Тысячи закатов

Шло время, и Хуа Чэн с каждым днём начинал чувствовать себя всё лучше и лучше. Когда врачи убедились, что его иммунитет справляется, они позволили ему увидеться с друзьями, постепенно друзьям даже разрешили приносить всякие вкусности Хуа Чэну и кормить ими его. Так время полетело быстрее. Молодой человек занимался учёбой, делал простые спортивные упражнения, много общался с друзьями, словно стараясь наверстать всё упущенное за время госпитализации. Он давно потерял счёт времени и теперь казалось, что вся его жизнь, по крайней мере, последние годы, прошли в этих стенах. Когда, спустя полтора месяца, Хуа Чэна впервые вывели на улицу, он был немного шокирован. Так давно он здесь не был. Так давно не касался травы, не чувствовал, как ветер гуляет по коже, как забирается под одежду. На улице было ещё и заметно холоднее, чем в больнице, а потому Хуа Чэн словно бы попал в другой климатический пояс, не меньше. На растерянность своего пациента Сяо Синчэнь лишь улыбнулся и сказал, что это нормально. В первый раз они погуляли совсем не долго, буквально десяток минут, а после вернулись в палату, чтобы ещё больше не шокировать Хуа Чэна. — Когда ты вернёшься домой, ты тоже будешь растерян, — рассказывал Синчэнь, когда расположился с пациентом в кабинете. Теперь в палату к Хуа Чэну не так часто заглядывали врачи, он сам приходил к ним в кабинеты и это тоже было частью реабилитационного процесса. — Ты привык, что здесь за тобой наблюдают, что здесь безопасно, что здесь контролируют твоё питание и режим дня, но дома тебе придётся делать это самостоятельно. У тебя есть семья, которая о тебе позаботится, но для тебя это всё равно будет странно, потому что это не врачи. Мне ещё предстоит поговорить с твоей семьёй, чтобы объяснить им, что им нечего бояться, но начать я решил с тебя. — Не знаю, будет ли у меня такое. Я просто допрошу диетолога, узнаю, что мне есть нельзя, распечатаю листочек с этим списком и буду есть всё остальное. А насчёт режима дня… я уже давно делаю примерно то же самое, что и дома. Сяо Синчэнь не стал настаивать, но всё равно продолжил готовить Хуа Чэна к выписке и возвращению домой. Молодой человек не был уверен, что это ему нужно, но противиться не стал. Оказалось, Сяо Синчэнь был прав. Ранним декабрьским утром, когда солнце уже проникло лучиками в палату, а ветер через открытое окно принёс с собой сорванный красный лист клёна, к Хуа Чэну пришёл Не Минцзюэ. Доктор позвал его за собой в кабинет и тот, лениво потягиваясь, потому что сегодня лёг спать позже обычного и немного не выспался, пошёл за мужчиной. Тот привёл его к себе, занял за столом своё место, а Хуа Чэну предложил сесть напротив. — Вот и всё, — Не Минцзюэ протянул Хуа Чэну небольшую папку, в которой были все документы, справки, рекомендации, рецепты на лекарства и многое-многое другой. — С этого дня наступает твоя ремиссия, мы не знаем, сколько она продлится, но все твои анализы в полном порядке и есть неплохие надежды, что рак не вернётся, либо вернётся очень нескоро. Приходи на обследования не реже, чем раз в полгода и, если произойдёт рецидив, мы сразу сможем заметить его и снова начать лечение. — Выходит, вероятность рецидива невысока? — спросил Хуа Чэн, медленно перелистывая страницы в папке и скользя взглядом по тексту. Для него не было новостью, что рак может однажды вернуться, Сяо Синчэнь уже давно подготовил его к этому. Онкологические заболевания коварны, изучены они пока не настолько хорошо, чтобы кто-то мог гарантировать исцеление, но ремиссия может стать полной, то есть, рак может не вернуться. В целом, как сказал Сяо Синчэнь, в онкологии не используют термин «выздоровление», потому что нет пока ни одного метода, который смог бы подтвердить, что в организме не осталось ни одной раковой или потенциально раковой клетки. — Да, невысока. Мы провели очень много исследований и попробовали даже экспериментальные методики, разработанные при пекинском институте онкологии, все твои результаты соответствуют здоровому человеку, — Не Минцзюэ заглянул в папку Хуа Чэна, а после перевернул пару страниц вперёд, туда, где располагались какие-то непонятные графики, схемы, картинки и надписи. — Здесь как раз исследования. — Ничего не понятно, — нахмурился Хуа Чэн, пытаясь понять хотя бы, что на этих графиках. Названия были сокращёнными и совершенно неясно, что означают эти аббревиатуры. — О, это само собой, — усмехнулся доктор. — Знаешь, у нас ещё около двух часов до того, как за тобой приедет твоя семья. Если ты собрал с вечера все вещи, я могу рассказать тебе обо всём, что здесь написано. И Не Минцзюэ действительно рассказывал. Он мог рассказать о каждой кривой на графике, о каждой тёмной области на картинке, рассказал даже о том, как связаны между собой эти графики и почему результат именно такой, а не другой. Хуа Чэн понимал не всё, он по-прежнему был слишком далёк от медицины, но он правда старался понять, а ещё он очень ценил, что онколог тратит на него и его глупые вопросы столько времени. Иногда ему звонили, тогда Не Минцзюэ отвлекался от разговора, принимал звонки, быстро отвечал на вопросы и вновь возвращал своё внимание Хуа Чэну, даже не забывая, на каком именно моменте объяснения остановился. Это… было здорово. Уходя, Хуа Чэн чувствовал себя таким значимым и важным, каким ещё не чувствовал никогда. А потом наступил час икс — его выписка. В сопровождении Не Минцзюэ и Вэнь Цин, Хуа Чэн шёл по светлым коридорам больницы, нервно теребя пальцами лямку рюкзака. Многие его вещи ещё раньше забрал Мэй Няньцин, чтобы потом Хуа Чэну не пришлось слишком сильно себя нагружать, поэтому сейчас молодой человек шёл налегке. Но в животе то и дело трепетали испуганно бабочки. И это не было похоже на то приятное волнение, совсем нет. — Беспокоишься? — спросила Вэнь Цин, заметив, как нервно перебирает пальцами Хуа Чэн. — Немного, — вздохнул тот, нажав на кнопку лифта. — Как-то это и правда странно. Я столько времени здесь провёл. — Не волнуйся. Синчэнь наверняка уже говорил, но адаптация человека с семьёй чаще всего проходит довольно быстро. Они будут заботиться о тебе, пока ты сам не сможешь привыкнуть к домашней жизни, поэтому ничего страшного нет, — Вэнь Цин задумчиво постучала пальцем по подбородку, а после кивнула самой себе. — Единственное, довольно трудно привыкнуть к толпе, но в ближайшие месяцы тебе это не грозит. — В ближайшие месяцы мне грозит только большее отвыкание от толпы, — усмехнулся Хуа Чэн. Над дверями лифта прозвучал тихий «дзынь» и они разъехались в стороны, выпуская троицу к стойке регистрации. Здесь Хуа Чэн должен был подписать последние бумаги о выписке и получить их на руки. — Это ты верно подметил, — усмехнулся онколог. Он первым подошёл к стойке и сразу пододвинул к Хуа Чэну листы бумаги и ручку. Тот бегло окинул взглядом, что подписывает и чуть подрагивающей рукой расписался. С этого мгновения он был выписан. Осознание этого, такое яркое и просто удивительное, настолько сильно вдруг навалилось, что Хуа Чэн замер, просто глядя на листочки, на свою подпись. Вот и всё? Теперь он может просто пойти домой? Спустя столько времени наконец вернуться в квартиру, проехать на лифте, не боясь потерять в нём сознание от резко изменившегося давления, встать среди ночи, чтобы съесть что-нибудь, снова рисовать в мастерской… — Хуа Чэн, — на плечо мягко опустилась рука Вэнь Цин, заставляя вынырнуть из мыслей. — Всё позади. Тебя ждут во дворе. — Я иду домой, — словно сам не веря, произнёс Хуа Чэн, аккуратно опуская ручку на стол. — Я собирался покончить с собой, когда узнал о диагнозе, а теперь я иду домой. — Вторичный шок? — беззлобно усмехнулся Не Минцзюэ. Он окинул стойку взглядом и взял небольшой леденчик из конфетницы, а после протянул его Хуа Чэну. — На вот, съешь. Успокоит нервы. Ты можешь посидеть здесь ещё немного, пока не придёшь в себя, мы тебя не торопим. Ещё с полминуты Хуа Чэн выделил себе на то, чтобы успокоиться. Он постепенно восстановил дыхание, разложил мысли по полочкам, успокоил себя тем, что всё хорошо, что так и должно было быть. Всё в порядке. — Я в порядке, — кивнул Хуа Чэн, после чего наконец взял подписанный лист и убрал его в рюкзак. Не давая себе времени на лишние размышления, он решительно зашагал к двери и, открыв её, вышел на залитое солнцем крыльцо клиники. Ветер во дворе гонял сухие красные листочки клёнов, в этот раз и осень, и зима отличались особенным теплом и солнечностью. Совсем не как в тот год, когда Хуа Чэн приехал в Шанхай. Сегодняшний день просто не мог быть плохим. Во дворе Хуа Чэна ждали все самые близкие ему люди. Сюэ Ян и Вэй Усянь, затеявшие какой-то спор, Хэ Сюань, а рядом с ним кутающийся в чёрную кофту Ши Цинсюань, Цзян Чэн, который, хоть и залипал в телефоне, активно с кем-то переписываясь, но всё же первый заметивший вышедших на крыльцо. И, конечно, Се Лянь с Мэй Няньцином, мужчина о чём-то говорил по телефону, а Се Лянь слушал и иногда что-то добавлял. Впрочем, как только Цзян Чэн сказал, что Хуа Чэн вышел, все сразу отвлеклись от своих дел. А дальше было хорошо. Крепкие объятия, искренние поздравления, слова благодарности… Весь остальной мир, не ограниченный этой поляной перед клиникой, перестал существовать, значение имели только эти люди, эти слова, эти касания… Всё наконец точно было позади. С этого дня начинается новая жизнь, в которой не будет места болезни и страхам. Теперь можно снова чувствовать себя счастливым и наслаждаться каждой минутой жизни так, словно не было никаких ужасов последних месяцев. — Му Цин не пришёл? — спросил Хуа Чэн, когда вся компания, попрощавшись с врачами, двинулась к выходу. Ответ на этот вопрос, впрочем, не требовался, ведь стоило только Хуа Чэну зайти на территорию парковки, как он остановился, сталкиваясь взглядом с тёмными, словно сама ночь, глазами Му Цина. Тот стоял рядом с Фэн Синем и, сложив руки на груди, наблюдал за тем, как один за одним, друзья Хуа Чэна выходят на площадку. Он не подходил. Тяжело вздохнув, Хуа Чэн решительно зашагал в их сторону. — Чего вы здесь встали? Ещё бы глубже в тень ушли, чтобы мы без вас уехали, — фыркнул Хуа Чэн. — В нашей машине будет место, так что садитесь туда. — А куда… — начал было Фэн Синь, но Хуа Чэн, закатив глаза, схватил и его, и Му Цина за локти и несильно потянул на себя, а сам зашагал спиной вперёд к машине. — Куда-куда. Домой, конечно, что за глупые вопросы. Пицца, лапша, чипсы… А я буду жевать овощи на пару и завидовать вам. Будет весело. Было и правда весело. С последней действительно хорошей вечеринки, на которой Хуа Чэну пришлось побывать, прошло уже столько времени, что впечатления как-то даже стёрлись из памяти. Словно это было в другой жизни и вообще не с ним. Этот вечер вышел уютным и весёлым, больше похожим на пижамную вечеринку, чем то, что принято закатывать в честь какого-то праздника, но так даже лучше. Как и было обещано, через несколько минут после прибытия, доставили всякой вкусной еды, которую Хуа Чэну пока было не очень можно, мультиварка закончила готовить кусочки курицы на пару и была загружена овощами, Се Лянь не слишком громко включил какую-то ненавязчивую музыку на фон, сотню раз перед этим спросив Хуа Чэна, не будет ли его раздражать звук и будет ли он в порядке. А Хуа Чэн лишь покивал, не в силах словами сказать, насколько в порядке он был. Но слова, кажется, и не требовались. Хуа Чэн в целом предпочёл провести этот вечер без лишних слов. Он с лёгкой улыбкой наблюдал за своими близкими, слушал, о чём те разговаривали, искренне наслаждаясь одной лишь возможностью снова быть с ними всеми. Пусть впереди будут и другие трудности, Хуа Чэн знал, что вот эти люди точно останутся рядом с ним до самого конца. И он, конечно, был прав. Реабилитация Хуа Чэна не проходила просто. Как бы ему ни хотелось просто взять и вернуть свою жизнь в прежнее русло, сделать это оказалось не так уж и просто. В больнице было легко: Хуа Чэн знал, куда ему пойти, когда и что поесть, он всегда мог спросить всё, что угодно, и получить ответ от людей, которые правда разбираются в вопросе настолько хорошо, насколько это возможно. Дома же всё было иначе. Иногда он просто останавливался напротив холодильника, открывал дверцу и несколько долгих минут смотрел невидящим взглядом на полки, пытаясь понять, можно ли ему это яблоко. А эту лапшу? Иногда итогом этого становилось то, что он, начиная нервничать, терял аппетит, иногда просто уходил, потому что боялся, что сделает что-то не так. И заболеет вновь. Это был второй и самый сильный страх. Хуа Чэн боялся умереть. Теперь, когда его разум не был подвержен постоянному искажению из-за опухоли, ему то и дело становилось ужасно страшно от мысли, что он может сейчас сделать что-то не так и спровоцировать этим рецидив. Конечно, ему не раз говорили, что это так не работает. Конечно, он прекрасно понимал, что ремиссия — это ремиссия, а значит, он должен жить полноценной жизнью, как любой здоровый человек. Ремиссия это то же самое выздоровление, только твоё заболевание может вернуться, а может нет. А может да. И это ужасно волновало. Нервы, и так измотанные, порой просто отказывались справляться и Хуа Чэн мог обнаружить себя стоящим уже сорок минут под душем и просто смотрящим в стену. В такие моменты хотелось поддержки. И Хуа Чэн всегда знал, что может её получить. Первое время было трудно рассказывать о своих проблемах, страхах, сомнениях. Казалось, что все уже устали от болезни и больше не хотят о ней слышать, но когда однажды к Хуа Чэну пришёл Лань Ванцзи и заговорил с ним о том, что это нормально — не чувствовать себя в порядке и хотеть поддержки, Хуа Чэн вдруг понял, что больше не может держать в себе эти съедающие изнутри тревоги и страхи и, самое главное, ему не обязательно делать вид, что он сильнее, чем есть на самом деле. В тот вечер он рассказал всё, а друг слушал и помогал советами. Он знал, о чём говорит, потому что когда стало ясно, что у его матери безнадёжный случай и жить ей осталось всего ничего, ему и его семье приходилось быть с ней рядом, поддерживать её. Он тогда был совсем ребёнком и плохо понимал, как может помочь, но он слушал, что говорят и делают другие и видел, как от этого его матери становится легче. Да, Лань Ванцзи нечасто приходил к Хуа Чэну в больницу, но зато стал довольно частым гостем уже после выписки и со временем в список своих близких Хуа Чэн внёс ещё одно имя. Остальные тоже всегда были рядом. Хуа Чэн хорошо помнил тот день, когда через неделю после выписки Мэй Няньцин отвёз его и Се Ляня в лес. Это был прекраснейший кленовый лес, красный, словно закат над водами Рейна, в который Хуа Чэн однажды и навсегда влюбился в Германии. Увидев этот лес, увидев листья, медленно парящие с ветвей клёнов на изогнутые крыши пагоды, Хуа Чэн застыл и ещё долго-долго смотрел, не в состоянии сдвинуться с места. Не в состоянии поверить, что теперь может смотреть на мир не из окон своей палаты. Это определённо стоило того, чтобы выжить. Стоила того и ночная вылазка в центр города с Вэй Ином и Цзян Чэном, ночью на улицах не было толпы людей и Хуа Чэн мог не беспокоиться, что его слабый иммунитет может пропустить какой-нибудь случайный вирус. И поход в кафе, где Сюэ Ян устроил скандал, когда увидел, что официант без перчаток пытался потрогать приборы за ту часть, за которую трогать их нельзя, а после эти самые приборы попытался вручить Хуа Чэну, который может заболеть от любой случайной бактерии. И даже ссора с Ши Цинсюанем, который отчаянно пытался заставить Хуа Чэна надеть шарф, когда утром траву укрыло тонким серебристым инеем, того стоила. Жизнь точно стоит того, чтобы её жить. Теперь, оглядываясь назад, Хуа Чэн хорошо это понимал.