последних слов Пианист лишь сильнее прижал ладони к вискам. Как он мог такое пообещать? Ему казалось, что оба должны были понимать невозможность подобного. Отныне, он находился в таком положении, когда далеко не всё было под его контролем. Далеко не на каждую ситуацию он мог повлиять, и предвидеть он тоже ничего не мог. Отныне, он никогда не знал, что с ним будет на завтра.       – Я… не могу такого пообещать, потому что сам ничего не знаю. Но я постараюсь… постараюсь сделать всё, что в моих силах. Не переживай за меня, мам, – он знал, что его слова никак её не утешат, но всё равно их произнёс.       Юноша медленно поднялся, подошёл к матери и осторожно приобнял её, целуя в макушку. Он почувствовал, как та содрогнулась всем телом, и затем накрыла лицо руками. Она расплакалась.       Понадобилось некоторое время на то, чтобы женщина немного пришла в себя и начала успокаиваться. После чего, остаток дня брат и сестра прикладывали все усилия на то, чтобы создать отвлечённую обстановку и не затрагивать никакие щекотливые темы: для этого, они предложили матери развеяться, отправившись вместе в город за покупками.       Пианист прекрасно понимал, что вся эта с виду безмятежная обстановка является лишь маской, за которой кроются болящие сердца его родственников. Ему была невыносима мысль о том, что он заставляет их страдать и беспокоиться о нём день и ночь. Однако же, сделать он ничего не мог. Он считал, что лучше быть с ними честным, нежели продолжать убегать или прятаться. Хоть юноше и тяжело было видеть их лица, на которых все гнетущие эмоции читались отчётливее некуда, он всё равно хотел проводить с ними время хоть иногда, хотел находиться рядом. Он понимал, что нужен им, несмотря ни на что.       И поэтому, он продолжит приходить. Несмотря ни на что.       Когда дело стало близиться к вечеру, Пианисту пришлось распрощаться с семьёй. Пока что, бездельничать он больше себе позволить не мог: его ждали обязанности. Ничего не произнося, он лишь молча развернулся лицом к сестре и матери и низко перед ними поклонился, после чего беззвучно повернулся и ушёл. Двое стояли у порога, глядя, как он удаляется.       Октябрь; За 2 года до Кромешной Темноты       --:--; --       «…»       Пианист резко дёрнулся, едва не выронив стаканчик с кофе, что он держал в руке, и застыл на месте. Меньше всего на свете желая это делать, он всё же медленно обернулся на до боли знакомый мужской голос, окликнувший его со спины. Он окликнул его по имени.       – Сын. Это и правда ты, – произнёс мужчина, быстро оглядев юношу с ног до головы.       – Что тебе нужно, отец? – бросил Пианист с явной небрежностью в голосе.       – Что мне нужно? Ничего. Я ведь случайно увидел тебя в толпе. Мы с тобой не виделись несколько лет, и это всё, что ты можешь мне сказать? Хах… А ты совсем не изменился… – отец хмыкнул с укором.       Пианист лишь сощурил острые глаза, еле сдерживая свой циничный смешок.       – Ты ведь сейчас не занят? Не против со мной прогуляться? – вдруг спросил мужчина.       В тот момент, больше всего молодому человеку хотелось молча развернуться и уйти прочь по своим делам. Однако, ему ничего не оставалось. Он вспомнил недавние слова своей сестры, и мысленно проклял всю эту ситуацию. Тяжело вздохнув, Пианист коротко пожал плечами в ответ и проследовал за мужчиной в сторону ближайшего городского парка.       Разумеется, отец уже всё знал. И про мафию, и про то, что юноша втайне от него приходил домой. И теперь, он готов был читать нотации хоть до самой ночи, только дай ему волю.       «Похоже, ещё один лучший день в моей жизни…», – устало подумал Пианист, сидя со своим отцом на широкой скамейке в парке, пока тот распинался. Юноша отодвинулся от него на противоположный конец, насколько вообще это позволяло место, и откинулся головой на спинку скамьи, одним ухом слушая то, что ему говорят.       – …В тот вечер я сразу понял, что ты был у нас. У твоих матери и сестры всё было на лицах написано. Ты ведь специально выбрал такой день, чтобы точно со мной не столкнуться? – продолжал отец свою тираду.       – Как ты догадался? – протянул Пианист с отчётливым сарказмом.       – Послушай… Ладно, ты меня недолюбливаешь. Но мать с сестрой-то что тебе сделали? Устраиваешь свои упрямые истерики, сбегаешь из дома, пропадаешь на несколько лет, а потом и вовсе зарываешь себя хуже некуда… Поверить не могу, что мой сын связался с криминалом. Я всегда знал, что с таким характером ты наломаешь дров по жизни, но чтобы настолько… Даже мне в самые худшие дни такая мысль насчёт тебя не пришла бы. И после всего этого, тебе ещё хватает наглости как ни в чём не бывало заявиться домой. Ты хоть можешь представить себе, как сильно всё это время сестра и мать переживали из-за тебя?       – Ты, как всегда, очень интересно рассуждаешь, отец… Во-первых, я не думал, что мне нужно твоё разрешение для того, чтобы прийти в собственный дом, когда я того захочу. А во-вторых… Это я закатываю истерики? Я заставляю сестру с мамой волноваться? Серьёзно? Я смотрю, ты до сих пор отлично справляешься с тем, чтобы винить вокруг всех, кроме себя. Напомнить тебе, сколько раз ты устраивал сцены за ужином, наполняя дом своими криками? Сколько раз ты задерживался на работе или вовсе пропадал по несколько дней, оставляя нас одних? Сколько раз ты заставлял сестру плакать по мелочам? Сколько раз тебя не оказывалось рядом, когда ты был нужен? – Пианист скривился, выплёвывая болезненные слова с прослеживаемой злостью.       – Я знаю, что я не образцовый отец. Но мы оба хороши, давай уж будем честны. Но если сравнивать… то я хотя бы не заклеймил свою семью позором на всю жизнь.       – Опять ты со своим позором… Как же достало, – юноша отвернулся, борясь с желанием просто встать и уйти. – Если я для тебя позор – так просто возьми и откажись уже от меня, в чём проблема? Мне твои деньги и опека вообще не сдались. Разорви со мной последние связи, и тогда я стану для тебя лишь посторонним человеком, который всю свою жизнь только и делает, что лажает. Так ведь?       – Сын, ты не понимаешь… Я совсем не к этому веду, – произнёс мужчина, поворачиваясь к молодому человеку.       – Да брось… Давай, скажи ещё, что ты сейчас мне всё это рассказываешь, потому что волнуешься за меня.       – А я, по-твоему, радоваться должен, зная, что голова моего сына в любой день может полететь с плеч из-за его собственной глупости?       – Чушь какая.       Пианист отмахнулся, не желая дальше продолжать разговор. Двое просидели молча, не глядя друг на друга. Наконец, отец предпринял новую попытку вытянуть из парня хоть каплю расположения.       – А ты хорошо выглядишь, – сказал он, попытавшись смягчить голос.       – А ты, небось, ожидал, что без твоих нравоучений и того, что ты называешь «заботой», я совсем опущусь, чтобы ты затем мог посмеяться? Или что я приползу к тебе обратно на коленях, будучи жалким нищебродом, и буду умолять простить мне мою детскую дерзость? Не дождёшься, – насмешливым тоном проговорил юноша, лениво потягивая кофе. – Как видишь, у меня всё отлично.       – Нет же, я… – отец попытался воспротивиться и сказать ещё что-то в своё оправдание, однако…       – Хватит, – Пианист резко оборвал его. – Просто остановись. Я уже достаточно наслушался твоей ереси. А теперь, извини, отец, но у меня есть дела.       С этими словами, молодой человек поднялся со скамейки и, не оглядываясь, стал уходить. Однако, мужчина поспешил его окликнуть, и тому пришлось на мгновенье задержаться.       – Постой, сын. У меня есть просьба, – спокойным и ничего не выражающим тоном сказал отец. – Сходи со мной как-нибудь выпить в бар, если выдастся время. Там и закончим наш разговор.       – У меня есть хоть одна причина соглашаться? Мне не о чем с тобой разговаривать, – парень сказал это, по-прежнему даже не поворачивая головы.       – Может быть, причины и нет. Это просто моя просьба. Их ранее были уже миллионы, и каждую ты игнорировал. Исполни хоть одну.       Пианист выдохнул и на секунду закрыл глаза. Затем, он негромко произнёс:       – Посмотрим. Я позвоню тебе, если найду время.       После чего, он быстро зашагал прочь.       Разумеется, Пианист не хотел находить время. Ему пришлось это сделать.       «Если мы перестанем грызться, маме с сестрой станет полегче», – так он пытался себя успокаивать накануне очередной встречи, прокручивая эту фразу в голове снова и снова, как какое-нибудь древнее тайное заклинание.       В свой выходной день юноша позвал отца в тот самый бар, куда ещё в свои студенческие годы они часто заглядывали с Липпманом. Именно это заведение он выбрал лишь потому, что точно знал о подаваемой там качественной крепкой выпивке, которая могла помочь пережить эту ночь с меньшими потерями для его нервной системы. Было понятно, что у них с отцом нет шанса хоть когда-нибудь окончательно помириться. Было понятно, что они не способны полностью понять друг друга. Было понятно, что они просто слишком разные и не смогут сойтись во мнениях. И понятно, что, скорее всего, всё закончится тем, что двое опять разругаются.       Однако, попытаться хотя бы ещё раз надо было. Юноша ведь сказал себе, что должен перестать убегать – и поэтому, как бы не протестовало всё его естество, в ту ночь он пришёл в бар на обещанную встречу.       Уже с первых фраз, Пианист поставил себе в ту ночь лишь единственную цель – поскорее напиться, чтобы просто перестать понимать большую часть слов отца. Однако, это не особо помогало, и всё, чего он добился, так это боли в голове и мутных покачиваний при каждом движении, что в итоге стало парня только сильнее раздражать.       Он выходил из себя: с каждой минутой, секундой.       Каждый звук в этом помещении Пианисту осточертел, и, попытавшись хоть на что-то отвлечься, он перебил отца на случайной фразе и внезапно предложил ему сыграть в бильярд. Тот хоть и удивился, но возражать не стал. Впрочем, игра в итоге – по мнению Пианиста – оказалась тоже паршивей некуда. Она была короткой и явнее некуда демонстрировала неумение отца играть – даже та половина его друзей из мафии, которые в этой игре были тоже не особо сильны, проявляла побольше энтузиазма. Молодой человек почувствовал, что он более не в силах держать язык за зубами.       Он выходил из себя: с каждой минутой, секундой.       – Вот видишь, отец. С тобой даже в бильярд нормально сыграть нельзя. Ты совершенно не видел жизни из-за того, что постоянно пропадал на своей работе. И ещё смел что-то говорить мне о том, что я делаю неправильный выбор, – разочарованно произнёс юноша.       – Как будто я был доволен тем, что у меня не хватало времени на семью, – судя по голосу, мужчина тоже постепенно начинал терять терпение. – Чего ты добиваешься, постоянно упрекая меня в одном и том же? Хочешь, чтобы я извинился? Или может, на колени перед тобой встать?       – О, а это неплохая идея. Вперёд, встань на колени и во всеуслышание заяви, что ты дерьмовый отец. Может, хоть что-то хорошее за сегодняшний день произойдёт, – язвительно выдал Пианист.       – Следи за языком, мальчишка. Упрямство упрямством, но даже твоей наглости должен быть предел, – сказал отец не менее ядовито. – Не забывай, кто тебя вырастил. Может, стоило высечь тебя в детстве хотя бы пару раз, как это делают в других нормальных семьях, раз на словах ты не понимаешь?       – То есть, такое у тебя понимание «нормальной» семьи? – парень бессильно усмехнулся. – Ну отлично. Мало того, что твои крики в доме не смолкали, так надо было тебе ещё и поркой детей заняться. Да и не велика была бы разница. Ты и так недалеко ушёл от роли карикатурного папаши из паршивых фильмов.       – Прекращай. Это из твоего паршивого рта я уже наслушался достаточно гадостей. Начни хоть немного проявлять уважение.       – Уважение? А ты хоть что-то сделал, чтобы его заслужить? – бросил парень, сузив свой взгляд, почти хищно. – Чтоб ты знал, я могу хоть завтра разрушить весь твой бизнес, если того захочу. Так что это тебе стоило бы следить, чтобы я был в хорошем настроении.       Отец в ответ лишь вздохнул и произнёс:       – Уже совсем взрослый, а ведёшь себя по-прежнему как капризный ребёнок. И шутишь с вещами, с которыми шутить не стоит. Спеси в тебе не убавилось ни на грамм, хоть жизнь тебя и помотала. Не так я пытался тебя воспитывать. Но говорить об этом сейчас уже поздно. Ладно, закроем тему. Я уже начинаю жалеть, что решил попытаться наладить с тобой контакт. Вперёд: если тебе нравится твой образ жизни, и ты считаешь себя самым умным, то кто я такой, чтобы вставать на твоём пути. Ты меня всё равно никогда не слушал, и слушать уже не начнёшь. Можешь до скончания веков и дальше стучать по своим клавишам и прожигать жизнь с отбросами общества из мафии.       Пианист выходил из себя: с каждой минутой, секундой. И настал момент, когда он больше не выдержал.       Сорвавшись с места, он ухватил мужчину за ворот его рубашки и рывком прижал к стене.       – Эти клавиши, по которым я «стучу», и те, кого ты назвал «отбросами общества», уже сделали для меня в тысячи раз больше, чем когда-либо сможешь сделать ты. Не смей больше смеяться над моей жизнью. Ещё одно слово, которое мне не понравится… – Пианист процедил сквозь зубы прямо в лицо отцу, однако же фразу не закончил. Холодность его глаз обожгла глядящего.       – И что? Ударишь меня? – на лице мужчины не было никакого волнения, скорее лишь смирение. – Действуй, если хочешь. Я даже не буду утверждать, будто совсем не заслужил этого.       Пианист ещё пару мгновений посверлил отца взглядом; всё его лицо по-прежнему окрашивала едва контролируемая злость. Однако же, затем, он лишь цокнул языком и отцепился от мужчины.       – Какой же ты всё-таки жалкий… – пробормотал юноша, уходя обратно к столу.       Оба затем снова уселись на свои места, желая лишь прикончить остатки спиртного. Больше они не разговаривали. Безнадёжно пытаясь бороться со стрессом, оба и не заметили, как в итоге их сморило в сон: они явно слишком сильно переборщили с алкоголем, к чему их организмы не были готовы, вызвав в последствии соответствующую реакцию.       Спустя пару часов, когда на горизонте за окном уже начинали просвечивать рассветные лучи, оба проснулись от голоса, который тактично произнёс: «Господа, мы закрываемся».       – Чёрт… – раздражённо выплюнул Пианист, выйдя наружу из душного бара в поисках кислорода и, нервно пошарившись пальцами во внутренних карманах плаща, закурив сигарету.       – Мало того, что алкоголем весь пропитался, так ещё и сигареты сразу в рот тянешь… – неприветливо прокомментировал также вышедший из бара отец за его спиной.       – Хватит играть со мной в заботливого родителя. Сам-то не лучше, – огрызнулся в ответ парень. – И вообще, я в таких скверных ситуациях никогда не оказывался, пока ты опять не объявился в моей жизни.       – Ладно, идёт. Твоя взяла, – вдруг заявил мужчина, подходя ближе и опираясь на ограждение рядом. – Я из кожи вон лез, чтобы моя семья жила хорошо, но в итоге всё равно всё испортил. Меня никогда не было дома, я не знаю, как общаться со своей женой и детьми, и, как оказалось, даже не умею развлекаться в свободное от работы время. Я пытался проявить ко всем вам заботу, но в итоге лишь сильнее от себя отталкивал. И вот теперь, выходит, что я совсем ничего не знаю о дорогих мне людях. Я совершенно от вас отдалился, и вы отгородились в ответ. Я хотел бы попытаться что-то исправить, или вернуть время назад, но уже не могу. Вот и моя попытка поговорить с тобой обернулась полным провалом.       Пианист и сам понимал, что попытка примириться с отцом оказалась хуже некуда. Впрочем, он сам эту попытку, кажется, даже и не предпринимал.       – Поздно спохватился, – вновь съязвил юноша.       «Бесполезно», – подумал парень. Каждый раз при разговоре с отцом он неизменно начинает выстраивать вокруг себя стену, бросаясь колкими словами в ответ. Похоже, это был один из тех редких случаев, когда Пианист пересилить себя просто не мог, и ему, по всей видимости, придётся сдаться.       – Когда у тебя ничего не получается, ты начинаешь давить на жалость. Со мной такое не сработает. Ты сам во всём виноват, что не замечал ничего вокруг себя. Вот, теперь пожинай плоды, – добивал юноша. Затем, он вздохнул, и прибавил, докуривая сигарету: – Как же всё-таки с тобой сложно…       – Как будто с тобой легко, – сказал мужчина, уже совершенно пустым голосом. Затем, выпрямившись, он пару мгновений подумал и, решившись, произнёс: – Загляни на обратном пути вместе со мной в общественную баню. Мне твоя мать устроит, если я заявлюсь к нам в дом в таком виде.       Пианист вдруг развернулся и почти с издёвкой сказал:       – Это не мои проблемы. С чего бы мне туда с тобой идти? Я вообще-то к себе домой собирался.       – Да брось, сын. Как мне ещё это нужно сказать? – мужчина проговорил уже потише. – Я понял, что ты не хочешь, чтобы я вмешивался. Просто проведи со мной ещё немного времени. Я обещаю, что больше не потревожу тебя.       Глаза Пианиста на миг округлились, но он тут же отвернулся, скрыв лицо. С досадой сжав область между бровей, он со вздохом вымолвил:       – Ладно уж. Всё равно отсюда до бани ближе, чем до моего дома. Идём уже. Хочу поскорее привести себя в человеческий вид.       Во многих других японских семьях отец и сын могли зачастую посещать баню вместе, проводя там беззаботное время и говоря друг с другом на личные темы. Это был один из своеобразных семейных ритуалов, направленных на сближение членов семьи. Однако же, сам Пианист о таком только слышал, и подобное было для него крайне непривычным. Да и совсем не комфортным.       Впрочем, в такое раннее время в общественной купальне они с отцом оказались лишь вдвоём, а тамошняя атмосфера всё равно хоть немного, да расслабляла. Но всё же, стоит отметить, что, помимо пары личных разговоров, двое несомненно успели несколько раз вновь поссориться. Им обоим пришлось просто смириться с тем, что, где бы они ни находились и какой бы спокойной ни была атмосфера вокруг, между ними самими дружественных отношений никогда не возникнет.       Тем не менее, хоть совсем крошечная, но тень надежды на хоть что-то хорошее оставалась.       Пианист, в своей привычной манере, повернулся к отцу спиной и, даже не собираясь прощаться, стал уходить. Однако тот, уловив последний момент, бросил тому вслед:       – Береги себя, сын.       Юноша остановился, медленно повернулся и негромко ответил:       – Ты тоже, отец.       После чего, он развернулся и ещё быстрее зашагал вперёд. Выражение на его лице всё это время оставалось неясным.       Ноябрь; За 2 года до Кромешной Темноты       --:--; --       Как совершаются фатальные ошибки, способные привести к смертельным последствиям? Невнимательность, неудача, упущение. Коварные случайности, что могут вмиг порушить всё.       В этот день у Пианиста была назначена встреча по работе. Очередной клиент сделал заказ на его бесценные фальшивые купюры, и он должен был отправиться к месту совершения сделки вместе с посредником из мафии – человеком, отвечавшим за партнёрские отношения с другими организациями и часто выступающим в роли сопровождающего. Подойдя к ожидавшей его в обговоренном месте чёрной машине, Пианист поприветствовал троих мужчин – посредника, его помощника и водителя – и разместился на заднем сиденье автомобиля. Посредник сел рядом с ним, закрыл дверь, и транспорт пришёл в движение.       Тогда-то и произошло то, чего юноша никак не ожидал.       Стоило ему коснуться головой спинки сиденья, как в его шею сзади вонзилось нечто острое, причинив боль. Распахнув глаза от изумления, Пианист боковым зрением заметил, что человек рядом с ним удерживает в левой руке некое устройство на проводе, на котором тот, по всей видимости, нажал какую-то кнопку. Почувствовав, как ему под кожу ввели какую-то леденящую жидкость, Пианист понял, что его поймали в специально подстроенную ловушку. В машине заранее было установлено автоматическое устройство, которое с нажатием кнопки выпускало вперёд запрятанную в изголовье заднего сиденья иглу со шприцом, содержащим в себе частично парализующий яд.       Когда сигнал тревоги оглушительно забился в его голове, Пианист машинально попытался поднять руку, чтобы активировать намоточную машинку под своим рукавом. Однако…       – Только дёрнись, и я вышибу тебе мозги, – категорично произнёс мужчина рядом, приставив к виску молодого человека дуло пистолета.       Фатальные ошибки, способные привести к смертельным последствиям. Невнимательность, неудача, упущение. Коварные случайности, что могут вмиг порушить всё.       Вот так оно и происходит.       Пианист более не шевельнулся, и даже не пытался взглянуть на угрожавшего ему мужчину в очках. Он совершенно опустошил свою голову, чувствуя, как картинка перед глазами расплывается, проедаемая чёрными точками, и его сознание медленно угасает. Похоже, во вколотый ему яд было подмешано ещё и снотворное.       Он очнулся всё в той же машине, однако вокруг было уже пусто и темно. Удивившись тому, что он всё ещё жив, молодой человек оглядел себя, с ещё большим удивлением обнаружив, что ему даже не нанесли никаких повреждений. Однако, последствия действующего яда ощущались по-прежнему остро: его конечности онемели, и двигаться он мог лишь с большим трудом, как при крайне замедленной реакции.       Не успел Пианист хоть о чём-то подумать, как дверь машины с его стороны резко открылась и две пары рук грубо вытащили его наружу. Парень вскользь успел заметить, что это те самые двое мужчин, сидевшие на передних сиденьях: водитель и помощник. Его ослабевшее тело толкнули вперёд, бросая на продрогшую землю, которую начинал покрывать только-только выпадавший снег. Пианист упал на колени, когда двое подскочили к нему с обеих сторон, срывая с плеч длинный плащ и открывая взору прикреплённые к рукам ниже локтей устройства для намотки струн. Не мешкая, двое стащили с него и эти устройства, разломав их в процессе и оцарапав кожу юноши. После чего, двое мужчин крепко обхватили его за руки, заломив их за спину и не давая двинуться с места, – что Пианисту и без ограничителей сделать было бы не так уж просто.       – Так-так. А без своих игрушек ты выглядишь уже не таким уверенным в себе, не так ли, Пианист? – насмешливым голосом произнёс посредник, подходя ближе.       Пианист приподнял голову и бросил холодный взгляд на человека: перед ним стоял крепкого телосложения парень в очках; выражение его лица выдавало то, что эта ситуация его веселила.       – Чего ты хочешь? – ровным голосом бросил Пианист.       – Ну же, неужели обязательно переходить сразу к делу? Разве ты не хочешь послушать предысторию? – весёлый тон в голосе парня в подобной ситуации звучал совсем неуместно, и даже жутковато. – Или, может, начнём совсем издалека: разве ты не узнаёшь меня? Разве моё лицо тебе совсем никого не напоминает? – Вслед за своими словами, мужчина в очках присел на корточки прямо перед Пианистом, как бы демонстрируя самого себя поближе.       – Ты – посредник мафии, возомнивший себя не пойми кем и явно забывший, что бывает с предателями, – невозмутимо произнёс Пианист, сверля оппонента взглядом исподлобья. – Не играй со мной. Думаешь, я не найду способа тебя убить?       – Точно. Изощрённый способ убийства, доступный даже в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Не сомневаюсь, что ты можешь такое. Прямо как в тот раз, когда ты убил моего старшего брата два года назад, – провозгласив эти слова, парень подал двоим своим спутникам сигнал одними пальцами.       Один из них вытащил из кармана нож и быстрым ударом вонзил его Пианисту в бок, пониже рёбер. Юноша громко вскрикнул от боли, когда его лицо скривилось; он вскинул голову вверх, стискивая зубы.       Шансов на то, чтобы вырваться или оказать сопротивление решительно не было: двое крепко держали его за руки, прижимая к земле; яд продолжал действие, ослабляя конечности; а начавшееся из свежей раны кровотечение только усугубляло ситуацию.       Мужчина в очках грубым движением схватил Пианиста за подбородок своей рукой, сжимая пальцы до белых следов на коже.       – Ты отвратителен, Пианист, – прошептал он, глядя юноше прямо в глаза. – Ты даже не запоминаешь лица тех, кого однажды лишил жизни. Но хуже всего, твои безжалостные глаза. Эти холодные, жестокие глаза, из-за которых на тебя противно смотреть. Бесчувственные, как у монстра, а не человека; как у простого животного, не имеющего эмоций. И как ты только в зеркало по утрам смотришься? Будь я тобой, эти глаза сам себе уже давно бы выковырял. Впрочем, я и сейчас могу тебе с этим помочь, – улыбки уже не было на лице человека, когда он это говорил. Выражение в его взгляде было зловещим, словно переполнялось ненавистью.       – Убери руки, – выплюнул Пианист, дёрнувшись и вырываясь из хватки парня.       В ответ, на лице того лишь скользнула слабая тень ухмылки. Он медленно поднялся на ноги и, сделав пару шагов назад, продолжил говорить:       – Я расскажу тебе кое-что, пока ты истекаешь кровью. Чтобы занять время. В моей жизни ранее был лишь один человек, который бесил меня больше, чем ты бесишь меня сейчас. Это мой брат. Он был жутким кретином. Просто тупоголовым качком, думавшим только о себе. Даже на меня ему было плевать: если только побои не считать за проявленный знак внимания. Но… знаешь, что? Кроме него у меня больше никого не было, – человек на секунду остановился, поправив очки; его стёкла блеснули слепящей белой вспышкой. – А потом, ты его убил. Погоди-погоди. Я уже знаю, какие вопросы возникнут у тебя в голове следом. Дослушай сперва, я всё объясню. – Парень перескакивал со зловещей на весёлую интонацию, и наоборот: делая свою речь почти что сюрреалистичной. – Хочешь знать, как я понял, что это был ты? Всё просто. Я провёл расследование. Из-за бывшей связи отца с Портовой мафией для меня не было сложной задачей также вступить в её ряды в качестве посредника при сделках. Я использовал свою позицию для того, чтобы наблюдать. Тонкие следы на шее брата, якобы от того, что он сам себя задушил струной от рояля. И затем… внезапно объявившийся в организации новичок, который стал использовать для убийства устройства, наматывающие фортепианные струны. Да ещё и этот новичок, оказывается, учился с братом на одном музыкальном курсе и, видимо, был с ним не в ладах, как и многие. Серьёзно, что ли…? Да последнему идиоту и то было бы понятно, кто за всем стоит. Прикрыли тебя так себе, скажу я тебе, Пианист. Но я понимаю, что всем было плевать: главное, что у полиции подозрений не возникло, и дело с концом. В организации всем было плевать, кого ты там убил. Всем, кроме меня. Видишь ли, у моего братца больше родственников не осталось. А это значит, что миссию по свершению мести должен взять на себя я. Это для меня такая честь. Даже немного неловко, – человек в очках фальшиво приложил руку к сердцу, делая вид, что он якобы растроган.       – Ты меня этой историей… сейчас удивить пытался? – выдавил из себя Пианист, превозмогая боль и пытаясь сохранять свой голос твёрдым и ровным, хоть и безуспешно.       – Что ты имеешь ввиду?       – Думаешь… я не замечал твои пристальные взгляды у себя за спиной? – говорить с каждым словом становилось всё тяжелее, но он продолжал. – Ох, прости… Если это ты пытался скрываться… так очевидно пялясь на меня… то у тебя ничего не вышло… У тебя… всё на лице написано. Да последнему идиоту… и то было бы понятно… что ты крыса, – пересиливая себя, Пианист поднял взгляд на оппонента и вызывающе ухмыльнулся: его зубы окрасились в красный от крови.       Парень в очках изогнул губы, скривив их от злости. Однако, он не позволял себе потерять самообладание. Вместо этого, он лишь кивнул подбородком, подавая сигнал одному из своих приспешников. Тот с размаху ударил Пианиста по лицу, резко склонив его голову набок. На свежевыпавший снег под ногами упали алые капли.       – Что ж, если ты меня в чём-то подозревал, тогда с твоей стороны было ещё глупее не попытаться что-либо предпринять, – тем временем, посредник из мафии продолжал. – Ты прав, я наблюдал за тобой очень долго: с самого твоего вступления в организацию. И я мог бы попробовать прикончить тебя в любой момент. Но я решил, что так будет неинтересно. Если уж я чему и научился у своего никчёмного старшего братца, так это развлекаться, наблюдая за тем, как страдают другие. Потому, это я и делал: тихо радовался в сторонке, глядя, как ты сам себя уничтожаешь. Видя твои жалкие потуги в первые дни пребывания в мафии, я уж было подумал, что ты загнёшься без чьей-либо помощи, и мне даже не придётся ничего делать. Однако потом, ты каким-то образом начал вставать на ноги. Это меня разозлило. Ты вдруг начал заводить себе друзей, с семьёй даже пытаешься наладить отношения… Так не пойдёт.       Услышав последние фразы, Пианист застыл. Выражение его лица резко переменилось, а кожа стала белее падавшего вокруг снега.       – Что…? – одними губами прошептал он. Его округлившиеся глаза замерли, будто стеклянные.       В этот момент, парень в очках взял в руку свой мобильный телефон и ответил на входящий звонок.       – Да. Как раз вовремя, я уже заканчиваю. Да, веди её сюда. Прямо сейчас. Я посвечу экраном, чтобы ты меня увидел, – погода вокруг жуткая, – без каких-либо эмоций произнёс человек, смотря на летающие вокруг густой завесой хлопья.       Он потыкал пальцами по экрану своего телефона, и тот залился ярким свечением. Подняв руку повыше и направив экран вперёд, он постоял так немного, пока не показалась приближающаяся тёмная фигура. Пианист затаил дыхание, наблюдая, как фигура подходит ещё ближе, теперь уже демонстрируя, что она не одна: это были два силуэта, и один тащил другого рядом с собой. Белая и тёмная фигура предстали перед ним: ещё один помощник человека в очках одной рукой удерживал светловолосую девушку, придавив ей шею своим сгибом локтя, а другой рукой пригрозил ей ножом, явно намекая, что даже не стоит пытаться оказывать сопротивление. Впрочем, как-либо противиться у девушки сил уже почти и не оставалось: она была одета в лёгкое белое платье, словно её так и вытащили прямо из дома, и совершенно продрогла на зимнем холоде, да ещё и в мокрый снегопад; почти все открытые участки её кожи покрывали хоть и не глубокие, но обильно кровоточащие полосы, оставленные ножом; и, ко всему прочему, та неустойчивость, с которой она держалась на ногах, подсказывала о том, что ей также могли ввести яд, чтобы частично обездвижить.       Этой девушкой в заложниках являлась сестра Пианиста.       – Ты… Ты… тварь! – прохрипел юноша, подрываясь на месте даже несмотря на всю боль и онемение в конечностях.       Парень в очках тут же выставил руку вперёд, и вслед за этим знаком один из удерживавших Пианиста мужчин схватился за рукоять ножа, воткнутого тому в бок, и резко повернул её по часовой стрелке. Парень вновь взвыл от боли, чувствуя, как его внутренние ткани с треском разрываются, причиняя адские мучения. Он согнулся пополам, всё ещё крепко удерживаемый, и стал откашливать на землю ещё больше тёмной крови.       – Братец! – с надрывом выкрикнула девушка, также попытавшись вырваться. Её хрупкое, ослабевшее тело колыхнулось в крепких руках державшего её мужчины, словно она была какой-то тряпичной куклой.       – Не нужно так нервничать, а не-то свой голос надорвёшь, – спокойно протянул парень в очках, подходя ближе и забирая из руки своего помощника нож. Он угрожающе приблизил остриё к лицу девушки.       – Не смей к ней даже прикасаться! Я убью тебя! – с яростью взревел Пианист, отплёвывая кровь. – Ты слышишь, подонок?! Я тебя прикончу!       Двое удерживавших его парней сделали всё возможное, чтобы тот перестал дёргаться и по случайности не вырвался: один ударил юношу с локтя по голове, а другой резко вырвал нож из его раны. Окружающий пейзаж сотрясся перед взором Пианиста, будто оглушительный раскат грома, а из его бока начала струиться пульсирующая кровь, пропитывая ткань рубашки еле теплящейся жидкостью.       – Что ж вы все такие шумные…? Хорошо вам, наверное, когда в жизни ещё есть, за кого переживать…? – раздражённо затараторил посредник из мафии. Его рука с зажатым в ней ножом нервно дрогнула. – Хочешь тоже почувствовать, каково это? Давай же, не бойся. Если ты так волнуешься за братика, то раздели с ним его боль!       С этими словами, парень двумя быстрыми ударами пырнул девушку сначала в плечо, а затем в бедро; на его лице проступила смесь гнева и нетерпения, у висков показались вздувшиеся вены. От ударов сестра Пианиста пронзительно вскрикнула ровно два раза, после чего она вдруг затихла, и её тело перестало двигаться. Похоже, от болевого шока, смешанного с испугом, девушка потеряла сознание.       Пианист как мог пытался писать сценарий своей жизни, словно сочиняя музыку на нотных листах. Бережно выводил каждую ноту, спасал ситуацию даже при самых коварных сюжетных поворотах. Но прямо сейчас… всё ощущалось так, словно эти записи, которыми он так долго дорожил, просто порвали на кусочки и сожгли, напоследок втоптав пепел в грязь.       – Прекрати… сволочь…! – он процедил сквозь зубы, хоть и знал, что на эти слова никто не отреагирует.       – Ну вот, теперь неинтересно. Придётся думать, как привести её в чувство, а то ведь всё веселье пропустит, – человек в очках пожаловался, внезапно вернув своему лицу прежнее выражение и снова заговорив будничным голосом.       Тем временем, пронаблюдав всю картину, Пианист скорчился у земли, впервые в жизни чувствуя, как его полностью ослепила ярость.       Перед глазами всё побелело, а звуки на миг стали далёкими: как будто его с головой окунули в молоко. Вокруг навязчиво капал крупный дождь и мокрый снег, но юноша этого не чувствовал. Он совсем не ощущал холода вокруг – напротив, ему было даже жарко. Это кипело от той самой ярости всё его тело, будто изнутри наполненное бурлящей лавой. Падающие на открытые участки его раскалённой кожи снежные хлопья причиняли лишь лёгкие покалывания, как будто в него вонзались десятки тончайших иголок.       Ненависть готова была растопить его плоть изнутри, а рвавшийся изнутри крик норовил разорвать в клочья собственные лёгкие.       «Убью, убью, убью», – это всё, о чём он мог думать в тот момент.       – Ладно, парни, вы тут заканчивайте, а мы пока пойдём вперёд. Догоняйте позже. Только не убивайте его пока, я хочу, чтобы он увидел результат, – заговорил парень в очках свои весёлым голосом, словно перечислял обычный список планов на день. – И не спешите позволять ему следовать за нами слишком скоро. Пусть какое-то время теряется в догадках, что я собираюсь делать с его сестрёнкой. Я уверен, его собственное воображение сможет нарисовать картины куда более чудовищные, нежели я когда-нибудь смогу воплотить в реальность.       Мрачно улыбнувшись напоследок, человек в очках стал удаляться, уводя за собой одного из помощников, тащившего за собой лишившуюся сознания девушку.       Пианист приподнял голову, метнув вслед удаляющихся фигур пылающий адским огнём взгляд, готовый метать в них заряды. Один из державших его мужчин снова взялся за нож, который ещё совсем недавно разрывал изнутри мышцы юноши, и молча стал приближать его к подбородку того, будто прицениваясь, куда бы лучше ударить жертву; в то время как второй парень продолжал удерживать пленника со скрученными за спиной руками.       Пианист мысленно сделал вдох, искоса наблюдая за лезвием ножа, подносимым к его лицу. Последующим выдохом, он словно дал себе волю. Словно на короткий миг отпустил своего монстра с цепи.       Вложив в следующую пару движений все свои остававшиеся силы, юноша подался вперёд и зубами вцепился в запястье человека, маячившего с ножом у его подбородка. Когда тот от неожиданности издал болезненный возглас и на секунду разжал руку, Пианист мгновенно успел перехватить рукоять ножа своим ртом и, тут же извернувшись головой, вонзил лезвие мужчине в шею. Совершенно не ожидая такого поворота событий, державший руки юноши позади второй человек ослабил хватку – хоть и на долю секунды – но Пианисту хватило этого момента, чтобы высвободить свои запястья, и, перехватив нож уже свободной рукой, он также воткнул его в горло мужчины.       Приложив непосильное для его ослабленного тела количество сил в ходе этой атаки, Пианист не удержался на подкосившихся ногах и, потеряв равновесие, плюхнулся на отсыревшую землю. Перед глазами по-прежнему плясали искры, а из раны продолжала хлестать кровь, задурманивая сознание. Однако, приливший в организме адреналин и всё ещё кипящая в сердце ярость подсказывали парню, что останавливаться нельзя.       Не мешкая, он практически на четвереньках проковылял вперёд, обнаружив позади двух трупов свой скомканный плащ. Поломанные устройства для намотки в данный момент починить не представлялось возможным, однако же, во внутреннем кармане брошенной одежды Пианист обнаружил свою запасную, чуть упрощённую и уменьшенную намоточную машинку. Закрепив её на руке, он с усилием развернулся и посмотрел в темнеющую даль, куда чуть ранее удалились фигуры.       Всё его нутро пробрала смесь ужасающих ощущений, от которых тут же захотелось свернуться калачиком.       Кровь, холод, боль.       Ослепительно-белый и тёмно-алый слились воедино, с силой ударив по глазам и заставив зажмуриться.       Сердце в истерике колотило о грудную клетку, сбивчивое дыхание рвало лёгкие.       Помутневший разум и затуманенное зрение позволили смутно различить еле видневшиеся следы. Мокрые следы, уходящие вдаль. Окроплённые красными каплями.       Вымученно скорчившись, Пианист упёрся руками о землю и заставил себя встать на неистово дрожащих ногах. Кое-как удержав центр тяжести, он медленно распрямился и, ухватившись рукой за кровоточащий бок, поплёлся, шатаясь на ходу, по следам из отпечатков ног.       Бьющие в лицо осадки мешали и без того невидящим глазам, сбивая с толку. Ему казалось, что это небольшое расстояние он преодолевал вечность.       Всё это время, пока шёл, Пианист думал лишь о том, как он подарит своим жертвам наиболее мучительную из возможных смерть. Он думал о том, что заставит их страдать и умолять о пощаде, медленно отрубая от них по маленькому кусочку, за то, что те посмели покуситься на святое для него. Пианисту хотелось раздавить тех двоих людей, что издевались над его сестрой. Растоптать, измельчить, порезать и разорвать их в клочья. Голыми руками повыдавливать их глаза, поотрубать конечности и поотрезать языки.       Он брёл вперёд, воображая себе кровавую расправу, натянув на своё закаменевшее лицо самое жестокое и беспощадное выражение из возможных.       Брёл вперёд, воображая, что ради возмездия готов позволить себе перестать быть человеком на какое-то время.       Однако…       Вот, впереди показались силуэты двух тёмных фигур, поодаль от которых на снегу лежала ещё одна белая. И Пианист остановился.       Измождённое выражение его лица дрогнуло, и в остекляневших глазах промелькнул живой огонёк. Безвольно сжав кулаки, он в сердцах чертыхнулся. И затем, отдав последние капли своих сил, он рванул вперёд, пока фигуры ещё не успели заметить его приближение в этом белоснежном буране, и взмахнул запястьем, отправляя искрящиеся нити в полёт. Один раз, и ещё. Двое не успели ничего произнести, они даже не успели удивиться, или же испугаться. Две головы легко и беззвучно соскользнули с туловищ, ровно срезанные у основания шеи, и попадали на землю.       Две безмолвные смерти, не подарившие жертвам мучений.       Поперхнувшись собственным сбивчивым дыханием, Пианист качнулся вперёд, повалившись на снег и взахлёб закашлявшись. Безуспешно пытаясь сфокусировать своё затянутое пеленой зрение, он приподнял дрожащую ладонь, смутно различив растекавшуюся по ней кровавую лужу.       Времени оставалось ничтожно мало. Он отчётливее некуда чувствовал, что сам вскоре потеряет сознание.       Более не в силах подняться на ноги и продолжить идти, Пианист стал ползти вперёд, едва различая ослабевшими глазами хоть что-то посреди темноты и метели. Его бросало то в жар, то в холод, а каждый вдох причинял режущую боль. Продолжая медленно и с трудом продвигаться, юноша кое-как добрался до всё ещё бессознательного тела сестры, попутно уже безуспешно прижимая к своей ране руку и стараясь не смотреть на то, сколько крови он оставляет позади себя.       Выпуская изо рта клубящийся молочно-белый пар, Пианист дрожащими руками приподнял тело сестры от земли и прижал её к себе. Девушка была холодной, как сам лёд, и выскальзывала из хватки из-за обильного количества всё ещё сочившейся из многочисленных ранений крови.       – Держись, сестрёнка… Не покидай меня… – севшим голосом, он прошептал это скорее сам себе, наклоняясь к голове девушки и мягко целуя её в лоб обледеневшими губами. – Я вытащу… нас отсюда…       «Я постараюсь вытащить нас», – так сказать было бы точнее, однако делать этого он не стал. Ведь Пианист прекрасно понимал, что в столь безнадёжной ситуации и в своём нынешнем положении добраться хоть до какого-то места, где можно будет попросить помощи, у него не выйдет. Мобильного телефона у него при себе также не было – по всей вероятности, его отобрали ещё в машине, когда он потерял сознание, и выбросили неизвестно где.       И всё же, даже если не было шансов. Даже если он чувствовал, что это приближение конца. Он всё равно приложит все усилия, какие только можно; даже если в итоге ничего не выйдет, он всё равно попытается.       Поэтому, юноша, уже не обращая внимания на свою собственную рану в боку, попытался ползти дальше с сестрой наперевес. Он не видел вокруг решительно ничего и даже не представлял в каком направлении продвигается. Всё, что он ощущал, так это медленно затухающее сознание и ту тяжесть, с которой разлеплялись его веки.       Казалось, прошла вечность, пока он полз среди заметённой белым порошком черноты, хотя на самом деле не прошло и двадцати минут. Издав разорвавший тишину болезненный вскрик, парень рухнул лицом в снег. Его конечности окончательно занемели и, казалось, он больше никогда не сможет пошевелить ни единым мускулом; глаза видели мир как размазанную в нечто максимально абстрактное палитру; холод и боль раздирали тело столь сильно, что оставалось лишь жалеть о собственном существовании в этом мире.       Кое-как пошевелившись, Пианист притянул тело сестры к себе и лишь сильнее её обнял. В тот момент, он уже мог думать лишь об их общей смерти. Ему оставалось лишь гадать, был ли тот огонёк, что он мог различить вдалеке, тем, что все видят в свои последние моменты? Был ли этот огонёк тем, что провожал в последний путь?       Этот огонёк вдалеке – он постепенно приближался, и иногда чуть метался в стороны, словно бы маня. Он выглядел таким ярким и заманчивым, как крошечное солнце, внезапно объявившееся среди ледяной ночи. Юноша уже воображал, каким тёплым будет ощущаться этот огонёк, когда он наконец сможет к нему прикоснуться.       И тогда…       Уже готовый провалиться в сон, Пианист смутно различил то, что показалось ему лишь слуховой галлюцинацией.       Он различил приближающиеся крики, исходящие от огонька.       – Ребята, я его вижу! Быстрее, сюда!       Всё было просто.       Кричавшим оказался Альбатрос, а огоньком – фонарик в его руке.       – Пианист! Ты как?! – подскочивший следом за товарищем Липпман бросился к юноше, глядя ему в лицо.       – Отойдите! – скомандовал тут же объявившийся Док. Он припал на колени и раскрыл свой чемодан-аптечку, разглядывая раны обоих пострадавших в свете фонаря.       – Вы… Как… вы… нашли меня…? – Пианист выдавил из себя слова, не в силах сфокусировать взгляд ни на ком конкретно; его язык не ворочался.       – Мы все прислушались к твоему мнению насчёт того подозрительного парня в очках, с которым ты отправился на встречу, поэтому не могли так просто отпустить тебя одного. Я прикрепил на тебя жучок, и по нему мы отслеживали твоё местоположение. И когда увидели, что вы сбились с курса предполагаемого маршрута, то сразу же отправились в путь следом, – объяснил Липпман.       – Прости, пожалуйста! Я ехал так быстро, как только мог, – воскликнул Альбатрос с раскаянием в голосе. – Мы бы успели куда раньше, если бы не эта жуткая погода. В такую метель на дорогах дальше своего носа ничего не видно! Мы по пути несколько раз чуть в аварию не попали.       – Ребят… – Пианист ошарашенно ахнул, выдыхая пар. Его глаза округлились как два огромных блюдца, когда он взглянул на лица друзей.       Тут, из темноты возник Ледяной и, подбегая к остальным, произнёс:       – Я проверил, за нами не видно никаких хвостов. Впрочем, с такой видимостью наверняка ничего обещать не могу. Как у вас тут?       – Попробую пока подогнать машину как можно ближе к нам. Я мигом! – сорвавшись с места, теперь уже Альбатрос исчез в снежной ночи.       – Я наложил повязки и жгуты, но надолго их не хватит, – негромко проговорил Док.       – Что… с ней будет…? – выдохнул Пианист, спрашивая врача о сестре.       – Последствия обморожения ещё проявят себя. Но сейчас важнее остановить кровь. Всё будет в порядке, если поспешим. Нужно как можно скорее добраться до штаб-квартиры, чтобы я мог полноценно заняться лечением, – сказал Док, переводя взгляд на Пианиста, и, чуть смягчив голос, добавил: – Только сперва позволь мне и твоей раной заняться. Я уже едва могу различить твоё бледное лицо на фоне этого белого снега и не хочу, чтобы ты отключился прямо сейчас: ты ещё должен увидеть, как я спасаю жизнь твоей сестры. Не дёргайся, пожалуйста, – приговаривал юноша, уже вовсю начиная ловко управляться с бинтами и дезинфицирующим средством.       – Позволь, я помогу, – сказал Ледяной, бережно подхватывая на руки сестру Пианиста. – Кажется, транспорт уже наготове.       Вслед за его словами послышался крик Альбатроса, а вскоре показался и он сам:       – Я подъехал, насколько смог. Давайте, тут пара-тройка метров! – стараясь отдышаться, он взволнованно прибавил: – Только бы нас никто не преследовал…       – Не волнуйся. Пусть только попробуют показаться, и я им головы снесу: даже машину замедлять не придётся, – грозным голосом заявил Ледяной, кивая на прикреплённую к его поясу винтовку.       – А я с радостью тебе помогу, в случае чего. В четыре руки удобнее будет, – прорычал Липпман, на мгновенье вытащив из-за своего плаща два пистолета-пулемёта и встряхнув ими. На лице юноши отразилось выражение крайней злости, какое у него редко бывало.       – Спасибо… Вам всем… – слабым голосом пробубнил Пианист, пока Липпман подхватил его под одну руку, помогая встать на не держащие тело ноги.       – Потом благодарить будешь. Для начала нужно выбраться отсюда, – всё ещё мрачновато произнёс тот. – Альбатрос!       – Держу-держу, – сказал юноша, подставляя товарищу плечо с другой стороны и подхватывая того под вторую руку. После чего, он подбадривающе добавил: – Впрочем, ты можешь и вообще нас не благодарить, Пианист. Мы ведь команда! И такие вещи, как спасение друг друга из самого пекла, должны быть для нас совершенно естественными, да?       – И то верно, – уже помягче проговорил Липпман, покачав головой.       Всё это время, выражение лица Пианиста оставалось неясным: на нём была некая бурная смесь из шока, радости, облегчения, неверия, благодарности и восхищения.       – Давайте, осталось не так много, и мы у цели. Метель понемногу стихает, это наш шанс. Всё должно получиться.       – Смотрите под ноги, чтобы никто не споткнулся в такой темноте.       – Док, не отставай!       Тем временем, уносящий остаточные хлопья снега ветер разгонял страхи и надежды пятерых молодых людей.       Ноябрь; За 2 года до Кромешной Темноты       17:21; Набережная       Погода в Йокогаме менялась. Снега и неизбежное приближение зимы ненадолго отступили, позволив городским жителям поймать за хвост последние погожие осенние деньки. Солнце перестало вечно прятаться за тучами и, хотя воздух и оставался довольно прохладным, согревало улицы и проходящих по ним людей.       Однако, в свою очередь, душевное состояние Пианиста с того самого злополучного дня не особо-то и менялось – у него на сердце по-прежнему было тяжело. Он столько сделал для того, чтобы попытаться наладить отношения с семьёй после всех ошибок, совершённых им самим в прошлом, – и всё лишь для того, чтобы теперь вновь оказаться в таком положении, когда он боялся показаться им на глаза. Даже если родные не злились на него и ни в чём не винили – он сам мог делать это лучше, чем кто-либо другой. В самобичевании юноша всегда был хорош.       Разумеется, в случившемся был виноват лишь он сам и никто другой – иной точки зрения Пианист просто не принимал. Его сестра была серьёзной девушкой, прилежно учившейся и собиравшейся пойти по стопам матери, в дальнейшем заполучив работу в государственных органах и занявшись политикой. И вот, теперь всё будущее девушки могло оказаться под угрозой, поскольку впереди её ждали длительные курсы психологического лечения: и то, которое вряд ли поможет когда-либо полностью восстановиться после пережитого. Помимо прочего, с ней теперь до конца дней останется моральная травма, а также несколько едва заметных отметин на коже от самых глубоких порезов, которые, тем не менее, придётся прятать под одеждой. Если бы не Пианист с его былой юношеской жестокостью и связями с мафией, то с ней бы никогда ничего подобного не произошло.       Молодой человек сидел на голом песочном пляже, сбросив с себя обувь и плащ. Взгляд его был устремлён вдаль; он старался ни о чём не думать и очистить голову, хоть и получалось с трудом. Прямо перед ним на фоне морских волн простирался насыщенный красками оранжевый закат, словно бы кто-то пролил на небо гигантский стакан апельсинового сока.       – Ну, вот и он.       – Что это он там делает? Закатами любуется?       Тем временем, Липпман и Альбатрос остановились неподалёку у линии набережной и стали вглядываться вдаль, на силуэт друга. Не обнаружив Пианиста в штаб-квартире и не сумев дозвониться до него по мобильному, молодые люди решили проверить ближайшие окрестности в поисках товарища, пройдясь по местам, в которые он потенциально мог бы пойти. Поскольку Ледяной и Док всё ещё были заняты по работе, отправиться пришлось лишь двоим другим.       – Подойдём?       Переглянувшись, юноши слегка кивнули друг другу и, сойдя на песок, направились ближе к кромке воды.       Подойдя прямо к товарищу, двое ничего не сказали и просто молча уселись рядом по обе стороны от него. Пианист, в свою очередь, также ничего не сказал, и не взглянул на товарищей – он распознал их присутствие ещё издалека и без всяческих слов и взглядов. Он не то что не удивился и не вздрогнул от внезапно подошедших – он даже не шелохнулся и не сдвинулся ни на дюйм. Члены команды Флагов – это были единственные, кого юноша так легко подпускал к себе и кого безошибочно распознавал даже по одним только шагам.       – Тебе грустно, Пианист? – тихонько спросил Липпман под боком. – Знаешь… даже издалека ты выглядел как самый несчастный человек на свете.       – Я думаю, каждый человек по-своему несчастен. И всем нам порой бывает грустно, – Пианист произнёс, продолжая глядеть вперёд с горьковатой улыбкой. – В этом ведь нет ничего такого, да?       Альбатрос и Липпман, не сговариваясь, медленно опустили головы на плечи товарища – каждый со своей стороны – и на секунду прикрыли глаза.       – Но, видите ли… Что бы там ни творилось у меня внутри, вас это не должно касаться, – Пианист продолжил, понизив голос. – Никогда, даже на долю секунды не смейте думать, что из-за этого я от всего откажусь. Не для того я создавал Флагов, чтобы позволить какой-то мелочи всё порушить.       Молодой человек чуть развёл руки в стороны, повернув их ладонями вверх. Альбатрос и Липпман накрыли его ладони своими, и все трое сжали руки.       – Вы ведь помните, что я сказал на нашем первом собрании? – спросил Пианист.       И все трое разом произнесли:       – «Мы станем величайшей командой, какую только видал этот мир».       – Да… точно, – теперь уже низкий голос Пианиста почти шипел. Он с шумом втянул воздух и на мгновенье сжал руки так сильно, что его собственные костяшки побелели. И затем, добавил: – Я никогда вас не брошу, поняли?       Двое лишь молча кивнули в ответ, не поднимая своих голов от его плеч.       Они просидели так ещё какое-то время, безмолвно слушая шелест волн и глядя на оранжевое небо. После чего, Пианист не спеша встал и прошагал недалеко за кромку воды: туда, где песок был уже мокрым от приливов. Тут же нахлынувшая пенистая волна облизала солью его босые ноги; холод воды обжигал, однако на своём лице юноша не подал никакого виду.       Двое товарищей также медленно подошли к своему другу.       – О чём ты думал? – негромко спросил Липпман.       Помолчав пару секунд, Пианист устремил свой взгляд вдаль, к линии горизонта. В его ясных, блестящих глазах отразилось пламя заходящего солнца. Он заговорил, почти мечтательно:       – Я думал о том, что было бы, окажись всё по-другому… Если бы мы встретились в каком-нибудь ином месте. В иное время, при иных обстоятельствах. Что бы тогда со всеми нами было? Я смотрю на этот горизонт, и у меня просто дух захватывает. От того, какой же он огромный… У него словно совсем нет границ. И глядя на него, я понимаю, что каждый из нас мог бы пойти в его направлении куда угодно, мог бы попытать счастья где-то ещё. Мы могли бы проверить, существует ли где-то там ещё жизнь без крови, смерти и вечных погонь. Но вместо этого, мы навеки заперты здесь, словно в клетке. … Впрочем, это всё лишь меланхолия одного маленького человека, который совсем ничего не решает. Так что… не имеет значения.       Липпман слушал мысли друга, затаив дыхание, с некой завороженностью, и вот уже было приоткрыл рот, собираясь что-то ответить, но тут, за спиной Пианиста он увидел нечто ужасающее и в тот же миг забыл подготовленные фразы…       – Ст… – только и успел вымолвить Липпман, округлив глаза и беспомощно протянув руку вперёд.       «Стой!» – хотел было воскликнуть юноша, однако не сумел он вымолвить даже одно это несчастное слово, как Альбатрос, с коварной ухмылкой на лице, наклонился за спиной Пианиста и, зачерпнув ладонями морскую воду, окатил того мелкими брызгами с ног до головы.       – Вернись с небес на землю, Пианист! Ты ведь сейчас здесь, с нами, а больше ничего и не нужно, так ведь? – весело воскликнул парень, и затем злорадно рассмеялся.       В итоге, рука Липпмана, которая всё равно никак не успела бы прийти на помощь, резко опустилась на его лицо, изображая фейспалм.       А сам Пианист, которого застали врасплох, тем временем, оглянулся на Альбатроса, сперва ошарашенно. Но затем, он тряхнул головой и стремительно закатал свои расклешённые брюки кверху. Его глаза сверкнули озорством (что довольно редко влекло за собой что-нибудь хорошее).       – Ну всё, держись теперь! Пощады можешь даже не ждать, – заявив это, Пианист погнался за всё ещё хохочущим блондином, на ходу зачёрпывая руками воду.       – Блин, ну как дети малые, честное слово… – протянул Липпман, качая головой и смотря на развернувшийся перед ним беспредел.       Впрочем, эта несуразная картина перед глазами странным образом дарила ему чувство умиротворения, и потому юноша улыбнулся вполне довольной улыбкой, прищурив глаза.       Однако тут… опасность объявилась как гром среди ясного неба. Стоило только Липпману расслабиться и потерять бдительность, как ни с того ни с сего ему прямо в лицо прилетела обильная порция ледяных брызг, окатив следом и одежду.       – Холодно! – почти взвизгнул светловолосый, распахнув глаза и содрогнувшись всем телом.       Вытерев лицо рукой, он стрельнул опасным взглядом в сторону издевательских смешков Альбатроса и недовольно провозгласил:       – Ты что творишь? Хоть представляешь, сколько стоит этот костюм?       Однако, реакция Липпмана того, похоже, лишь раззадорила, и он нагло выпалил, не прекращая широко ухмыляться:       – Я не сомневаюсь, что твой костюм стоит больше, чем вся моя жизнь. Но ведь от этого только веселее!       Отбросив весь свой образ интеллигента, молодой актёр сорвался с места и зашлёпал ногами по влажному песку, попутно наклоняясь, чтобы зачерпнуть воду для ответной атаки. Над головой раздались пронзительные крики чаек – словно даже они не могли сдержать издевательского смеха при виде столь причудливой картины.       – Эй, Альбатрос, ты слышишь, как радостно кричат чайки? Не потому ли они ликуют, что сумели стащить и унести с собой последние остатки твоих извилин?       – Ой-ой. А куда это делась ваша напускная вежливость, господин актёр? Показали своё истинное лицо?       – Веселись, пока можешь, пташка. Нас с Липпманом двое, а ты один. Готовься вытаскивать водоросли у себя из-за шиворота!       Солнце продолжало не торопясь садиться, освещая медным золотом любопытную картину: трое взрослых молодых людей бегали босиком по пляжу и брызгались друг в друга водой, словно бы вернувшись на лет 10-15 назад во времени. Звонкий смех, возгласы и звуки беспощадно обливающих кого-то капель заполнили тишину.       Тем не менее, даже этот, на первый взгляд незначительный, момент останется в памяти каждого, кто в нём поучаствовал, став впоследствии ценным воспоминанием. Став тем самым неуловимым мгновеньем, которое испарится, стоит лишь моргнуть. И вспоминая о котором, невольно задумаешься: происходило ли всё во сне, или же наяву.