Трое в башне

      — Добрый день!       Майор полиции Игорь Гром резко поворачивает голову в их сторону и на несколько секунд как будто выпадает из реальности. Птица наблюдает за ним, стараясь ничем не выдавать своего раздражения.       Он еще может простить обычным людям, когда те залипают на Сержину и напрочь забывают, что хотели сказать и как вообще их зовут. Но профессионалы! Тем более — из спецслужб!..       — Э-э… Здрасьте, — невнятно бормочет Гром, приближаясь.       Но оказаться слишком близко Птица не позволяет: делает шаг вперед и многозначительно прикрывает Сержину плечом. Слышит краем уха, что та тихонько хихикнула, а потом чувствует легкое прикосновение к руке.       — Это Павел, мой телохранитель, — представляет она, и Птица с трудом подавляет желание закатить глаза. Сколько раз просил не представлять его настоящим именем!       — А. Да, здравствуйте, — говорит Гром уже четче, будто просыпаясь. Смеряет Птицу изучающим взглядом и разумно предпочитает не связываться с ним. — Я по поводу видео Чумного Доктора…       Поняв, что опасности нет, Птица отходит обратно за спину Сержины, снова притворяясь предметом мебели, но продолжая зорко следить за каждым движением и словом Грома.       Разговор идет спокойно, пока в какой-то момент голос майора не холодеет.       — Хотели дать людям свободу слова… а в итоге вручили маньяку трибуну с микрофоном.       Птице не нужно видеть лицо Сержины, чтобы знать, как она напряглась всем телом. Приходится сжать зубы до боли, чтобы не зарычать на Грома и не выпихнуть его из офиса — такого распоряжения не было.       Однако Птица имеет право от души начистить ему лицо, пусть только даст повод! Один, маленький, ну пожалуйста!       Но Сержина, тоже сменяя интонации, сама ставит Грома на место и ловко выпроваживает вон без какой-либо информации. Как только дверь за ним закрывается, Птица шагает было вперед, но останавливается после короткого:       — Птиц, не надо.       — Чего это не надо? — Теперь можно и порычать. Он оборачивается и наконец-то смотрит в лицо Сержины, усталое и печальное. — Какое он имеет право тебя в чем-то обвинять? Да еще когда сам пришел за помощью?! Ну я ему…       — Птиц, — тверже повторяет Сержина. — Не надо.       Он замирает.       Они были вместе, сколько оба себя помнят. Вместе в самом банальном смысле: просто рядом, просто держась за руки. Как близнецы, которые приходят в мир, обнимая друг друга.       Еще в детском доме Птица — Паша — вызвался защищать Сержину от недоброжелателей-сверстников. С тех пор так и повелось: она делает то, что считает правильным, а он стоит у нее за спиной и отпугивает всех, кто с ней не согласен.       Послушно следуя за каждым ее словом.       — Думаешь, он нормальный? — спрашивает Птица после минутной тишины.       Сержина улыбается уголком губ.       — Думаю, он единственный, кто может найти этого психа.       Птица кивает и отворачивается, пока сам позорно не растерял мысли, глядя на ее улыбку.       — Эй, Птич, — снова зовет Сержина. — Паш, — еще раз, совсем тихо.       Он ненавидит свое имя, но только не когда его произносит она.       — Что?       Сержина вдруг оказывается совсем рядом, прикасается ладонью к его лопатке, и Птица вздрагивает.       — Ты — мои крылья, — говорит Сержина, и сердце Птицы пропускает удар.       Эти слова она произнесла когда-то очень давно, еще в детстве. Он и не помнит почему, но отчетливо помнит, какой была интонация и каким был ее взгляд в тот момент.       С тех пор она произносит это редко, но каждый раз… Каждый раз — вот так. Выбивая из-под ног землю.       Птица медленно оборачивается и перехватывает ее руку. И замирает так.       Он, наверное, должен сейчас сказать в ответ что-то не менее важное. Или, например, пригласить ее на танец — совсем глупо, в лучших традициях романтических фильмов.       Но говорить он умеет плохо, танцевать — еще хуже, а романтику они оба не любят и не понимают.       Поэтому Птица отпускает ее ладонь, выпрямляется и кривит губы в ухмылке.       — Так куда прикажете лететь?       Сержина довольно хмыкает в ответ, и остается только гадать, померещился ли ему огонек разочарования в ее глазах.