глиома

Двадцать седьмое января, пять часов, двенадцать минут. Тэхен просыпается от шума, разлепляет глаза и первое что он замечает, – Чонгука на кровати нет. Первое, что он чувствует, – чистый страх. Страх, что не покидает его вот уже с самого начала Чонгуковой болезни. Нервно воет, активно пытаясь глупо выискать Чонгука по всей комнате, в которой его, очевидно, нет. Вскакивает с постели, и выбегает из палаты, едва не выбивая хлипкие двери. В коридоре, где слишком ярко светит белым, сущая суматоха, и в этой суматохе, глаза не могут даже адаптироваться, не говоря о том, чтобы найти Чонгука. Тэхен спрашивает женщину стоящую у ресепшена, та лишь нервно перенаправляет его. Тэхен не слышит ее слова, ориентируется лишь на смазанные в его глазах, движения ее рук. Перенаправляет его в операционную.

***

come back

Они громко смеются, практически хохочут. Это глупо, и ходящие вокруг люди на них оборачиваются, некоторые с презрением, некоторые с улыбкой. Тэхен, стоя босиком, играет на скрипке. Искусно, хотя и с мелкой фальшей, что особенно заметно, когда он пытается параллельно танцевать чечетку под Чонгуков смех. Люди, с особым ненавистным взглядом, скорее всего, просто несчастны. И не то, как несчастны, как прискорбно обижены. Тэхен и Чонгук Кимы лишь заливаются новой порцией смеха, говоря себе о том, что никогда не станут такими же.

***

Двадцать седьмое января, шесть часов, двадцать три минуты. Тэхена не пускают. Не пускают к Чонгуку. Он не помнит, как он достал скрипку с дальнего угла Чонгуковой их совместной палаты. Не помнит, как стал играть мелодию, и как мгновенно в его ушах затих шум, сравнимый с тем, как бешеный вихрь мчит на край черной безды. Он ясно видел, и знал, что его ждет. Содрогаясь, он с точностью зажимал ледяными пальцами давно изученные струны. Нужна помощь, нужно оттащить его от струн и отбросить в сторону скрипку, откачать его желудок от чувств так, как когда-то откачали Милдред* А лучше, Чонгука. Чонгука откачать, пожалуйста, его.