История одной зимы

      На сей раз проснуться и поднять себя на ноги Дотторе далось слишком тяжело: сил не прибавилось даже после сна длиною в неделю. Дотторе не забывал, что ему уже давно, уже как очень давно, стоило наведаться к Эмиру за новой дозой лекарства, но всё не было времени. Однако это утро скрутило его настолько, что он понял — больше нельзя откладывать визит.

***

      —Жить не особо хочешь. — встретил Эмир еле волокшего ногами по земле. — Ты должен был прийти ещё полтора месяца назад. Как ещё на ногах стоишь?       —Тяжело. Сил совсем нет. Сплю неделями, а с ног падаю к вечеру…       —Ожидаемо. Давай руку. — Дотторе закатал рукава и протянул руку. Тело настолько истощилось болью, что прокол он едва ли почувствовал. — Ужас… вены чернее ночи.       —Плохо. — сухо поддержал Дотторе. — Всё протекает слишком быстро. И причина не в запоздалой дозе… С Эллезаром, который во мне, останки мёртвых Богов не справляются… — глубоко в душе Дотторе всё тлело желание разгадать тайну Эллезара. Он подумал, что самый удобный момент, когда рядом человек, с которым он рука об руку уже пытался. — Эмир, друг старый… Когда ты спросил меня «откуда», я не отвертелся, сказав, что нашёл Эллезар в пирамиде пустыни. Я нашёл артефакт, в котором оказался концентрат Эллезара. — Дотторе показал тот самый артефакт — золотой шарик. — Жемчужина алых песков… В истории нет имени Бога — хозяина артефакта. Но кажется мне… Может им был именно Царь пустыни. Может скверна стёрла его? Но остаётся не ясным: как зародилась скверна. Может в Жемчужине сила.. знания, проклятые небом на Катаклизме. Прокаженные Эллезаром — те же отродия Бездны, только потерпевшие меньшие метаморфозы. В крови Каэнриа'хцев есть бессмертие. В нас его нет, поэтому мы умираем. Хе…лучше уж так. — веяло ощущение, что то, о чём говорит Дотторе, интересно только ему. — Эмир, разве в тебе не осталось желание бросить реванш Эллезару?       —Отвечая твоими когда-то словами: как унизительно быть бессильным перед небом. Это было отчаянное время. И сейчас ты только укрепил: Эллезар — это нерубимый узел. Не осталось во мне желания проходить унижение и отчаяние, когда на глазах рассыпаются истощенные тела. Лучше уж быть кабинетным учёным… Меняя области медицины, я был каждый раз уверен, что больше не увижу прокаженные тела. И вот сейчас со мной рядом сидит старый друг. Дурак он. Не сегодня, завтра — умрёт, а истошно только мне.       —Разнежился ты, друг мой. Всё зависит от точки зрения. Отнестись ко мне, как к очередному пациенту. В конце концов…всё забудется. Люди умирают, время о них уходит, их забывают. Я не был участен в твоей жизни столько, чтобы тебе было трудно представить жизнь, где меня нет.       —Точно дурак. — устало и смиренно выхонул Эмир. —Ты…ты не понимаешь, что люди живут не во времени мира. Люди живут в отражении мира…       По настоянию Эмира, Дотторе остался у него на время, пока не почувствует, что может твёрдо стоять на ногах.       Скоро настало первое облегчение. Под чувством позабытой невесомости Дотторе держал глаза открытыми. Чтобы не уснуть, глубоко и надолго. Всё же на сегодня у него есть ещё одно дело — он должен исполнить свою сторону договора с Буэр: освободить её. Да и, невзирая на первое, он понимал, что если отключится от этого мира здесь, то его другу придётся что-то делать с его телом как минимум неделю…       Умиротворение и спокойствие в кабинете царило до того, пока дверь не открылась и кто-то не вошёл.       Со входом гостя Эмир вздохнул, нервно еле слышно:       —Что расскажешь?       Эмиру ответил протяжный голосок:       —Мне скучно.       —Ассия. Я работаю. Я же тебя оставил с одним человеком.       —Он работает.       —Врёт. — рыкнул Эмир, заткнув голову в бумаги, пока туда не пришла идея. — Ассия, хочешь шоколадок?       —Хочу!       —Сходи в кабинет к медсёстрам. У них много разных шоколадок.       К великому облегчению уловка удалась. Блестя глазами, девочка убежала искатькладезь со сладкими сокровищами.       —Ещё две недели... Еще две недели... — одержимо нашёптывал Эмир, и, чьи молитвы подслышав, Дотторе поинтересовался:       —Кого призываешь?       —Жену... Улетела в пустыню на раскопки, а наш террорист со мной остался. Ещё две недели... и я смогу поспать с закрытыми глазами.       Но век покоя продлился не долго: Ассия снова, уже не так весело, открыла дверь и грустно поведала причину своего печально скорого возвращения:       —Кабинет закрыт.       —Ну, правильно... Они хотя-бы работают. — Эмир снова уткнулся носом в бумаги. — Только совсем не радует.       —Папа, ты взял из дома мои книжки?       —Книжки... Точно,взял. — в глазах снова загорелся свет, Эмир поднял нос, полез в сумку, и нашёл там спасение своего спокойствия на работе — книжку, но от её названия «Лесной дух под обликом девицы» радость стала не так сильна. — И эту «сказку» тебе мама дала?       —Да.       —Какая-то злая сказка. Тебе точно такое нравится?       —Да.       —Ох уж, мама...А потом наступает ночь, ты приходишь к нам с круглыми глазами: «Мама, папа, мне страшно одной заспать».       Хоть глаза папы смотрели строго, Ассия засмеялась ещё звонче:       —Да!       —Держи. — из двух зол выбирают меньшую.       С интересом, нагло, но тихо посмеиваясь, эту беседу всё слушал и слушал Дотторе. При всём своём не весёлом положении, оказаться на месте друга ему не хотелось так же, как Эмиру сейчас хотелось найти пятый угол.       Однако непричастности свидетеля отмерилось не долго жить: окутанная в книжку девочка уже скоро подняла оттуда округлившееся глаза.       —Папа...я тут кое-что забыла...а сейчас вспомнила... — «что вспомнила» Ассия очень тихо рассказала на ушко папе, причём рассказала то, от чего его глаза округлились ещё больше, чем её.       Так, слова не бросив и прихватив верхнюю одежду, Эмир бесследно убежал, откуда свидетельская забава растворилась…       «Ну, Эмир. Это подстава — оставить ребёнка со мной» — его первые мысли. Он, конечно, виноват перед старым другом, но не настолько.       В свою очередь преобщительная Ассия, не заставив себя долго ждать, быстро заметила человека, расположившегося укромно и тихо в стороне кабинета: с активными шагом в его сторону Дотторе понял, что Ассия заметила его, и инстинктивно повёл головой в её сторону.       —У тебя красные глаза! — первое, чему ярко восхитилась девочка, но, как только сказала это, взгляд отвернулся от неё, однако Ассия, теперь ещё быстрее, подошла к нему. — Красивые глаза. А они светятся в темноте?       —Нет.       —Жаль. Я бы хотела встретить человека с красными, которые светятся, глазами.       —Зачем?       —Это, наверно, так красиво. Особенно в темноте. В лесу. Я читала такую сказку! Вот она! — Ассия открыла «сказку», которую так ей не хотел отдавать папа. — В этой сказке есть прекрасная девушка. Она по ночам встречает заблудившихся в лесу. Кому-то она помогает выйти. А кого-то оставляет в лесу. В сказке написано, что у неё прекрасные чёрные глаза, которые сверкают в темноте, как селенский огонь. — Ассия перелистывала страницу за страницей, пока не остановилась на одной. — Вот! Я нашла: «Под седой луной тёмной страшной ночью заблудился во мрачном лесу юный мальчишка. Он долго-долго бродил по тропам и кустам. В потёмках мысли шептали ему, что завтра он уже не увидит. Но в самый страшный час, когда сова аукнула, а волк завыл в лицо своей жертве, мальчишка увидел свет, какой горит огонь в людском селеньи. Мальчишка, без оглядки на страшные дебри и зверей за спиной, побежал навстречу свету. Звери не тронули его и позволили дойти до света. Светом оказался не огонь, а прекрасные глаза, чернее ночи, сверкавшие в потёмках ярче луны. Их хозяйка протянула мальчишке руку». — Ассия оторвала глаза от книги и с улыбкой сама рассказала, что было дальше: — Мальчишка доверился ей, и она вывела его из леса. Он очаровался ею и через двадцать лет вернулся снова в лес. Он снова встретил её, но она не вывела его из леса. И он остался там. — вот такая «сказка». — Мне интересно: почему во второй раз она оставила его лесу? Я бы хотела у неё спросить это. Интересно… я смогу её когда-нибудь найти?       —Это ведь сказка.       —Мама сказала, что такие существа, как хозяйка леса, жили. Она сказала, что сладким пением они зазывали охотников и убивали их.       «Так вот от кого у Ассии вкус» — пришло в мысли Дотторе.       —Поэтому я мечтаю с ней встретиться.       И тут в мыслях Дотторе пробежала предательская другу мысль, напевшая, что возможность исполнить мечту у Ассии есть. Однако тотчас вспомнил — какие возмущения подслышал. И познакомить Ассию, пылающую энтузиазмом к лесной нечисти, с лесным упырёнышем, что живёт под боком с ним — осталось только невинной идеей.       Ассия рассказывала о сказках, которые когда-то читала. Её велико привлекало всё тайное и мрачное. Казалось, она готова говорить об этом часами. Мифы, легенды — оказалось, она знала их как цифры и буквы. Находились истории, которые Ассия считала только выдуманными сказками, но на самом деле, что знал Дотторе, они — реальная история. Но освещать об этом Ассию он не стал.       Дотторе слушал Ассию с неподдельным интересом. Некие неизведанные ощущения охватили его. Он сам не ожидал от себя — беседа с простым ребёнком подарила ему отвлечение от реальности. С минутами, бежавими быстрее времени, Дотторе увидел в Ассии свет наивности, свет порыва, свет юности, озарившего и его. Подарили воспоминания о том свете юности.       Дети способны подарить глаза, которыми только они видят мир. А мир глазами детей куда светлее и беззаботнее. В чистых детских глазах, счастливых, нет мыслей, окрапленных ненавистью.       Нет осознания, что Бог покинул их. Не тот Бог, чьи порождения и их порождения правят миром сейчас, а Бог, чьё имя забыто. Бог, к которому взмоляли в самые отчаянные минуты.       …А где-то в небытие тот самый Бог думает: «спасти ли этот мир Любовью или именно Любовь погубит его?». Бог видит всё и вечность безучастен. Почему? — спрашивают люди.       Люди начинают тянуться к жизни, только когда попадают под прицел смерти. Смерть и жизнь — парные звёзды, упавшие с неба в одно мгновение. Без смерти под боком сложно и вспомнить — что значит жить. Именно к бренному потянулся Дотторе, оказавшись скоро оставить его. Он стал искать ответы на вопросы, которые после смерти не будут иметь значения. Парадокс «стремления к участности» не обошёл его. Ведь, хоть того не осознавая, все понимают: страшнее всего осознать, что в жизни ты был «не причём» — в последний миг жизни.       Знакомство с Ассией принесло Дотторе не только отвлечение от бед, но и мысли... «Дети» — самая тяжёлая тема, ударившая по нему за длинную жизнь, где только смогла. Первая сторона, которую он познал в своём юношестве: дети — самая жестокая форма человечества: на этапе этой формы люди, в своём большинстве, отрицают принятия любого, кто отличается от них. Эта сторона оказалась для Дотторе в один момент пережитой. Пережитой и отпущенной настолько, что однажды без капли негодования и с искренним теплом он поддержал мечту Синьоры. Но и здесь прикоснусь несчастье…       Часом сбежав, Эмир вернулся. Увидев его, Ассия сразу бросила в пол взгляд, но папа ответил ей милосердно:       —Выключил.       —Извини, я случайно забыла.       —Бобрёнок, тебе зачем утром утюг понадобился? Я сам могу тебе погладить одежду.       —Мама сказала, я уже сама могу гладить вещи.       —А мама не учила, что если ты включала утюг, то перед тем как уйти, надо пять раз зайти в комнату и проверить — выключила ли ты его?       Невинно улыбаясь, Ассия замотала головой.       —Ладно. Ещё две недели… — Эмир, только когда стал снимать верхнюю одежду, осознал, что на целый час оставил своего разговорчивого попугайчика. В мыслях представляя, что было — этот час, он с кривой улыбкой повернулся к другу:       — Ты живой там...?       —Мы разговаривали о сказках! — в весёлом порыве Ассия запрыгнула на спину Дотторе, который от неожиданности чуть тоже не свалился.       —Ч-ч-ч, козочка горная, — Эмир в ту же секунду снял ребёнка, взяв на свои руки. — лучше так не надо с моим другом, он…староват для таких игр.       —Извините…       С неимоверным облегчением и неугомонной Ассией на руках Эмир присоседился на диванчик к Дотторе.       —Что-то я устал…       —Пап, а мама сильно будет злиться за утюг?       Но папа только засмеялся, загладив ребёнка по голове.       —Не будет. Мы ведь ей не расскажем?       —А так можно — что-то не рассказывать маме?       —Иногда можно. Например, когда это сохранит спокойствие мамы. Вот смотри: сегодня ничего страшного не произошло, утюг мы возьмём новый, такой же, и мама даже не узнает, что мы его сожгли, и будет спокойна.       —А если узнает?       —Ну…всё равно ничего страшного. Тем же вечером все вместе будем в обнимку сидеть.       —Скорее бы мама вернулась.       —Точно…скорее бы... — вдруг нечто щёлкнуло в мыслях Эмира. То, в озабоченности дел он совсем упустил. — Ассия, мне надо поработать. Возьми книгу и почитай её в холле.       Серьёзность, покрытую прочно спокойствием, смогла расчувствовать даже Ассия: она покинула кабинет, на этот раз без лишних слов и капризов.       Теперь Эмиру предстало самое сложное. Из тысячи мыслей и вопросов, что зародились за мгновение, он представлял то, что скажет сейчас.       И вот, всё же духом собравшись, он сказал:       —Дотторе, ты ведь понимаешь, что умираешь?       Минув такое время, вопрос, на который ответ очевиден, прозвучал поистине странным для обоих. Всё же, спокойно и смиренно, Дотторе ответил:       —Да.       Спокойствие ответа вызвало у Эмира неимоверное возмущение:       —Тогда почему так спокоен? Я не понимаю. Ты ведь сам когда-то пережил смерть человека, которого...любил. Ты забыл, как страдал? Если нет, то ради какой силы ты подписал этот же приговор своей супруге?       —Я понял, о чём ты…— с тяжёлым вздохом Дотторе положил руку на плечо друга: — Синьора мертва.       Скатившись лицом, Эмир закрыл его. Руки затряслись от осознания, что на самом деле сейчас происходит.       Эмир закрыл дверь кабинета на замок и снова присел рядом, но смотря не так грозно и ныне со страхом:       —Что произошло?       —Зимой...она уплыла в Инадзуму...и не вернулась.       «Предвестник, казнённый Сёгуном Инадзумы» — эти слова Эмир помнил с газетных страниц. Но только сейчас он узнал: — Синьора...» — эти мысли чудом не вырвались вслух.       В конце концов ему осталось спросить то, о чём всё это время он мог только догадываться: — Для чего ты искал силу?       —Чтобы… открыть одну отчего-то запретную дверь…       —Многие двери запреты о тех, кто жаждет открыть их, не считаясь с потерями.       —Потери... Так тяжело оглядываться назад... Могу ли я, положа руку на сердце, сказать, что ради своего желания принёс в жертву только себя?       Эмир своим глазами знал безнравственную сторону Дотторе. В своё время её смогла подавить только смертная любовь А её гибель — сломала оковы.       — Ты безнравственная натура. — произнёс Эмир. — Склонный не понимать, почему в тебе видят чудовище. Я говорю сейчас не про твои юношеские сверхидеи. Страшнее в тебе явление отчаяния. Ты теряешь над собой контроль... Чтобы принять, что потерял, тебе нужно неоспоримое поражение... Страшным было твоё противостояние смерти, когда умерла Алиса. Но обернись назад и вспомни, что не вернул её... Повторяешь ли ты историю? Синьора мертва. Стоят ли крайности и жертвы, чтобы снова только осознать,что смерть необратима?       Крайность отчаяния. На что она способна? Кого-то заставить лишить жизни себя, а кого-то — поднести в жертву мир. Если бы в своё время, Дотторе обладал знаниями, что имеет сейчас, его отчаяние заставила бы его понести в жертву мир, но вернуть утраченное.       Знания — неимоверная сила. А любовь, в чьих руках эта сила, опасна.       Снова перед Дотторе человек, опасающийся его отчаяния, и он понимал, что обязан унять друзей страх:       —Я знаю способ вернуть оболочку. Но…знаю: не вернуть из мёртвых личность. Я убеждался в этом раз за разом... — и Дотторе рассказал о том, что одержимо било его мысли: — Я знал человека, который попытался воскресить свою жену. Попытался...успешно. Его жена умерла очень рано. А он, вне себя от горя, клонировал её и вырастил несколько телесных копий. Он выбрал меня быть его ассистентом, как в своё время практикующего генетика, полностью непреклонного к морали… Это вышел долгий и тяжёлый труд. Спустя годы мы получили объект полностью здоровый. Но объект, как и те, кто предшествовал ей, был сбит с толку, и не было возможным объяснить ей, что она — воскрешённный человек, когда-то погибший... Эти провалы в памяти не позволяли ей воссоздать полную картину мира. Она заполняла пустоты фантазией с его слов и с тем становилась всё больше похожей на версию себя прижизненной. Тогда показалось — у него всё получилось. Всё, чего желал и к чему стремился пол своей жизни, — он был снова рядом с ней, живой. И все-же... В конце концов он своими руками убил её. Он не планировал убивать человека, которого пол жизни пытался воскресить. Это случилось от безысходности… Сейчас, и уже тогда, я бы рассудил в нём оболевшего душой человека. Но, смотря мне в глаза, в оправдание краху наших трудов, он сказал мне: «Те копии — не моя жена. В их взглядах где-то в глубине, было видно, что, лишь умерев, они могут стать реальными для меня. Ведь моя настоящая жена мертва. Она стала реальной для меня, когда лежала на моих руках мёртвой».       От лица свидетеля я узнал: если в твоей реальности человек мёртв, то нет смысла пытаться его воскресить… Человеческое мировоззрение устроено так, что смерть — процесс необратимый. В твоей реальности человек останется мёртвым, а воскрешённый станет чужим... А воскресить и рассказать об этом, чтобы поведение было согласовано со смертью, — ещё более жестоко. Жестоко...заставить вспомнить смерть… — и не вслух уже Дотторе подумал —« не совершу ли я жестокость? Но... она всё помнит. Только настоящая она…»       —Что ж, кажется, я могу твёрдо стоять на ногах. Старый друг, мне нужна твоя помощь — погрузи моё тело в криосон. Мне нужно уснуть на долгое время. Засыпая, я больше не уверен, что проснусь…       —У тебя есть оборудование?       —Да.       —Гибернация нуждается в непрерывном контроле. Я могу взять отпуск на работе, но мне надо время, пока я найду, с кем останется Ассия.       —В этом проблемы не будет…       Заверив Эмира, что человек, с которым он может оставить Ассию, есть, Дотторе повел их в свой дом.       На пути Дотторе подметил странное событие: они попали под проливной дождь и гром. Интенсивность звука говорила о том, что город в эпицентре непогоды. Но осадков на этот день ничего не предвещало. Мысли более омрачились, когда Ассия, восхитившись, сказала, что грозы сверкают со всех сторон. Всё могло сойти на непредвиденность погоды, но Дотторе терзало насторожение Буэр насчёт Сказителя.       Пока они только добирались до места назначения, там, скрепя зубами, Коломбина принимала гостя — молодого Доктора, требовавшего Дотторе здесь и сейчас. Коломбину его присутствие порядком раздражало, а взаимодействие приводило в состояние, когда ей то и дело только оставалось сжимать зубы и руки и, напевая, мечтать, как то больнее она прокусит грубияну шею.       К её облегчению, старый Доктор не заставил себя долго ждать.       С Срез поведал, что молнии по городу — дело рук Искусственного Архонта и что управление над ним в степени потеряно.       Опасения Буэр подтвердились, и в самой очной встрече со Срезом Дотторе нашёл выгодную ситуацию. В ультиматимном порядке он сказал:       —Мне нужно твоё тело. Когда окажешься в своём сознании, ты будешь стоять в тени встречи Искусственного Архонта и настоящего Архонта Мудрости. Не мешай им, пока кто-то из них не будет повержен. Если настоящий Бог Мудрости не докажет своё могущество Архонта — отключить от питания Искусственного Архонта должен ты. Для этого надо обесточить город.       —Что значит «отключить от питания»? Ты понимаешь, сколько стоило его собрать?       —Сказитель не должен стать Архонтом, что бы не случилось.       Перечеркнув все возражения, Дотторе вернулся к Эмиру, где рядом уже знакомились Ассия и Коломбина, которая показалась Эмиру слишком юной.       Эмир позвал Дотторе уединиться в другой комнате:       —Я сомневаюсь, что будет безопасно оставлять ребёнка с ребёнком.       —Если тебя это успокоит, то этой девочке больше лет, чем нам вместе взятых.       —Доктор, — голос обсуждаемой запел за их спинами. — когда я говорила, что мне скучно, я не просила ещё одного подопечного.       —Коломбина, подслушивать невежливо.       —Ну, мне же надо знать, за какие грехи я буду грызть твою шею, когда ты больше не проснёшься.       —Коломбина. — строго произнёс Дотторе.       —Да, Доктор.       —Когда я умру — делай с этим телом, что пожелаешь. Пока я жив —будь добра — помоги.       Отзеркаленная шутка отразилась грустью и камнем в душу Коломбины. Уже не столь задорно она ответила Доктору:       —Когда ты умрёшь, будет уже не так интересно… Дурак. Только я могу так шутить.       Коломбина развернулась. Стало ясным — она приняла просьбу. Уходя, она тихо добавила:       —Доктор, у тебя с тенью что-то не в порядке. Движется несогласно с тобой. — и убежала в комнату к Ассии       —Она может говорить странные вещи. К этому надо время, чтобы привыкнуть. — вздохнул Дотторе, оправдывая её поведение перед Эмиром.       —Кто она?       —Когда-то была лесной феей. Коломбина… слишком долго сопротивлялась смерти. Для нашего Архонта она — символ гибели. Всё когда нибудь погибнет... Но будут те, кто обойдёт взор смерти и, когда встретится с ней, заслужит её восхищения. Или сочувствия.. — к заключению о Коломбине сказал Дотторе. — Мы можем начинать.       Тело Дотторе погрузилось в долгий криосон, приостановивший в нём течение жизни, а с тем — приближение смерти.

***

      Телом Среза Дотторе отравился в Академию — в храм Сурастаны, где в магической клетке находилось физическое тело Кусалини.       Когда Дотторе только собрался приоткрыл двери, он услышал громкие голоса, разрывавшие тишину покоев:       —Та каракатица передавит нас всех! Пока ты, Металлия, так и плачешь по Руккодевате! А если она не мертва!? Как ты посмотришь ей в глаза? Когда эта машина, созданная по твоему пассивному молчанию, встанет и поднимет небесный порядок! И не ври себе, что не могла остановить Азара! А если это так...ты ничто без Руккодеваты!       —И что ты предлагаешь?       —Освободи перерождение Руккодеваты! Что тебе стоит!?       —Сидней... Ты всё так же наивна. Действуешь, думая, что хуже быть не может. Может, если умрет и её перерождение. Ирминсуль только в руках этой девочки. Если огонь снова проникнет в наш мир, только она его проглотит. Не её ноша — бой с Богом. Ты помнишь заключение Мудрецов, когда мы нашли её, — в этом мире она беззащитна. И твоя подпись под этими словами.       —Ты отвратительна. Держишь эту девочку, только чтобы она повторила судьбу Руккодеваты…       —Защитить живой мир от огня — в этом предназначение её рождения.       И голоса замолчали.       Дотторе услышал шаги в свою сторону. Дверь открыла Мудрец Сидней. Именно она в далёком начале встала против создания Искусственного Архонта.       Сидней оскалом встретилась с гостем несчастья в Академии. Остановившись перед ним, она была готова высказать ему столько же, сколько высказала ранее, но, скривив лицо презрением, она прошла мимо.       Дотторе вошёл в зал, где рядом с телом Кусалини, склонив голову, стояла Металлия.       —Дотторе?... — встретив гостя в божественных покоях, запрещённых тревогам, Металлия даже не пришла в возмущение. Она чувствовала всеобщее желание и стояла у его порога, но в то же время стояла перед стеной своей правды. — Руккодевата провела жизнь в этом месте...Желая вернуться в мир Ирминсуля, она оставляла своё тело здесь...где теперь лежит эта девочка. Ей дана сила жить и править не в этом мире... В этом мире она в безопасности только здесь.       —Говорят, победить можно не только физической силой, но и мудрым словом. — Дотторе слабо верил в возможность победы Кусалини, но сейчас он стал обязан убедить в обратном всех. — Если только она истинный Бог Мудрости, может она сможет победить, не превосходя в физической силе?       —А ещё говорят: сила Бога в вере людей. Веришь ли ты в свои слова? Я слышу — нет.       —В Кусалини верят люди Сумеру. Академия — это только капля отречения в океане веры.       —А пустыня? — очерствел её голос. — Считаешь её тоже каплей?       —Люди пустыни верны своему Богу. Кем бы он не был, когда-то он подарил пустыне рассвет.       —Сгинул он! — первородного гнева эхо окрыло зал. — А за ним сгинул его народ! И Руккодевата... умерла в пустыне.       Её бесстрастие разбилось, как лёд о камень, а руки, как осенний, полумертвый, лист на ветру, задрожали.       —Что вы вспомнили?       —День пожара... Кто видел этот день — никогда его не забудет. Даже мёртвые. Кусалини не справиться с этой силой. Эта сила сожгла всех... От людей до Богов. — и Металлия, посмотрев словно в душу Дотторе, спросила его: — Ты чувствуешь этот огонь? Я узнала его, встав рядом с тобой. Ты тоже сгораешь...и умрёшь, как они. — а после Металлия обратилась взглядом в сторону, где за стеной создавался Искусственный Архонт.— Удивительно то, как вы всё просчитали. Сказитель — пустая без души машина. Там никогда не будет чему гореть... — усмехнулась Металлия.       —Сказитель — уникальная сверхмашина. Но он же — отражение Архонта Инадзумы. Как бы не отрицал своего происхождения, он несёт в себе характер своей создательницы. Его желания неизменны и вечны. Его тёмные желания не угаснут. Кого из него не создавай — всегда получается очередной Скарамучча…       — В таком случае вы поступили весьма безответственно. Зная все риски, вы позволили обрести Сказителю силу, а теперь оставляете решение угрозы на нашем Боге. Но что ж... войне положен эндшпиль. Вам нужно Сердце... Кусалини отдаёт его за свободу?       —За возможность спасти Сумеру от Гнева Небес.       —Спасёт ли... — с этими словами Металлия протянула свою руку — ключ — и открыла усыпальницу.       Кусалини проснулась…       Должное Дотторе исполнено, он ушёл на «зрительное место» и покинул тело Среза.       Лицом к лицу встретились Кусалини и Металлия; юный Архонта и та, кто её заточила.       Металлия не нашла больше слов, как:       —Я отведу вас к Искусственному Архонту.