Наследие Магнуса

      Так сложно прорваться сквозь густой туман в помещении без стен и окон — здесь темно, но видно совершенно ясно. Анкано хмурится, осматривается. Он не знает этого места и не видел его ни в одном из своих кошмаров. Может быть, это хуже каждого из них.       Шепот.       Шепот манит вглубь ласковой настойчивостью, но Анкано слишком горд, чтобы повиноваться незнакомому голосу. Незримый терпелив.       Талморец сжимает по привычке шарф, но не чувствует скайримского холода. Он ничего здесь не чувствует, кроме хлюпанья тягучей жидкости под сапогами и желания прокашляться, надышавшись зеленоватым туманом. Что произошло? Почему он оказался здесь? Припомнить не получалось, и удивительным казалось, что в памяти было собственное имя. Как оно не растворилось в ядовитом воздухе?       Он идет в противоположную от шепота сторону, надеясь найти выход или то, что могло бы им быть. Но запинается обо что-то — и, поднимая ленивые тяжелые брызги, падает в воду. Пахнет болотом и собственной уязвленной гордостью. Анкано точно знает — никаких веток тут не наблюдается, как и ковров, ножек стульев и всего подобного, обо что можно споткнуться.       Но, попытавшись подняться, талморец обнаруживает, что его ногу что-то крепко держит. Что-то скользкое и черное. Отцепить, сдернуть не получается, Анкано издает недовольный возглас и стукает нечто слабо сжатым кулаком.       За спиной он что-то чувствует. Тяжелая аура, глушащая любые мысли, заставляющая думать только о ней; и холод, от которого Анкано так устал, но этот — страшнее, будто в венах все морозит до ледяного треска. Оглядывается.       Ничего.       Но шепот улыбается ему в ласковом утешении, и Анкано пробирает дрожь — к тому щупальцу, что крепко держит его ногу, присоединяются другие. Влажные, зеленовато-черные, обхватывают ноги и пояс, оставляя свободной лишь верхнюю часть тела. Станет ли жертва сопротивляться?       Анкано ничего не боится, кроме неизвестного будущего. В Винтерхолде — ага! Что-то вспоминает — такого произойти и не могло: каждый день был подобен предыдущему, однообразие могло бы свести с ума, если бы не сила духа и вера в то, что рисовал им всем Талмор.       Однако никакого инструктажа по поводу черных щупалец, настойчиво тискающих его, Анкано не может припомнить. Они не поддаются, как талморец ни старается оттянуть их или поджарить заклинанием. Выбраться, вытянуть собственное тело не удается — пальцы норовят увязнуть в жидкости на полу. О том, как сейчас выглядит его форма, лучше вообще не думать. Оглушающая тишина и лишь его жалкие попытки освободиться — вот, что действительно может свести с ума.       — Однако этого не случилось до сих пор.       Анкано вздрагивает и дергает головой в сторону звука. На него смотрит нечто. Сложно воспринять это чем-то определенным — все и ничто. Это выглядит как человек, может, мер, может, ничего из этого, но взгляд слишком пугающий, потусторонний.       Существо подходит, и Анкано видит, как за ним шлейфом тянутся щупальца.       — Ты… Это ты тут устроил… Это… Место.       Нет, ему не хватает сил, чтобы подобрать ядовитые слова, он буквально посажен в лужу этим существом, смертный облик которого дрожит призрачной дымкой, словно поддразнивая.       — Может быть, — отвечают ему, и губы существа растягиваются неестественно широко, — Но не каждый способен попасть сюда. Тем более по своей воле.       — Я не… — Глупости! Анкано не ценитель мрачных замкнутых пространств без привычного источника света и с кучей этих… Мерзких штук!       — Неужели? — Их взгляды пересекаются, и Анкано бы отшатнулся в ужасе, если бы только мог. Черные глазные яблоки, чуждые Нирну глаза, взгляд которых — копье, пробившее грудь. Невольно за нее талморец и хватается.       Господин этого жуткого места делает жест рукой, и щупальца поднимают Анкано на ноги, оплетая теперь ребра, словно замысловатый живой наряд. Или кокон, если отбросить любовь к высокопарным метафорам.       — Игры с недосягаемым знанием, — тянет незнакомец, — Тяга к неизведанному, способная затянуть в самые глубины себя. Могущество власти, сотканное не грубой силой, но гением мысли. Водоворот из всего, что так тянет к себе смертных — как букашек к свечи. Или отчаяние и желание выделиться среди подобных себе сотен неудачников?       Усмешка, режущая по живому. Анкано не хочет отвечать и не уверен, что в этом есть нужда.       Ноги затекли.       — Это не пьяная забава на праздник смертной Новой жизни, Анкано. Это то, что приводит сюда — рано или поздно.       Мужчина останавливается к нему спиной, и Анкано позволяет себе осмотреть его подробнее. Одет в темное, наряд сдержанный — лишь немного зеленых и золотых акцентов. Сейчас такого не носят. Но щупальца — определенно главное в нем. Хотя… Они явно часть его тела. Мерзость. Анкано поднимает взгляд вверх. Волосы темные, короткие, дрожат, как неумелая иллюзия. Или та, что создана нарочно таковой, чтобы напугать.       — Око Магнуса.       Анкано с силой ударяет воспоминаниями, словно незнакомец до сих пор держал их в узде, а теперь отпустил, как следует хлопнув по крупу. Винтерхолд, новый ученик, раскопки, артефакт, в котором таилось столь многое, что талморец не смог удержаться, он захотел познать его! И, видимо, именно поэтому сейчас находится здесь. Но это — далеко не Винтерхолд.       Здесь пусто и темно.       — И что… что ты такое? Власть, гений — сколько умных слов для существа, до сих пор не назвавшего свое имя.       — А-а, — бесцветно отзывается человек, — Отрицание очевидного — любимая штука у смертных, кем бы они ни были и сколь важными себя ни считали.       Некоторое время он молчит, погруженный в размышления, пока Анкано может нащупать лишь пустоту в собственной голове. От усталости или ужаса перед нахлынувшими воспоминаниями вкупе с жутким общительным созданием он совершенно не может думать — как отрезало.       — Хормаус Мора, — негромко говорит он сам себе, будучи целиком и полностью уверенным в том, что никаких догадок до сих пор не делал. Сжавшиеся на груди плотным панцирем щупальца, точно в награду, немного расслабляются, давая вдохнуть поглубже.       Анкано привык отрицать. Талмор учит своих последователей, что ценна лишь одна вера — в непобедимость Доминиона. То истина, то важнее всего остального. И то, что не желает покориться сразу — должно быть уничтожено. Все иные веры, будь то треклятый Талос или даэдра с кучей мелких бесполезных культов — вещь неинтересная и по сути своей унылая. Требующая… надзора тех, кто опытнее и мудрее — надзора меров. И лишь в том случае, если позволяет себе поднять взгляд.       Увы, Скайрим решил, что может поднять голову.       Так нужный людям Талос — как скума, расщепляющая разум, от нее нужно отучать. И разумеется, что зависимый будет злиться на своего целителя… Но к чему думать об этом, когда одно тонкое настойчивое щупальце норовит залезть ему под ворот? Даэдра — сколь очевидно и столь нежеланно. Мора, Мора, Мора… Анкано припоминает — покровитель знаний, заманивающий в свои сети всех, кто особенно любопытен. Будь проклято это Око Магнуса!       Повернув голову, он видит — Князь в смертном обличии следит за ним немигающим взглядом, так что даже ни одно из его щупалец не нарушает наступившей вновь тишины. Вокруг по-прежнему ничего нет, кроме вязкой темноты, и Анкано, хмурясь, пытается отодрать скользкие отростки от своей груди. Ему нет дела до сверлящего взгляда. Совсем. Нет. Спокойствие? Нет, его талморец не чувствует. Но он не показывает противоположного, хоть и подозревает о том, что Князь даэдра способен читать его мысли. Доминион растит храбрых сынов и дочерей, и не дело валяться в слезах и бить кулачками по черной жиже на полу. Даже если очень хочется, даже если кажется, что ничего более логичного в такой ситуации и придумать нельзя. И когда Мора заходит вальяжным шагом за спину, кладя руки на плечи — Анкано позволяет себе лишь короткий скрежет зубов от того, как он сжимает челюсти, не больше.       — Не каждый может выжить, столкнувшись со столь могущественным артефактом, — талморец не уверен даже в том, открывает ли даэдра свой призрачный рот, чтобы что-то сказать, — И не каждый способен рискнуть всем ради знания. Ради денег? О, таких полно, однако…       — Слабая попытка убедить меня в собственной исключительности, — цедит Анкано. Руки с его плеч пропадают, а за спиной слышится гулкий смех.       — Никто из смертных не исключителен — потому что вы смертные. Но есть особенные. Есть интересные. Есть те, кто может быть полезен.       Черные щупальца, кажется уже крепко держат все его тело. И одно из них морозит висок, не давая раствориться в мрачной пустоте.