Часть 21
21 мая 2022 г., 20:10
Совесть — забавная штука. В горячке момента, она молчит, зато затем, очень длительное время, она, капля по капле, капает как яд змеи на раны Прометея, скованного цепями и не могущего сбежать. А ведь сундучок с золотом и драгоценными камнями должен был поднять Максу настроение. Теперь, когда вопрос с финансами решен, можно начать второй этап — найти ментора, книги, артефакты, разработать новые заклинания, словом что угодно, чем можно усилиться за год с лишком, оставшееся до Танеддского бунта, а заодно собрать мегаскоп и связаться с Трисс.
Макс и компания, на четырех лошадях двигались в заранее подготовленное убежище, в болотистой местности под названием Переплют, где можно будет отсидеться пару дней и после чего разбежаться. Но некое чувство грызло Макса изнутри, закипало, угрожая вырваться наружу.
— Стойте! — сказал он, спрыгнул с лошади. Макс, чародей-ренегат, замыкал колонну, после ведьмака Гаэтана, скеллижанина-оборотня Коннора ан Димун и нильфгаардского рыцаря-диссидента Яна Гайера.
Они находились на просеке между рядами деревьев и болотом. Макс сдернул мешок с лошади и что есть мочи швырнул его в болото. Десять килограмм фисштеха, кокаиноподобного наркотика стоимостью в целое состояние безвозвратно сгинуло в переплютских топях.
Его встретили взгляды его спутников. Ян Гайер одобрительно кивнул. Гаэтан раздосадовано покачал головой. Коннору было все равно, он думал о чем-то своем и просто плыл по течению.
— Поехали — мрачно сказал Макс. Он как и все был ужасно измотан, голоден и зол. Но на душе стало чуточку легче.
Посреди мрачных топей, перекрученных деревьев, вдали от основных путей стоял мертвый, покинутый, хутор. В этом мрачном месте было не более десятка хат и покосившейся деревянный храм неизвестного божка. Именно там они и подготовили схрон, где можно будет пересидеть после дела, отоспаться и отъесться.
***
Макс открыл глаза. Встал со спальника. В углу очень хорошо сохранившейся избы из сруба спал скеллежанин. Нельзя было не заметить улыбки на его лице, после трех дней в деревянном гробу, вода была ему слаще чем мед, солонина и хлеб казались пиром достойным ярла, а шкура императорским ложем.
В другом углу храпел и покашливал Ян Гайер. Удар той твари помял кирасу и сломал несколько ребер, поэтому его сон был тяжелым и поверхностным. А Макс был слишком уставшим, чтобы ему помочь. Он читал что-то по магической медицине в библиотеке у Трисс во время их последней встречи, но что-то слышать и делать операцию по сращиванию множественных переломов ребер без практики или совета — совсем другое.
На крыльце сидел и вполглаза дремал ведьмак. Услышав своим сверхчеловеческим слухом движение, он поприветствовал кивком Макса.
На улице было по весеннему свежо и слышалось пение птиц. Макс, для начала, нашел чудом сохранившую кадку и вытянул ее из соседней хижины. Посмотрев на небо, по которому плыли тяжелые грозовые тучи, он сотворил одно из самых простых заклинаний. Из туч вдруг вырвалась дождевая вода, одним потоком рухнувшая с неба в кадку. Холодная как лед. Умыл лицо. Сделал пару пассов руками и вода подогрелась до приемлемой температуры. Скинул одежду, сконцентрировался. Горячая вода из кадки поднялась в воздух и полилась на него, но ведомая телекинезом не падала на землю, а возвращалась в исходную точку. Закончив омовение, Макс вышвырнул воду в ближайшее болото, а сам с помощью магии в момент высох и оделся.
— Ну ты даешь, — сказал Гаэтан.
— Ты о чем?
— Я всякого навидался, но чтобы кто-то магию для умывания использовал…
— Чародей может не иметь и гроша в кармане, может даже голодать, но ударить лицом в грязь не может.
— Честь цеха, понимаю.
— К слову. Есть у меня один знакомый ведьмак, из школы волка. Он упоминал какой-то ведьмачий кодекс. Это правда?
— Что правда?
— Кодекс. Он существует?
— Не совсем. Это такая уловка. Когда мы чего-то не хотим делать, то оправдываем это кодексом ведьмачьего цеха. Впрочем, кое какие негласные правила есть. Мы, коты, в отличии от других школ держимся друг за друга и если кто-то обидит кота, то вся стая будет мстить.
— На юге, я заметил отношение к ведьмакам у людей похуже. Люди боятся чего не понимают.
— Люди — хуи на блюде, — сказал ведьмак, — Нас и без того ненавидят и презирают, мутантов. Особенно школу кота. Мою школу, — ведьмак плюнул в сторону,
— Да, я слышал что школа кота имеет мрачную репутацию.
— Что там, — махнул рукой Гаэтан — Из-за пары отщепенцев всю стаю клеймили убийцами и маньяками. И никому нет дела, до того, что это вообще-то раскольники, никто не станет разбираться, преступник ты или порядочный ведьмак. Легче, так сказать, превентивно тебя на виселицу отправить, чтобы не мозолил глаза приличным людям, мутант сраный.
Приметив, что вечно хмурое лицо ведьмака скривилось в гримасу из боли и злобы, Макс решил не продолжать эту тему.
— Может пойдешь отдохнуть? Ты ведь ночью дежурил.
— Я же ведьмак, мне нет нужды. Часок-другой прикорнул в полглаза и как новенький.
— Как думаешь, почему люди покинули этот хутор? — Макс осмотрел хорошо сохранившееся избы из сруба. Людей здесь не было не меньше лет двадцати.
— А они и не покидали. Их съели. Трупоеды.
— Гули и альгули? Помню про них еще книжка была, толстенная такая.
— Эт ты мягко сказал. Здоровенный кирпич такой, от Иоанна из Бругге. Меня наставник ею по башке бил. Накрепко науку вбил, я с тех пор эту скотину за версту чую. Так, что ставлю на альгулей. Костей нет, есть следы когтей на домах. Из всех трупоедов, только альгули съедают все, до последней косточки.
— Разве они нападают на поселения? Они же падальщики.
— Вообще-то нет. В обычных условиях. Но альгули — существа территориальные. Но если их регулярно не истреблять, то вполне могут расплодится. А расплодившиеся они сбиваясь в стаи ищут себе новые угодья.
— Есть к тебе еще один вопрос, Гаэтан. Как к профессионалу. Отойдем в сторонку?
Гаэтан кивнул. Плавно встал. Отойдя на другой конец хутора, разговор продолжился.
— Спрашивай.
— Я о нашем новом друге-островитянине. То, о чем он говорит, возможно? Он правда контролирует свою ликантропию?
— Ты ведь его под аксием спрашивал. Значит не врет.
— Ликантропы имеют некую устойчивость перед магией. Даже модифицированный аксий мог не сработать.
— Зачем он тебе? На опыты? Или ты захотел ручного оборотня завести?
— Ага, знаешь, всегда хотел завести собаку… породы ульфхединн — нарочито серьезно сказал Макс.
— А я вот всегда себе ручную суккубу хотел. Стройненькую, бледненькую, с копытцами и рожками. — А ведь оказывается ведьмаки не только ныть умеют, отметил мысленно Макс.
— Разве регулярный секс с суккубом не высасывает волю к жизни? — спросил Макс.
— Высасывает. В числе прочих субстанций. В общем, проверку надо устроить. Загоним в ирден. Пусть наш песик превратится и пару команд выполнит, а потом обратно. А нет, так ты его магией приложишь, а я серебром.
Макс утвердительно кивнул. В самом деле. Что церемониться? Одним трупом больше, одним меньше. Сколько у него уже их на руках? Бывший физик давно уже сбился со счета, перестав в своих собственных глазах быть приличным человеком, а став если не хуже Вильгефорца, то где-то рядом с ним.
Но всему свое время. Нильфгаардца лихорадило. На смуглом лбу рыцаря черные как смола кудри слиплись в клочки от выступившей испарины. Макс дотронулся. Горячо.
— Все в порядке. Посплю и все будет, — рыцарь не закончил фразы, закашлялся кровью.
Макс сотворил одно из самых простых диагностических заклинаний, которое почерпнул во время последнего с Трисс свидания. В руке образовался шар из света. Заклинание было простым — при кровотечении магический конструкт светился красным, при переломе фиолетовым, при ушибе зеленым.
Торс Яна Гайера выглядел как большое пятно. Шар переливался то красным, то зеленым, а в некоторых местах фиолетовым. Та демоническая тварь, в которую обратился Саволла его крепко приложила.
— Перелом ребер, — послышался голос ведьмака.
— Это я и так понял.
— Все со мной нормально. Отлежаться только надо.
— Гаэтан, ты сможешь приготовить какой-то эликсир, который усилит регенерацию? Что-то вроде ласточки, но такой, чтобы некроз печени не начался?
— Если найду нужные травы, то смогу сделать что-то укрепляющее организм, но не более того.
Макс хотел бы помочь, но толком не мог. Поганое чувство, когда от тебя ждут помощи и чуть ли не чуда, а ты не можешь ничего толком сделать, хотя казалось бы, самый взаправдашний чародей, со справкой из уполномоченного органа. Нильфгаардец хотя и бравировал рыцарским гонором, терпя боль и делая вид что ему Понтар по колено, то и дело морщился, издавал стоны, держался за грудную клетку.
— Слушай меня внимательно. Я не из тех чародеев, которые лечат. Я не смогу вылечить твои переломы. Все что, я смогу сделать это снять боль, но только если ты пообещаешь, что будешь лежать смирно. Ты понял?
— Лежать. Смирно. Yea.
Макс произнес слова на старшей речи. Это была классика магической медицины, основанное на водном элементе, перенятое у эльфов.
— Холодно… — Ян схватился руками за грудную клетку.
Им предстояло провести в этой дыре как минимум неделю, прежде чем двинутся дальше. Соглядатаи будут расспрашивать жителей окрестных сел и деревень. Поэтому после дела надо посидеть тихо, а потом не привлекая к себе внимания уйти как можно дальше. Ведьмак ушел на разведку местности и за травами оставив их втроем.
— Эй, Коннор, — обратился Макс к лежавшему в углу затихшему островитянину. Молодой, рыжий парень, вел себя меланхолично и безучастно. На его шее был ошейник из двимерита, блокирующий превращение в волколака.
— Да?
— Пойди в лес, дров и хвороста принеси для костра.
Островитянин кивнул, встал и отправился выполнять задание без лишних слов. Даже, если сбежит, то что с того? Однако через полчаса, к удивлению Макса, напротив избы лежали дрова и хворост, с запасом, а Коннор уже складывал костер из крупных бревен в форме звезды.
— Огнива жаль нет.
— Его и не нужно, — Макс сделал знак игни, и костер вспыхнул пламенем. Островитянин завороженно смотрел то на огонь, то на Макса, — Ты что, чародеев не видел? У вас на Скеллиге друиды тоже много всего могут. Рыжий замотал головой. Затем отряхнулся.
— А правда, что чародеи все могут?
— Не все, но очень многое, — сказал Макс, глядя на огонь. Ему захотелось сесть рядом с костром и помедитировать.
— И баб привораживать могут?
— И это тоже. Но я бы так не делал. Это же аморально. Изнасилование по сути, — «Кто бы о морали говорил» подумал Макс.
— Как это, изнасилование? А если она уже порченная?
— Какое это имеет значение?
— Ну как же, разве можно испортить, то что уже испорчено?
— Дикари, — Макс усмехнулся и покачал головой. Лекции и моралите о свободе личности и женской эмансипации он читать не собирался. — Ты лучше скажи, ты охотиться умеешь?
— Еще как умею! И с луком, и с копьем. Хотя… ни копья, ни лука нет. Но можно силки поставить, на зайца и на птицу — затараторил Коннор. «Сколько ему?» задумался Макс. Лет двадцать, а то и меньше.
— Действуй.
Пока островитянин занялся изготовлением силков и пошел на охоту, а Ян Гайер отлеживался, Макс медитировал у костра, восстанавливал силы. Заряжаться огненной маной было крайне приятно. Чувствовалась легкая эйфория, даже азарт, сравнимый с ощущениями, когда едешь по трассе на скоростной машине с полным баком и с любимой музыкой в динамиках. Что не говори, а стресс — страшная штука, а для человека, который может ненароком сжечь небольшой город по ошибке — губительная. Чтобы справиться со стрессом, все магическое сообщество пропиталось гедонизмом, большинство предается сексу в самых разных его проявлениях и меняет партнеров или партнерш, а то и тех и других, как маски во времена карантина, по крайней мере первые лет пятьдесят-семьдесят, потом это приедается. Многие имеют пристрастия к обильной и вкусной, зачастую экзотической еде, шумным приемам, дорогой одежде, алкоголю, балуются наркотиками, в основном фисштехом. Но самый главный, самый желанный наркотик, попробовав который наступает мгновенное привыкание, — это власть. А магия это власть сама по себе, власть над природой. Именно поэтому и не принято, чтобы человек, обладающей чародейской властью обладал властью над людьми и носил корону. Так повелось со времен Новиградской унии, где было установлено, что власть над людьми — удел знати, власть над умами и душами — удел священников и жрецов, а власть над природой — удел чародеев и чародеек.
Макс погрузился в глубокий транс. Все вокруг словно исчезло. Осталось лишь тепло огня. Мысли плыли сами по себе, будто бы он стал обособленным наблюдателем в своем собственном разуме.
Вдруг Макс почувствовал ладонь на своем плече. Нежную, мягкую, женскую ладонь. Одернул плечо, открыл глаза, обернулся. Рядом с ним стояла неземной красоты молодая девушка: ее большие глаза цвета малахита ласково смотрели на него, а длинные распущенные волосы были зелеными, как тина из окрестных болот. Она была одета в расшитую флористическим мотивами рубаху без пояса до колен, а ее голову украшал венок из полевых цветов. Заметив замешательство Макса, девушка улыбнулась и захохотала. Он бы дал ей не больше шестнадцати.
Макс вскочил и огляделся вокруг. Место вроде бы было тем же самым, но вместо хутора была поляна примыкавшая к речке, а вокруг — лес.
— Кто ты? — спросил он у загадочной девушки.
— А ты? — спросила она мелодичным голосом, наклонив голову так, что волосы закрыли один глаз.
— Я Макс. Ча…. Путешественник.
«Я случайно телепортировался? Или это галлюцинация?» — подумал он, но холодный рассудок он сохранял. Наоборот, чувствовался даже некий покой и умиротворенность.
— А я Навка.
— Татьяна? — выпалил Макс, вспомнив известную фигуристку.
Девушка опять засмеялась мелодичным, красивым, приятным смехом.
— Какой ты забавный. Пойдем со мной. Я тебя кое с кем познакомлю, — девушка протянула руку, приглашая парня пройти с ней.
По какой-то причине Макс дал ей свою ладонь. Она была холодной. Но рядом с ней чувствовался покой и умиротворение. Чем-то напоминало оставленную дома бывшую девушку. Та, студентка исторического тоже была похожа на эту хиппи и увлекалась славянскими традициями. Как там ее звали? Неважно. Макс и не заметил, что уже идет с зеленоволосой по тропинке, вглубь леса.
— Куда мы идем?
— Увидишь. У тебя такие теплые руки, — сверкнув своими изумрудными глазами сказала она и сжала крепче ладонь. Почему-то спорить с ней совсем не хотелось. Ну разве может такое чудесное создание как-то навредить?
Они вышли на залитую солнцем поляну. Там, были другие девушки, похожие на нее. В белых рубахах и с венками. У кого-то были зеленые волосы, у других цвета спелого каштана. Они пели и танцевали вокруг расписанного рунами камня. Но заметив Макса, радостно подбежали к нему, окружили, протягивая свои руки к парню, ведя его в центр поляны.
— А ты такой теплый, — сказала одна из них, красиво и ласково улыбаясь. Она выглядела старше них всех, лет на двадцать пять, а ее волосы были почти белыми и похожими на солому, — Ты ведь устал с дороги. Присядь у камня, путешественник. А мы тебе станцуем и споем.
Макс действительно почувствовал себя уставшим. Сел, оперевшись спиной о рунный камень. Девушки засмеляись, звонко и приятно. Пустившись в пляску и запев песню на неизвестном языке. Чувствовалась безмятежность.
«Вот же повезло мне. Жаль парни не со мной, им бы здесь понравилось. А где же они? Стоп, а где я?» — пронеслось в голове у парня. Он вскочил. Быстрым и уверенным шагом пошел сквозь пляшущий вокруг него хоровод.
— Куда ты? Останься, — услышал он голос зеленоволосой хиппи, ухватившуюся своими холодными ладонями за левую руку.
— Тебе же здесь хорошо, останься, — сказала другая, ухватившись за правую.
— Простите, мне нужно идти.
— А мы? Так и бросишь нас? Останься. — шепнула третья, обняв его сзади и поцеловала в щеку своими холодными и влажными губами.
— Нет! Да, кто вы вообще такие?! — одернул их Макс, — Меня ждут товарищи! Один из них ранен. Ему нужна моя помощь.
Девушки прекратили пляску и песни и подходили к нему. Соломенная блондинка сказала ему:
— Какие товарищи? Ты был один. Тебе они приснились. Оставайся с нами. Праздник скоро начнется.
«Один? А как же… Ну да, приснилось наверное» — задумался Макс, как вдруг обнаружил себя привязанным веревками к камню.
— Пустите! — тщетно начал пытаться освободится он. Девушки начали петь еще громче.
— Вы сами напросились! — Макс разозлился. Сконцентрировался и решил спалить веревки огнем.
Ничего не вышло. Магия будто покинула его, словно никогда ее и не было. В этот момент парня объял ужас. Как? Куда? Что происходит? Что делать? Не было ни меча, ни кинжала. Вдруг начался сильный ветер.
— Он идет! — с эйфорической радостью, надрывно возгласила блондинка, скидывая с себя рубаху.
— Он идет! Идет! — подхватили девушки, сбрасывая белые рубахи. А в это время солнце как будто куда-то улетучилось. Стало темно. Макс услышал как гнутся деревья и шелестит листва под порывами ветра. Что-то огромное шло через лес, сгибая, а то и вырывая деревья с корнем. Стали слышны звуки огромной флейты, игравшей тягучую, ритмическую мелодию. Какой-то великан пробирался через пущу, играя на чудовищного размера флейте?
Из лесу вышло нечто похожее на покрытого волосами, высокого как пятиэтажный дом, голого мужика. Его борода была зеленой как болотная тина и тянулась до земли. Ветер усилился перерастая в бурю раскачивая деревья, прижимая до земли. Девушки подбежали приветствуя великана. В руках он держал огромную белую флейту из кости.
На плечо Макса снова легла нежная и холодная ладонь. Он на секунду обернулся. Под сгнившими зелеными волосами на него смотрели пустые глазницы черепа, а на плече лежала костлявая кисть умертвия.
— Пусти, нежить ебаная!
— Такой тепленький, горяченький. — сказала навка, хотя у нее и не было языка.
Вдруг Макс заметил, что великан подошел к нему и присев, приблизил свое размером с человека лицо вплотную к Максу. Глаза чудовища были абсолютно белыми, без зрачков. Оно понюхало парня своими громадными ноздрями, встало и обратилось глухим басом, от которого земля задрожала, к сидящему у него на плече существу. Макс узнал в нем ту соломенную блондинку, по остаткам волос, ибо та как и остальные обратилась из прекрасной женщины в умертвие.
— Он останется с нами.
— Там есть еще и другие, — сказало белое привидение, — Кот, волк и ворон.
Великан рассмеялся громогласным басом до хрипоты. Как вдруг, все вокруг исчезло, растворившись в воздухе.
— Макс? Макс! — услышал он знакомый мужской голос. Вдруг его окатило холодной водой. Открыл глаза. Он снова был на хуторе, а рядом стояли его спутники — Гаэтан, Ян Гайер и Коннор ан Димун. Вокруг было темно и тихо, только потрескивал костер.
— Ты в порядке? — спросил нильфгаардец.
— В полном. Что это было? — спросил ошарашено Макс, держась за голову. Он наложил на себя заклинание, чтобы высушиться. Магия сработала и он облегченно стал снова сухим. Сердце билось, казалось, со скоростью в двести ударов в секунду.
— Это ты нам скажи. Ты так сидишь с самого утра. Ну мы тебя и не трогали. Мало ли какие чародейские штучки там там вытворяешь.
— Как вдруг ты начал трястись, выкрикивать какую-то тарабарщину, — дополнил скеллижанин.
— В трансе ты был. Опаснейшая херота эта ваша магия — цокнул языком ведьмак.
— Ага, ну да. Транс штука опасная. Спасибо что вывели. Все в порядке.
— А я зайца поймал! В мой силок угодил! Такая удача! — радостно сказал рыжий островитянин, помахав тушкой зайца.
— Ну так чего же ты ждешь, нордлинг, давай скорее его на костер. Благородным господам не пристало питаться хлебом и солониной. Воистину, чует мое сердце, что скорее увижу праотцов от такой кормежки, чем от раны, — сказал Ян Гайер
В эту ночь Макс вызвался нести вахту. Темнота оказалась неспособна испугать того, у кого в душе темно.
***
Уже третий день Макс и его компаньоны сидели, затаившись на мертвом хуторе. От игры в карты и в кости тошнило. Практиковаться в магии здесь было как-то тяжело. То ли из-за господствующей вокруг водной стихии в виде реки и болота вокруг, то ли дух был тяжелый. — Гаэтан. — Да? — ответил Максу мутант. Ведьмак находился в приподнятом настроении. Его доля составила эквивалент более трех тысяч пятисот флоренов в виде монет и драгоценных камней, что составляло двадцать процентов от общей добычи, не считая трофейного оружия и артефакта, чья ценность была неизвестной. — Могу попросить тебя об одолжении? Дай мне пару уроков фехтования. — Запросто, — ухмыльнулся ведьмак, — Я с тебя даже денег не возьму. Все равно делать нечего. Макс взял меч Эредина. Однолезвийный, покрытый рунами и довольно тяжелый. — Может возьмешь что-то другое? Фехтовать этим эльфским фальшионом — плохая идея. Действительно. А ведь меч еще и явно магический, умеющий накапливать в себе заряд и отдавать его в виде кинетической волны. Вместо него Макс взял один из трофейных мечей. — Ага, клинок из Виковаро, неплохой выбор. Ну-ка дай-ка мне, — ведьмак со знанием дела покрутил меч в руке, взмахнул пару раз, — Баланс смещен, тяжеловат, но это не критично. Покажи, что умеешь. Макс выставил меч перед собой, держа его двумя руками, как его учил Мартин Гайер. — Нападай, — сказал ему ведьмак, держа меч одной рукой перед собой. Макс ударил слева направо. Ведьмак, еле сдвинув свой клинок, отбил удар. Макс атаковал раз за разом, а Гаэтан, играючись, с кошачьей грацией отбивал или уходил от атаки. Парень вошел в азарт, но как ни старался, он не мог даже приблизится к ведьмаку. — А теперь защищайся. Ведьмак стал делать выпады в сторону Макса, будто танцуя вокруг него. На его лбу выступил пот. Отбивать ведьмачьи атаки было тяжело. Гаэтан будто бы сделал выпад в правую часть туловища. Макс попытался его отбить, но ведьмак уже сделал шаг за спину парня и ударил его клинком плашмя по спине. Чародей пошатнулся, упал на одно колено. Было больно и неприятно. — Достаточно, — сказал Гаэтан, — Движешься ты, конечно, как мешок с говном. Любой матерый рубака тебя как котенка обведет вокруг пальца. — Я безнадежен? — Я такого не говорил. Поработать с тобой, научить паре грязных приемов, и, может быть, сможешь продержаться пару минут. Только на что оно тебе, ты же чародей. Магией как ебнешь, так целую деревню сдует. — Не стоит класть все яйца в одну корзину. А если я по какой-то причине не смогу использовать магию? Или попадется противник, против которого магия бесполезна? — Ты меня не понял, — Гаэтан почесал двухдневную щетину, — Конечно хорошо охеренно много чего уметь, но тебе понадобятся годы, чтобы выйти на сколько-нибудь приличный уровень; и то, встретив мастера, ты долго на одном фехтовании не продержишься. — Это не значит, что не стоит учиться. — Конечно не значит! Я о другом. Черт. Как бы это получше объяснить… Вот смотри, как ты думаешь: ведьмаки охотятся на чудовищ? — Этот ведьмак был и вполовину не так харизматичен и красноречив как Геральт, отметил про себя Макс. — Тщательно готовитесь, эликсиры пьете, ловушки ставите. — Иными словами, пусть даже твари в большинстве своем имеют над нами превосходство в силе, а временами и в скорости мы все равно побеждаем, потому что, зная ее повадки и проведя подготовку, мы создаем себе преимущество здесь и сейчас. Вот и ты делай так же. Не обязательно быть сильнее противника во всех ситуациях: достаточно сделать так, чтобы здесь и сейчас у тебя было преимущество. — Иными словами — использовать магию во время боя. — Не просто использовать, тебе надо создать свой стиль, основанный на твоих сильных сторонах. Не пытайся освоить этот громоздкий нильфгаардский стиль, он все равно уже морально устарел. — Попрошу на нильфгаардскую школу не наговаривать, — раздался голос Яна Гайера. — Наша школа пусть и консервативна, зато дает мощную базу, точку опоры. А как говорили мудрецы древности: «Дайте мне точку опоры и я переверну мир». — Где-то я уже это слышал, Архимед кажется? — сказал Макс. — Возможно, не могу ни подтвердить, ни опровергнуть авторство цитаты, — ответил черноволосый нильфгаардец, — А насчет школы… Был бы я сейчас в форме, я показал бы тебе, ведьмак, все преимущества классической школы. Тень улыбки, и так для него нехарактерной, резко сошла с лица ведьмака. — Жду не дождусь, — брякнул тот, крепче сжимая клинок. — Так. Никаких конфликтов. Нашли из-за чего ссориться, — сказал Макс. — Кхе-кхе, — театрально откашлялся нильфгаардец, — Прошу прощения, что бестактно встрял в разговор и если показался грубым. Секреты ведьмачьей школы нам и правда чрезвычайно интересны, и ежели ваша светлость выкажет нам честь ее продемонстрировать, буду польщен. — Опять дипломата включил, — сказал Макс, — С твоим акцентом оно звучит вдвойне карикатурно… Кстати, как ты себя чувствуешь? — вдруг переменил тему. — Вашими трудами, — он кивнул головой Максу и Гаэтану, — А еще я польщен, что вы не делили добычу, пока я был в беспамятстве. — Потому что непонятно еще было, на скольких делить. Всяко приятнее делить на двоих, чем на троих. Математика наука беспощадная. — сказал Гаэтан. Почему-то Ян Гайер не возмутился, а даже улыбнулся. Видимо, такую науку он применял в похожих случаях уже не в первый раз. А делить было что. В трофейном сундучке были золотые нильфгаардские флорены и ковирские серебрянные бизанты, новиградские кроны и драгоценные камни. А было еще и несколько десятков отборных мечей и артефакт неизвестного назначения. Макс поверхностно разбирался в артефактах, а тем более эльфского происхождения. В итоге, общая сумма по грубым прикидкам, без оружия, получилась эквивалентом приблизительно 22 тысяч нильфгаардских флоренов. Много это или мало? За 120 флоренов можно было прожить год при скромной жизни обывателя или купить дом на окраине крупного города. Средний ремесленник зарабатывал от 5 до 10 флоренов в месяц в хороший год. Обслуга осадного орудия — от 11 до 20 флоренов, а рыцарь целых 60, впрочем будучи обязан содержать рыцарское копье из 6-7 человек. Зато в нильфгаардской армии снабжение было централизованным, за казенный счет. Макс забрал себе 50% от общей доли — 11000 флоренов, в основном драгоценными камнями. На эту сумму можно было бы, по прикидкам Гайера, организовать небольшую, в 6-8 суден торговую компанию, потом еще подкопить, купить титул и землю и стать уважаемым человеком в столице. Сам нильфгаардский рыцарь, Ян Гайер взял себе 6600 флоренов, что составляет 30% от общей доли. На эту сумму можно было бы не работать 55 лет. Ведьмак Гаэтан, не смотря, на договоренность в 100 флоренов и 10% от добычи, получил 20% от общей доли, что составило 4400 флоренов. — Ну дела, — сказал скеллежанин Коннор ан Димун, глядя на дележ трофеев. — Никогда больших денег не видел, нордлинг? — спросил с ехидной ухмылкой нильфгаардец. — Я уроженец острова Фаро, какой я тебе нордлинг? А знаешь что? Когда отец выточил мне игрушку из китовой кости, то был самый счастливый день в мой жизни, южанин. Вам, с вашими офирскими шелками, да зерриканскими коврами и всем богатством солнечного юга не понять нас, скеллижан. Как сытому не понять голодного. Мы все с малолетства ходим на рыбалку, чтобы голодными не засыпать, а как окрепнем, — так и на охоте себе пропитание сами добываем. Поэтому один боец со Скеллиге стоит дюжины нежных южан! Макс, вспомнил свое детство, с 2×2 и Jetix, и решил благоразумно промолчать, шерудя палкой в костре. — И это племянник ярла, аристократ можно сказать. Неудивительно, что островитяне живут набегами, — сказал Макс. Его спутники благоразумно прекратили перепалку, разойдясь по разным частям хутора. Странно было видеть такую разношерстную компанию вместе: хмурый и меланхоличный ведьмак из школы кота, чистокровный нильфгаардский рыцарь-диссидент с вечной бравадой, спокойный как Будда выходец с островов который одновременно член самого жестокого, даже по меркам скеллиге, клана и оборотень и сам Макс, импульсивный попаданец и пиромант-ренегат — недоучка, сбежавший от учителя на юг. Пока они делили добычу, мертвый хутор уже поглотила темнота, а легкий бриз сменился полным штилем. Рыцарь откуда-то достал бутылку водки, естественно нильфгаардской лимонной. Макс почувствовал себя героем клишированного фентези, отмечающим удачное приключение у костра под водку в компании верных товарищей. — За тебя, Макс, — сказал черноволосый нильфгаардец, — Не свело бы нас предназначение, так лежал бы наследник древнего рода имперских рыцарей в лесочке у провинциального городка. Сто лет жизни тебе, Макс! — Да если бы не ты, то лежал бы я сейчас в гробу, или того хуже, в колдовской ла-бо-ра-то-рии. За тебя. Skol! — поддержал нильфгаардца скеллижанин, хотя слово «лаборатория» и далось ему с трудом. Макс глянул на Гаэтана. Тот кивнул и молча «чокнулся» с ним иллюзорной, сотворенной магией, чаркой, в которой плескалась нильфгаардская лимонная. Огненная вода обожгла пищевод и ноздри. Воцарилась неловкая тишина. Так бывает, когда незнакомых и непохожих людей сводят вместе обстоятельства, с той лишь спецификой, что его собеседники все были отпетыми убийцам. Хотя, почему только они? Пусть Максу и претила эта мысль, но противный факт оставался фактом, только лишь ему досталась в руки сила, как он начал решать все проблемы с ее помощью. — Не рано ли вам, благородный господин, водку пить? Не иначе как вчера ты валялся еле живой, — спросил Макс. — Мы пьем вино для здоровья, а здоровье нам нужно для водки. Старинная нильфгаардская поговорка, — ответил ему рыцарь. Ян Гайер был из тех людей, что оказавшись даже на самом дне сохраняли и бодрость духа и собственное достоинство. Четверо мужиков на заброшенном хуторе, водка, безделье и костер — естественная среда в которой хочется рассказать байку, и эта компания не стала исключением. Все началось с похабных шуток и анекдотов, историй о любовных похождениях, но в конце-концов само собой перешло к откровенным разговорам. — Kuu Hulin, — сказал Ян Гайер, — Пес Хулина? Странное у тебя прозвище нордлинг. Не поделишься как ты его заработал? Как мне известно, на островах прозвища просто так не дают, — сказал он, полусидя и распаляя трубку из белоснежной кости виверны в виде человеческого черепа, горьким нильфгаардским табаком. Вредная привычка, которую он унаследовал от отца. — Верно, на островах не дают прозвища просто так. Так слушайте же, поведаю вам отчего меня, Коннора ан Димун зовут Cú Chulainn, что значит пес Кулана, — встал и начал свой рассказ рыжий островитянин в традиционной пафосной, почти скальдической манере, — Было мне отроду десять лет и два года, еще пух на моих щеках не пробился, а я уже мечтал о невероятных походах за море, о богатствах и приключениях. Естественно, когда наш клан собирался после похода на тризну, поднять кубок за павших и восславить живых, я не упускал такой возможности, чтобы послушать об их подвигах. Тем более, что отец никогда не упускал возможности подарить мне что-то из трофеев, — Коннор потрогал золотой браслет в виде двух змей на запястье, — Так вот, в этот день я ждал своего отца, дядю и двоюродного брата после похода, стоя на скале я высматривал паруса наших драккаров на горизонте. Вернулся в тот день лишь один дядя Хольгер Чернорук и то одноглазым, — Коннор замолчал на минутку, подбирая слова, — Спустя несколько недель, он все еще справлял, по-моему, своему сыну и по брату, моему отцу, траур. Пил он тогда бочками, не просыхая, ну и когда в доме у ярла и его хирда[1] закончился весь мед, тогда их пригласил к себе наш кузнец, Кулан. Моя мать конечно, вне себя от горя, не хотела отпускать меня никуда, но я все же, под покровом темноты, сбежал. Больно уж мне хотелось послушать о подвигах отца и брата. Прихожу я к двору Кулана ‐- закрыто. Ну я и через забор перемахнул. Тогда с моря поднялся густой туман, но я отчетливо разглядел два желтых глаза, а затем услышал и яростный лай. Там была псина, здоровенная тварь, с меня ростом была, лохматая и злобная, и как побежит на меня. Я тогда хватаю палку и как тресну ее по башке. Раз — и псина упала бездыханная. На улицу вдруг вывалился кузнец и весь хирд моего дяди. Кузнец тогда чуть разум не потерял, грозился мне кровавого орла[2] сделать. А там и дядя Хольгер вышел. Вот тут-то я и испугался. Он-то провинившихся воинов под килем протягивал, а беглых рабов к дубу гвоздями прибивал. А я как выпалю: «Я буду твоим псом, пока ты нового не найдешь». Весь хирд как давай смеяться, и даже дядя улыбнулся, уж поверьте; больше я его улыбающимся не видел, и сказал кузнецу, что пускай и правда я побуду вместо пса, пока он нового не найдет, еще больше и еще злее. Так два месяца спал я на пороге у кузнеца, дом его охранял и объедками со стола его питался. С тех пор меня так и зовут, Cú Chulainn. Неловкое молчание прервал неожиданный тост от ведьмака. Его кошачьи с вертикальным зрачком глаза дьявольски блестели. — За пса кузнеца Кулана. Жалко-то собаку, — поднял чарку ведьмак, убийца чудовищ. — Skol! — подхватил сам Коннор. — Skol, — сказал Макс. — Skol, — тихо поддержал Ян Гайер. Вновь кисло-горькая нильфгаардская лимонная обожгла горло. Она напоминала Максу лимонную бехеровку и навевало ностальгию по однажды посещенной Праге, где отмечал новый год. — Твоя очередь, нильфгаардец. Расскажи нам историю своих подвигов. — Раз уж благородные господа настаивают, — сказал рыцарь и затянувшись выпустил дым из ноздрей, — Было дело лет двадцать пять назад, то ли в 1241, то ли 1242 году. Время тогда было страшное, злое и скверное. Хотя мне тогда казалось все по-другому: мне казалось, что самое время славу и богатство добывать, ведь был я тогда совсем зеленым юнцом, пятнадцать лет отроду, а император Торрес II, чье имя сейчас оплевано и забвению предано, не был еще узурпатором, а был славным победоносным полководцем, к сапогам которого пал к тому времени Эббинг и Метинна, а чуть позже и Назаир. На той войне, мы раздавили Меттинское войско всего за два сражения. В первом схлестнулась лоб в лоб наша кавалерия и меттинские псы-рыцари. Тогда мы опрокинули их. Конечно у них не было и шанса, у нас была и лучше выучка и доспехи, но важнее всего мы, — вся армия, — мы действовали единым кулаком, под одним командиром. В общем, всадники врага дрогнули и поскакали наутек, прямо сквозь свою пехоту, давя и нарушая строй, ну и пехтура тоже побежала. Мы за ними, погнали их к реке, на переправу. Так и погиб мой самый старший брат. Уже на мосту ему, на всем скаку прямо по шее ударили алебардой. — За твоего брата, помянем, — поднял чарку Макс, остальные последовали его примеру. — Благодарю, — сказал Ян Гайер и невозмутимо продолжил, — Нас осталось уже трое — я, отец и средний брат. Мы тогда поклялись отомстить нордлингам. Ну мы и мстили. Пока не состоялось второе сражение. Командиры думали, что меттинцы сдадутся, раз уж их король в плену, а вся знать разбита. И действительно: многие преклонили тогда колено перед императором, принеся вассальную присягу солнечному трону. Казалось, что военная кампания окончилась триумфом. Генеральное сражение выиграно, вот она виктория! Но нашелся среди них крайне упертый, или, как сейчас модно говорить, патриот. Он поднял всю страну на уши. Купцы-толстосумы дали ему денег, на которые он нанял целое войско наемников из Назаира; он, будучи мелким дворянином, объединил под своими знаменами всю страну — и дворяне и горожане и нелюди и даже чернь встала под его знамена, ему на помощь пришли даже горцы из Маг Турги. Он начал выигрывать одно сражение за другим. И вот враги встали, как оно называется, — табором, на холме, окружив себя телегами, вырыв рвы и редуты. Вот тогда я и зауважал пехтуру. Мы раз за разом пытались пробить брешь в их защите, но натыкались на непреодолимую стену из пик и алебард, на град стрел и болтов из-за телег и щитов, конница и без того вверх по холму натыкалась рвы и редуты. Так бы мы и бились головой о глухую оборону, пока наш командир не отдал приказ, что вызовет к децимации, если мы не возьмем этот чертов холм. Благо император выделил нам чародеев — те сожгли своим огнем телеги и редуты меттинцев. И мы пошли в атаку, все войско. Я не знаю, как погиб тогда другой мой брат — тело в общей куче так и не нашли. И тогда, хотя у нас были все права, мы, из уважения к противнику, к простым крестьянам и ремесленникам, простой черни, которые бились как львы, не стали оббирать павших, а вырыли большую могилу на месте этого чертового холма и сложили туда тела, без разбору: и нильфгаардцев и меттинцев, и чернь и благородных. Нильфгаардец крепко забил трубку, разжег ее и глубоко затянулся. — С тех пор, я не могу смотреть на то, как нобилитет несправедливо обращается с крестьянами. Неужели они не понимают, что стоит им восстать против нас, как мы будем сметены? Никакая выучка, никакие доспехи, никакая тактика и никакие чародеи не помогут против необузданной стихии народных масс, особенно если их и организуют и направят, а за правое дело найдутся сочувствующие, найдутся и организаторы и спонсоры, и просто оппортунисты. — Какие прогрессивные у тебя взгляды, — сказал Макс, лукаво улыбнувшись; в его глазах отражались блики костра, — Не считаешь ли ты, что лучше народу будет управлять самим собой, на основе закона выбирать себе правителей. Перейти от монархии и деспотизма к демократии и свободе. Ян Гайер искренне и громко засмеялся, да так, что почувствовал боль в ребрах и закашлялся. Его смех, впрочем подхватили и ведьмак, и оборотень. — Ой не могу. Клянусь Великим Солнцем и Императором, не могу; и дальше бы смеялся, если бы не было так больно. Я, кажется, читал о таких утопических идеях, кто же это был? Высогота из Корво наверное, он в своем «Civitas» что-то такое писал, пока его изменником и атеистом не объявили. — То, что сегодня кажется невозможным, завтра станет обыденностью. Таковы законы истории, — возразил Макс, — А что касается Высоготы из Корво — так он еще жив, хоть и живет отшельником где-то в болотах Переплюта. — Надо же? Так близко, надо бы его навестить… Осмелюсь впрочем вам, благородный господин возразить, ведь чернила истории еще не высохли, — сказал, пытаясь отдышаться Ян, — Хоть вы изрядно и повеселили меня, друг мой, но не могу не отметить одной немаловажной детали. Думаю благородные господа, уже догадались какой. Кто же им даст, народу управлять самим собой? Куда денутся все благородные мужи, все чиновники, сановники и чародеи в конце-концов? Кого же мудрый народ императором изберет? Самого богатого лавочника? А отдаст ли он с таким трудом вырванную власть? А не захочет ли передать ее своему сыну? А главное: как этот народ эту власть возьмет? Ведь даже за право первее стоять на приеме у императора целые семьи вырезали под корень, не то что за государственную власть. — А их всех мудрый народ банально убьет, уничтожит, выведет дворянство под корень, сроет их замки, а в дворцах устроят конюшни. Потому что наступит день, когда на Площади Победы в Городе Золотых Башен снесут голову последнему самодержцу Нильфгаардской Империи. Наступит день, когда монархию сменит республика и демократия. Пусть путь к свободе будет через кровь, войну и террор. Пусть настанет час меча и топора, час безумия, час презрения и пусть погибнут миллионы, но свобода того стоит, это вещь самая драгоценная, ценнее чем золото, потому что ради драгоценного металла человек не пойдет умирать, а ради свободы пойдет, еще как пойдет. И та страна, которая первой сбросит оковы феодального рабства, которая избавится от чудовищного неравенства и несправедливости, станет владычицей мира, — сказал Макс, из-за алкоголя у него совсем сломался фильтр, и он начал говорить то, что думает. — Самая необычная интерпретация пророчества Итлинны из всех, которые я слышал, — цинично заметил ведьмак, закусывая кроликом. — Я почти готов поверить вам, друг мой. Свобода, равенство, братство, — это звучит притягательно и достойно баллад, спору нет. Хотя ваши предсказания и звучат страшно, даже для меня. — ухмыльнувшись сказал нильфгаардец, — Если бы не одно наблюдение о природе человеческой. Как только будет свергнут один тиран, на его место придет другой. Может он и не будет примерять на себя монаршие регалии, а станет называть себя, скажем, первым министром, — не важно, — но он и его сторонники всего-навсего займут место тех, кого свергли, и сами станут вельможами и чиновниками, возможно под другими названиями, но суть-то не изменится. Всегда будет тот, кто наверху, и те, кто вынужден гнуть спину, всегда будет принуждение и несвобода, будет жестокость и произвол, и всегда будет бедность и неравенство. Пусть даже под другими названиями. Такова уж природа человеческая, и никакие казни, войны и перевороты ее не изменят. — Могу с тобой согласиться, но только частично. Да, всегда будут начальники и подчиненные, богатые и бедные; да, всегда будет неравенство, никуда уж не деться от этого, пусть. Пусть идеально не будет никогда, ведь так не бывает, чтобы все шло по плану. И пусть мы, люди, существа не идеальные. — Это уж мягко сказано, — перебил Макса ведьмак. — Да, мы не идеальные. Но разве светлое будущее не стоит того, чтобы за него побороться? Чтобы люди стали свободнее, чтобы было если не равенство возможностей, то хотя бы равенство прав? Не лучше ли будет, если принуждать людей будут не кнутом и мечом, а законом? Ай, не важно, — махнул рукой Макс, — Все равно это случится рано или поздно. И никакие императоры, и никакие чародеи этому не смогут помешать. — Это почему же? — спросил Ян Гайер — Потому, что, друг мой, таковы законы экономики. Свободный человек усерднее трудится, чем несвободный. А еще усерднее и продуктивнее он трудится, если он защищен от произвола и если уверен, что государство даст ему передать свое имущество по наследству детям. А если миллионы людей в отдельно взятой стране трудятся более продуктивно, чем в другой, то у них и оружие будет получше, и выучка и тактика, да и денег на тех же наемников будет поболее. А значит, чем свободнее страна, тем более могущественной она станет, — изложил свои взгляды чародей, лежа на земле у костра и подложив под голову полено. Рыцарь хотел было что-то сказать, но секунду-другую помолчал, попыхивая трубкой. — Браво, пока мне нечего возразить и, признаюсь, многое из сказанного стоит осмыслить. Боюсь, нет сил больше выступать в научные рауты. Но я надеюсь, мы продолжим нашу ученую беседу в другой раз, и вы расскажите мне про эту вашу новую науку, экономику. — А ты vatt’ghern, — обратился к нему заскучавший скеллижанин, — Расскажи каких чудищ бил. Уж по твоим шрамам можно сказать, что ты уже мастер ведьмачьего цеха, никак не меньше. — Да нечего мне рассказать. Я простой ведьмак. Бью утопцев, флорен за дюжину. — Не верю! — хором выпалили все. — Бывает так, что человек ведет обычную, скучную и полную проблем и трудностей жизнь: собак не трогает, воин избегает, а о всяких там демократиях и деспотиях не его ума дело рассуждать, а думает скорее о том, что у него будет на столе на завтрашний день. — Не верю, все равно, хоть убей не верю. Ну и, раз ты уже на много лет вперед, благодаря нашему совместному предприятию, спешу заметить, обеспечил себе сытный обед, то я требую от тебя интересной истории — сказал ему Макс. — Ладно, будь по твоему, — брякнул Гаэтан, цокнув языком. Он встал, скинул с себя куртку и рубаху, — Смотрите: видите эти шрамы? Вот здесь, возле сердца. И ниже. И на боку. И один на спине. Какая тварь, вы думаете, оставила их мне? — Вампир! — почему-то радостно сказал Коннор. Ведьмак покачал в ответ головой. — Когти трупоеда? — предположил Макс, на что ведьмак опять отрицательно покачал головой. — Кинжалы, — со знанием дела сказал Ян Гайер. — Совершенно верно. Эти твари зовутся людьми. Было дело, эдак полвека назад, а то и больше, когда я только вышел на большак. Мир тогда казался мне удивительным и интересным местом, а я был наивным глупцом. Мне тогда вскружила голову одна… особа, скажем так, да особа… И угораздило же меня влюбился в нее, до беспамятства. До сих пор помню, как мы встретились. Я въехал в деревню, в поисках работы, уже от той деревни и руин небось не осталось. Тогда, кстати, к ведьмакам относились не так, как сейчас: тогда нас уважали и привечали. Я проезжал сквозь деревню, к солтысу. Был заказ на грифона. Как вдруг я услышал пение из сада. Я спешился, вошел в сад. И увидел ее. Черные как смола волосы, смуглая от солнца кожа, она сидела под вишней и пела песню, — не помню какую, — пятьдесят лет прошло, кметскую какую-то. Слово за слово, и я, баран, влюбился до беспамятства. Носил ей подарки, вино, ожерелье, браслеты, даже кольцо с изумрудом, уговаривал, даже предлагал женится, а она… Да что она. Играла со мной, как кошка с мышкой. Как вдруг, после очередного подарка, у меня сдали нервы, и я начал к ней настойчиво приставать; ну сколько можно ломаться в конце концов, романтика-романтикой, но я же ведьмак, у меня хер крепче, чем сталь стоит, а уж тогда… В общем назначила она мне свидание; говорит, приходи ночью и вино приноси. Ну я и пришел. А ее нет. А тут ее отец и братья. Почему-то ведьмачье чутье не сработало в этот раз, видимо от беспечности. Один ударил меня ножом в грудь, другой в бочину, третий в спину. Ну я давай знаки применять, оружие-то оставил в корчме, но я и аардом всех раскидал, а потом с игни случайно хату поджег, а огонь перекинулся на другую. Так и так, я бросился бежать, а кровь-то с меня текла как из дырявого ведра; добежал до леса, чувствую, что силы оставляют меня, думаю ну все. Потом вспоминаю, что я с собой ласточку взял, ну потому что вино так и так не собирался пить, — мне-то вино что компот хлебать, — а вот когда ласточку, это такой ведьмачий эликсир, выпьешь — тогда-то и идет веселье. Выпил я флакончик и отрубился. Проснулся уже через несколько дней. А вместо деревни пепелище… Все понимающе закивали и выпили еще по одной. — Твоя очередь, Макс, — сказал Гаэтан, — Уж больно подозрительно и тихо ты сидишь. Явно есть, что рассказать. — Пожалуй поддержу ведьмака. Не соизволите ли поведать о ярком факте из вашей биографии? — Да! Такому могущественному магу уж точно есть, что рассказать. Уж кто-кто, а ты, мастер-Макс, уж точно и офирских танцовщиц видал, и зерриканских воительниц, а то и чего поинтереснее, — то ли с полудетской наивностью, то ли с напускной искренностью сказал ему скеллижанин. — Ну хорошо, — задумался Макс, — Видите этот меч? Это меч Эредина Бреакк Гласса, короля Дикой Охоты. — Не может быть. Призраки из Морхегга только во время Раг-на-рог появятся, это тебе каждый ребенок на Скеллиге скажет. — Ну-ка, помолчи. Я хочу послушать детальнее, у меня так сказать профессиональный интерес, — перебил его Гаэтан. Макс рассказал им. Что дикая охота на самом деле эльфы Aen Elle; о том, что кавалькада призрачных всадников — это всего лишь иллюзия. Рассказывал и погоне за ними, и о приеме у короля Фольтеста. О том, как ночью, в горящем поселке, под полной луной, бывалые во многих стычках со скоя’таэлями воины спецотряда синих полосок и чародеи сошлись в бою с эльфами, облаченными в вороненые зачарованные доспехи, стилизованные под скелетов. О том, как чародеи с обеих сторон устроили ад из огня и льда, молний, а также иных чудовищных заклинаний. И конечно о ожесточенной схватке на холме, где-то в Эббинге, где Макс едва-едва и лишь с помощью иллюзии и обмана одолел своего врага. Реакции его спутников разнились. — Как же я тебе завидую, — сказал Коннор ан Димун, — Сойтись в бою с Дикой Охотой и победить ‐- это же покрыть себя вечной славой. Был бы и я там, то мне бы разрешили вернутся из изгнания. — А кто выжил, небось получили и титулы, и деньги от этого короля, — сказал ведьмак. — Не знаю. Но весьма вероятно, — ответил Макс. — Интересно, — сказал Ян Гайер с южным нильфгаардским акцентом, покуривая трубку, — Значит эльфы полагаются на тактику террора. И она настолько эффективна, что отразилась в культуре всех народов. Бутылка лимонной тем временем почти опустела. Там осталось по чуть-чуть на каждого. — Что планируешь делать со своей долей, Гаэтан? — вдруг спросил его Макс. — Куплю домик в Туссенте и сопьюсь. — Ведьмак? Сопьется? А хватит ли той скромной суммы? — Ладно. Не знаю. Никогда у меня, простого ведьмака, не было таких денег. Я ведь не имперский рыцарь, не чародей и даже не племянник ярла. Я мутант, ведьмак, паршивый бродяга, который делает грязную и опасную работу за гроши. Я сын пастуха, на навозе рожден, по колено в говне и помру, — выпалил Гаэтан, — А впрочем, — махнул рукой, — остались у меня еще родственнички, здесь, в Эббинге. Вот им и помогу. Хоть одно доброе дело в жизни сделаю. Макс перевел взгляд на рыцаря, задавая вопрос взглядом. Тот закивал, выпустил дым из легких, пошурудил палкой костер и ответил: — Выкуплю наше родовое имение или, если не получится, куплю новое. Пристрою своего старика. А потом посмотрим. Может на службу вернусь, а может что-то организую и женюсь. Остались у меня еще знакомые в столице… Не хочется как-то к тирану идти на службу, впрочем… — А там и новая война начнется. — Кому война, а кому — мать родная, — ответил он. — Нильфгаард проиграет во Второй Северной Войне, — сказал Макс с полной уверенностью в голосе. — Почему же это? — искренне удивился он, — Наша армия — самая многочисленная, самая организованная и оснащенная на Континенте. И что самое главное, у нас единоначалие соблюдено, слово командира — закон, а у нордлингов что? Каждый барон, граф, герцог или король готов другому в глотку вцепится при малейшей возможности. Нет на севере единства, а у нас оно есть, поэтому мы победим. — И как, помогло вам ваше единство на той войне? — подколол его скеллежанин. — Я был на той войне. И Цинтру брал, и под Содденом был, — сказал Ян как-то обеспокоенно, — Командование допустило там ряд ошибок, поэтому и проиграли. Да, мы потерпели поражение тогда, но только из-за трусости и некомпетентности наших командиров. И они понесли свое заслуженное наказание. Но, поверьте мне, благородные господа, империя вынесла урок, наши военные проанализируют кампанию детально и проведут новую, уже успешную. И если даже само Великое Солнце встанет против нас во второй компании и мы потерпим неудачу — будьте уверены, что за второй последует и третья, где будут учтены ошибки второй. — Правильно говоришь. После второй войны будет третья и непонятно как она решится. Но одно я знаю точно: 1 июня 1267 года армия Нильфгаарда перейдет Яругу и вторгнется в Аэдирн, Лирию и Ривию, а затем и в Темерию. — Откуда такая уверенность? — Будущее видел. Я в этом абсолютно уверен. Будет война и Нильфгаард в ней проиграет. — Не верю. При всем уважении к чародейскому ремеслу, не верю. — Командовать группой армий центр будет Мэнно Коегоорн, группой армий восток будет командовать Ардаль аэп Даги, группой армий запад — Йоахим де Ветт, — сказал Макс. После попадания он перед сном повторял про себя основные факты, которые помнил из книг и игр и которые счел достаточно важными. — Коегоорн? Правда? Он же даже не генерал. Я знаю его младшего брата, тот еще долбошлеп. — Он станет не только генералом, но и фельдмаршалом. Ян Гайер глубоко вдохнул и выдохнул и сказал серьезным голосом: — Я бы предпочел обсудить эту тему завтра. На трезвую голову. Чародей кивнул в ответ. Уже сильно хотелось спать. — А ты, Макс, чем планируешь заняться? — Для начала, я хочу убить одного человека. Очень могущественного человека. Того же самого человека, который возвел на трон императора Эмгыра вар Эмрейса и того, который стоял за разгромом имперских армий под Содденским холмом. Моего учителя. Ты, Гаэтан, говорил, что люди это самые страшные твари сегодня, так вот этот — настоящее чудовище, и если его не остановить — случится катастрофа. — Что случится? — спросили все трое одновременно, речь Макса их не на шутку заинтересовала. — Катастрофа. Кошмар. У этого человека есть тайный план, известный лишь мне. И если все удастся, а благодаря мне его шансы на это очень даже хороши, то человек лишенный всяческих моральных качеств, человек жестокий и самовлюбленный, этот психопат обретет богоподобную власть. Это первое. Но это не самая сложная задача, которую я перед собой ставлю. Макс встал, откашлялся. Это место как-то плохо на него воздействовало. — И что же это? — спросил с интересом скеллижанин. — Революция. Трое его спутников вопросительно посмотрели на него. Слово им было незнакомо. На миг воцарилось молчание. Только треск костра, шелест листьев и уханье совы нарушали тишину. Макс подумал о том, что надо выражаться попроще, так как даже образованные собеседники здесь понимают отнюдь не всю его речь. — В ваших биографиях есть одна вещь, которая вас объединяет. Вы все пострадали из-за несправедливого устройства общества. И таких людей как вы — миллионы. Кто-то страдает от репрессий, кто-то из-за закостенелых традиций, а кто-то — из-за банального людского скотства. Я не знаю, как исправить все пороки государственного устройства, но я знаю, как сделать лучше. Я знаю, что надо не просто поменять голову носящую корону, а поменять все общественное устройство. И страна, которая первой освободится от оков феодального рабства, от крепостного права, от беспредела и невежества, станет владычицей мира и другим государствам придется или перенять устройство страны-победительницы или оказаться покоренными ею. Это и есть моя цель и задача — поднять народы на борьбу за лучший мир, за свободу и на борьбу против тирании. И если уж мне не удастся сделать это самому, я передам факел борьбы другим. — Выпьем. За свободу, — сказал Гаэтан, разливая остатки водки по, сотворенным иллюзией Макса, рюмкам. — За свободу! — поддержал его нильфгаардец. — За свободу, — добавил скеллижанин. Так и сложилась из самых противоречивых и, казалось бы, несовместимых друг с другом элементов ганза Макса. На следующий день ганза покинула хутор и отправилась в путь. На юг. В самое сердце Нильфгаардской Империи, в столицу.
