Трое в башне

      Едва заслышав плач, Птица бросается к детской, но замирает на пороге. Нельзя. Сережа не разрешает.       С тех пор, как они обнаружили, что Сашка отчего-то способен его видеть, Птице строго-настрого было наказано не приближаться к ребенку ближе, чем на пять шагов, и ни в коем случае не показываться в зоне его видимости.       — Еще не хватало, чтобы и он… — начал тогда Сережа срывающимся голосом, но осекся и виновато посмотрел на Птицу.       А чего, спрашивается, извиняться? Птица и сам прекрасно понимает, что сильно подпортил ему, еще мелкому, психику, и сам с удовольствием будет держаться от мелкого подальше. А то, что он на своих ошибках научился… Так это риска не отменяет!       Сашка вон как заплакал, когда его увидел. Напугался. Это всё и решило: нельзя подходить, пусть никогда его не увидит и не узнает.       Вот только сейчас Сашка тоже плачет, и вовсе не из-за Птицы; может, что-то заболело, или приснился плохой сон, или просто проснулся и потерял папу. А Сережа только-только провалился в сон, впервые за долгое время — крепкий и здоровый, даже не подскочил от первого же звука из детской.       И чертов Олег ушел куда-то и третий час не возвращается, ну что за напасть!       Птица беспомощно мнется на пороге. Может, сам успокоится? И Сережу не придется будить… Тут Сашка затихает всего на пару секунд, чтобы разразиться совсем громким плачем.       Нет, ну это ни в какие ворота!       Птица, наплевав на всё, осторожно приоткрывает дверь и как можно тише скользит внутрь. Хуже он уж точно не сделает, и остается только молиться, чтобы Сашка успокоился, уснул обратно и решил, что чернокрылое существо ему приснилось.       Как долгое время думал его папа в детстве.       Птица прячет крылья за спиной, чтобы не пугать огромными черными тенями, и подходит к колыбельке, приговаривая вполголоса:       — Ну и кто тут раскричался посреди бела дня? Кто мешает папке выспаться?       Сашка затихает, прислушивается, моргает сонными глазками непонимающе; Птица подходит сбоку и сразу опускается на колени — иначе ведь будет нависать угрожающе, как какой-нибудь монстр.       — Сашуль, ты чего не спишь-то? — шепчет Птица, оказываясь рядом, и Сашка наконец-то его замечает.       Птица дыхание затаивает. Сейчас наверняка рассмотрит и закричит еще громче, и уж тогда точно проснется и прибежит Сережа. Хотя это как раз неважно, пусть хоть палками Птицу отлупит, — важно, что со второго раза малыш точно запомнит страшную крылатую тень и потом будет видеть ее в каждом углу, и рисовать на полях тетрадок в школе, и…       Задумавшись об этом, Птица не сразу замечает, что Сашка смотрит прямо на него огромными голубыми глазками, удивленно приоткрыв рот.       Они тупо смотрят друг на друга: младенец и выдуманное крылатое чудовище.       Ну или не такое уж чудовище. Так Птица решает, когда Сашка, только что ревущий во всё горло, вдруг тянет к нему ручку — а потом, совсем неожиданно, улыбается так ярко и широко, что дыхание совсем пропадает от искренности и чистоты этой улыбки.       «Может, — ошалело думает Птица, — он меня с Сережей спутал?»       Но тут же становится ясно, что нет, не спутал. Потому что Сашка совершенно осмысленно тянется к перьям у него на плече.       Птица машинально подается ближе и вздрагивает, когда крохотная теплая ручка зарывается в черный пух.       — Так, дружище, — сглотнув, проговаривает он, — ты только не… Ауч!       Разумеется, Сашка схватил сразу несколько перьев и потянул на себя с удивительной для ребенка силой. Разумеется, он заливается счастливым смехом, когда одно перо вылетает и плавно опускается на пол.       Птица невольно дергает крылом, и Сашка, заметив это движение, снова смотрит восхищенно и радостно, теперь уже ему за спину.       — Сань, давай так договоримся, — продолжает Птица, не до конца осознавая зачем, ведь ребенок его почти не понимает. — Сейчас ты поспишь, а как проснешься, я дам потрогать крылья. Договорились?       Сашка на пару секунд переводит взгляд на него, но тут же снова смотрит на крыло, тянется к нему ручкой. Хочет, кажется, захныкать, но вместо этого широко зевает.       Птица тихо смеется.       — Давай-давай, засыпай, ребенок.       Сашка всё-таки смотрит на него и издает какой-то короткий, требовательный звук. Птица хмурит лоб и предполагает:       — Колыбельную хочешь, что ли?       Ему ожидаемо не отвечают, только снова зевают, но глаза упорно держат открытыми.       — Ну, петь я лучше не буду, иначе разбужу весь дом. — Это чистая правда. — Но могу рассказать сказку.       Сашка молчит, и Птица, устроившись поудобнее, начинает:       — Жил-был один мальчик. И был он очень одиноким — в целом мире не было ни единого человека, с которым он мог бы поговорить.       Сашка прикрывает глаза, а ручкой, будто машинально, снова тянется в сторону Птицы. Тот опускает ладонь рядом с ним и позволяет обхватить в кулачок длинный палец, увенчанный когтем.       На секунду он замолкает, снова ожидая, что малыш испугается. Но тот даже не дергается; Санек куда смелее папы — должно быть, это работают гены второго родителя.       — И тогда у мальчика появился, — Птица запинается, — ангел-хранитель. Куда бы мальчик ни пошел, его ангел следовал за ним, и если было нужно — оберегал и защищал от всех бед. А когда мальчику становилось грустно, обнимал его крыльями и говорил с ним.       Некоторое время он молчит, провалившись в далекие воспоминания. Сейчас, оглядываясь, он жалеет, что не был для Сережи ангелом из сказки, не был даже настоящим другом.       Он и для Сашки таковым не станет — сам себе не доверит. Но, может, сумеет просто быть рядом, когда понадобится. Вот как сейчас.       — Но однажды мальчик нашел настоящего друга. Того, кто тоже мог защищать его, но был обычным человеком. И тогда… — Птица снова запинается и гулко сглатывает. Это сказка, и она должна закончиться правильно. — И тогда ангел исчез. Но исчез не насовсем: он остался тенью у мальчика под ногами, похожей на него, но и совсем другой. По-прежнему следовал за ним повсюду, но не мог догнать.       Сашка уже сладко сопит, и Птица договаривает совсем тихо:       — И только в самые темные часы он показывался, чтобы защитить обоих мальчиков и тех, кто им дорог.       Еще некоторое время он сидит, боясь шевельнуться. Как вдруг слышит позади тихий выдох и едва не дергается. Оборачивается.       Сережа стоит в дверях, сонно моргает — и улыбается.       — Пойдем, — шепчет он, и Птица осторожно освобождает палец из Сашкиной хватки.       Он выходит из комнаты нарочно медленно, чтобы как можно сильнее оттянуть момент, когда Сережа скажет «Спасибо, конечно, но больше так не делай».       Однако, стоит им оказаться за дверью детской, Сережа не говорит вообще ничего, а молча обнимает Птицу. Осторожно, не задевая крылья. Прячет лицо у него в плече.       Птица ошалело касается ладонями его боков, но толком не обнимает в ответ, потому что — с чего вдруг эти нежности?!       Дальнейшие слова Сережи только сильнее смущают… нет, не так, сильнее сбивают с толку.       — Я никогда не говорил тебе, наверное. Спасибо, что был со мной. Может, я и боялся поначалу… да и потом… Но я всегда ценил, что ты у меня есть. И я…       — Всё, стоп, остановись прямо сейчас! — тараторит Птица, мягко отстраняя Сережу от себя. — Ты чего это? После родов, что ли, так размяк? Давай, это самое, к Олегу своему с нежностями, а ко мне не надо!       Сережа странно внимательно глядит на него, хитро хмыкает, но ничего не отвечает. Только добавляет:       — Я рад, что Сашка тебя принял.       Он, кажется, хочет сказать что-то еще, но передумывает и, коротко кивнув, возвращается в свою спальню. Птица очень надеется, что досыпать. Потому что только от недосыпа человек может наговорить такой ерунды!       Теплое чувство в груди он начисто игнорирует.