Питомец

ᛟᚱᛟᛚᛖ Иволга -… и говорит отец своим сыновьям, что, мол, кто дракона поймает или убьёт, тому он и отдаст корону, мантию и что там ещё у королей бывает, — пыхтела я, пытаясь подсунуть под огромный ствол кривую палку. Мужчина зарычал почти по-зверинному, когда палка в третий раз соскользнула, а ствол дёрнулся, придавливая его ногу ещё сильнее. Сучок, что вошел в середину его бедра с треском и хлюпаньем снова вышел с другой стороны и, кажется, вошел в землю. — Прости, прости, — испуганно залепетела я, чувствуя, как в животе всё холодеет. Даже представить нельзя, как ему, должно быть, больно. — Я подкопаю поглубже, — пообещала я, зарываясь ногтями в землю под поленом, чтобы поглубже засунуть палку. Хорошо, что сейчас лето и ночи теплые, иначе пришлось бы туго. — Ну так вот, пошел первый брат на кукурузное поле и спрятался среди стеблей, в ожидании, когда прилетит дракон. А дракон был не простой, а огнедышащий… Легенду я рассказывала скорее себе, чем пострадавшему мужчине, чтобы не так сильно боятся. Я подсунула палку и легла на неё всем весом, кряхтя от потуг. Мужчина подцепил ствол своими огромными ручищами и с шипением тоже начал поднимать дерево. Через мгновение, показавшееся мне вечностью, я с облегченем опустилась на землю, потирая трясущиеся от напряжения руки. Общими усилиями нам удалось сдвинуть дерево. Ствол перекатился вперед, а мужчина что-то невнятно прокряхтел, видимо, от боли. Я посмотрела на него, пытаясь разглядеть, кто это. Но лица его мне видно не было. Я наткнулась на него уже в сумерках, когда возвращалась с корзиной всяких целебных трав для бабки. Было похоже, что это лесоруб из другой деревни, неудачно сваливший дерево на себя. Пришлось помогать. Я потрясла руки от земли и нащупала свою корзину, как вдруг этот мужчина схватился за мою юбку. Я вскрикнула было, а он одним движением оторвал от подола внушительный кусок. — Эй! Это же моя юбка! — вскричала я, поднимаясь на ноги, испуганная, но ещё больше возмущенная. — Мамка меня убьет! Если тебе надо было перевязать рану, то оторвал бы от своей одежды! Но тут он встал в полный рост, а прятавшаяся всё это время за тучами луна выглянула и осветила его с ног до головы. Крик ужаса застрял в моем горле. Я снова упала на землю, роняя корзину, и начала отползать. На меня смотрели самые злобные глаза, какие я когда-либо видела. Лицо мужчины было бледным, как у покойника, испещеренное глубокими бороздами шрамов и без единого волоска. Голая грудь оказалась намного мощнее и шире человеческой. А из одежды на нем был только пояс с болтающимся между ног человеческим черепом. Но самым ужасным выглядела огромная секира торчащая прямо из обрубка руки. Он оскалился, нагибаясь ко мне и разглядывая так, словно решал, убить меня или оставить в живых. — Ты идти со мной, — пророкотал он наконец, и я в ужасе уставилась на его острые зубы. Он протянул руку и, перехватив меня за талию, легко перебросил через своё плечо, словно тряпку. — Нет! — крикнула я, но получился сдавленный писк. Я попыталась вырваться, но он лишь усилил хватку и захромал в гущу леса, в противоположную сторону от моей деревни. — Мама! — завопила я, срываясь на рыдания. — Папа! Мамочка! Мои вопли тонули в лесной глуши. Мужчина не обращал на меня никакого внимания. Он сбросил меня на землю, когда солнце едва показалось на горизонте. Мы всё ещё находились в лесу, но здесь уже были каменистые насыпи и холмы. И я не знала, как далеко мы от деревни, потому что никогда не забредала дальше болота. Но судя по тому, что мы шли всю ночь, а болото осталось далеко позади, то были мы уже довольно далеко. Моя спина затекла, а из носа уже второй раз текла кровь от постоянного висения вниз головой. — Отпустите меня, — это первое, что я сказала, когда очутилась на земле. — Прошу вас… — Ты идти со мной, — повторил он то, что сказал ранее. — Спать, потом идти снова. — Но я не хочу, — слезы полились у меня из глаз. — Я хочу домой. У меня… у меня есть семья. Они будут меня искать… — Азог говорить, ты делать, — рыкнул он так, что я вздрогнула и начала от него отползать, но он схватил меня за ногу и снова притянул к себе. — Ты спать рядом. — Пожалуйста, прошу, отпусти меня, — начала я умолять его, боясь пошевелиться. — Ты принадлежать Азог, — он облокотился о дерево и закрыл глаза, не выпуская мою ногу из своей хватки. Я заметила, что он перевязал себе рану обрывком моего платья. Кровь, просочившаяся сквозь ткань, была черной. Орк! Это был орк! Паника новой волной накатила на меня. Я в жизни не видела орков. Но знала, что только у них кровь черная, и такая же душа, если она вообще есть. Это была раса чудовищ, безжалостных и кровожадных. Но они жили далеко на севере, в горах! Как он оказался здесь? — Ты меня съешь, да? — вопрос сорвался сам собой. Я даже сама испугалась, что осмелилась озвучить свою догадку. — Если ты хотеть бежать, — не открывая глаз сказал орк, и я зажала рот двумя руками, чтобы он не услышал моих всхлипов. Я следила за тем, как вздымалась и опускалась его грудь, как шевелились под веками глазницы, как раздувались ноздри. Прошла вечность, когда я осмелилась чуть повернуться, чтобы осторожно вытянуть свою ногу из капкана его пальцев, показавшихся мне окаменевшими. — Спать, или я ломать тебе ноги, — рявнул орк так неожиданно, что я дёрнулась в сторону, забыв про его хватку и упала, сильно ударившись лицом о землю. Я оглянулась на орка. Он скалился, не открывая глаз. И тогда я свернулась клубком, стараясь быть как можно дальше от него, и закрыла глаза, молясь всем Валар, чтобы это оказался просто страшный сон. Но это был не сон. *** ᛞᚹᚨᛚᛁᚾ Двалин Дорога заняла больше, нежели планировалось. Глоин уже бурчал под нос новые расчеты и издержки, которые придется учитывать по приезде. Бофур, как обычно, пребывал в приподнятом настроении, напевая какую-то пошлую песенку, подслушанную в людской таверне. Нори скучал, пожевывая тонкую веточку. Остальные гномы устало следовали за телегой, отгоняя назойливых мух. — Вон указатель, — Двалин кивнул на прогнивший столб, хотя и без него прекрасно нашел бы дорогу до деревни, где они обычно закупались зерном, кукурузой и картошкой, а ещё пополняли запас целебных трав и солений на зиму. — Наконец-то, — проворчал Глоин, — а то на три дня, как опаздываем. А это, между прочим, уже не прибыль, а сплошные убытки. Двалин сдержался, чтобы не закатить глаза. Вечно этот Глоин ноет, аж спасу нет. Хоть раз в дозоре бы постоял, но нет, он же торговец, у него, видите ли, голова отдыхать должна, чтобы в расчетах не ошибиться. — Однажды темной ночью, зашел в таврену я. И не было мне мочи, хотел я так вина, что выдул аж три бочки и встать уже не мог. Пришлось катиться прочь мне, как мячик, за порог, — начал новую песню Бофур, а Двалин тяжело вздохнул и пришпорил своего пони, выезжая на проселочную дорогу. До деревни оставалось три часа неспешной езды. — Мистер Глоин! Мистер Двалин! — поприветствовал их дряхлый дед на въезде в деревню, которого Двалин помнил ещё юным, прыщавым пареньком.От былой молодости остались только живые, светлые глаза, которые сейчас смотрели с какой-то тревогой и опаской. — Доброго дня, Михло, — поднял руку Глоин. — Надеюсь, вы уже собрали урожай пшена? — Собрать-то собрали, — покачал седой головой Михло, — да вот день-то недобрый. — А что стряслось? — спросил Нори, спрыгивая с седла и поднимая голову к небу. — Вон как солнышко припекает. — Да у Ингара нашего, пахаря, беда приключилась, — вздохнул дед. — Дочка пропала. Ушла в лес за травами и не вернулась. Уже сутки ищем. — Это Иволга, что ли? — нахмурился Двалин и стеганул пони в сторону дома Ингара. Он знал его давно, а Иволгу так вообще видел ещё пищащим младенцем, пускающим слюни и пузыри. И то, что она пропала, было плохой новостью, дурным знаком. Гномы последовали за ним. Все они не первый раз приезжали в эту деревню, и знали почти всех жителей. Проявлять участие в горе было принято не только у людей. Жена Ингара сидела во дворе и подшивала какие-то тряпки. Двое карапузов копошились на траве, играясь с дровяными щепками. Глаза Милги были опухшими и красными, а руки дрожали, но она продолжала втыкать иголку в ткань и вытягивать, не замечая, что нитка уже давно выпала из ушка, и её работа бессмысленна. — Приветствую, Милга, — Двалин спешился и подошел ближе. — Слышал о твоем горе. Женщина подняла на гнома стеклянные глаза и снова опустила голову, принимаясь за шитьё. Малыши замерли, уставясь испуганными глазами на незнакомцев. — Где твой муж? — прокашлявшись, спросил Глоин. — Мы можем чем-то помочь? — Сэр Глоин? — из дома вышла пожилая женщина. Мать Ингара и бабушка Иволги. Она поспешно вытерла руки о передник и, прихрамывая, спустилась вниз. — Сэр Нори, сэр Двалин? — проговорила она, щурясь и присматриваясь к гномам. — Здравствуй, Ивона, дочь Измала, — проговорил Двалин, заметив, как сильно та постарела с прошлого года. — Где твой сын? — Они с мужчинами ушли в лес ещё утром Иволгу искать, — на глаза старухи навернулись слёзы. — Внученька моя заплутала, видимо. — В какую сторону ушла твоя внучка? — спросил Двалин, решая пойти на поиски. До вечера ещё время есть, а не помочь мужчинам — значит уронить достоинство народа Дурина. — Я послала её за дикой ромашкой и пустоцветом, что растет в подлеске на северной стороне, — старуха махнула рукой, вытирая морщинистой ладонью глаза. — Но, может, она глубже ушла. Может, не было в подлеске ромашки… может… — Не переживай, найдется внучка. Всего-то сутки прошли, — решил поддержать женщину Бофур. — Сердце не на месте, — покачала головой Ивона. — Чую беду большую. — Не наговаривай, — крякнул со своего места Глоин, делая перед собой охранный жест пальцами. — Двалин, я останусь с тремя ребятами, мешки грузить. Мы должны выехать не позже полуночи, если хотим успеть вернуться до конца месяца. Двалин кивнул и передал одному из гномов поводья своего пони. — Нори и Бофур, за мной, — буркнул он и отправился к северной границе деревни, где начинался подлесок, а за ним тянулся бесконечный, непроходимый лес. Когда они проходили по деревенской улице, из-за оград домов выглядывали любопытные мордочки мальчишек и девчонок. Самые смелые выходили на дорогу и разглядывали гномов во все глаза. Знакомые мужчины и женщины поднимали руки в приветствии и возращались к работе. Двалин нехотя вспоминал, что Иволга никогда не высовывала свой нос из хлева, куда убегала сразу же, как приезжали гномы. Ни сладости, ни игрушки, что привозили гномы, не способны были выманить девчушку из укрытия. Отец её, Ингар, всегда смущался по этому поводу, ведь ни собак, ни даже забредающих в деревню волков, девочка не боялась, а вот при виде гномов чуть ли в обморок не падала. Видимо, её пугало оружие и татуировки на лицах некоторых из них. Двалин не был исключением. На его лысине, шее и руках были набиты ритуальные руны. Да и не только на них. Наверное, в глазах девочки он походил на головореза, что было только отчасти неправдой. Ближе к вечеру гномы встретили мужчин, которые обшаривали кусты и норы. Вместе они обыскали ещё один участок леса, а когда стало темнеть, то набрели на поваленный ствол, чернеющий от крови. Люди не заметили его, но Двалин хорошо знал, как выглядит подвысохшая орочья кровь. Он нахмурился, откалупливая сухую корку. Если орк утащил девчонку, то уже поздно предпринимать погоню. Та уже наверняка мертва. — Мне жаль, — сказал он Ингару, хлопая того по плечу. — Впервые вижу, чтобы орки заходили так далеко на юг. Ингар лишь потер ладонью осунувшееся лицо и кивнул. Но Двалин видел, как сильно сжаты у того губы. Видимо, мужчина всеми силами старался не разрыдаться. Было решено отправиться в таверну, чтобы несчастный отец смог забыться в пиве и вине. Так и поступили, а уже в полночь гномы отправились восвояси. На серебро были куплены запасы на зиму, которые следовало привезти до начала дождей, чтобы зерно не отсырело и не попортилось. — Это для сыновей, — перед отъездом Двалин попытался вложить в руку старой Ивоны мешочек с монетами. Вряд ли это послужит утешением для семьи, но иначе гном не знал, как выразить соболезнования. — Жива она, Иволга моя, сердцем чую, — прошептала старуха, отмахиваясь от подношения. — Жива она…