Трещина

Я не успела войти в дом, как заметила движение у главных ворот. Кованые тяжёлые створы отодвинул кто-то, кто прибыл сюда на белом джипе. Только когда автомобиль въехал на территорию особняка, я узнала его. Доставщик продуктов! Я обняла себя за талию, немного ёжась от свежего ветра, раздувавшего полы шерстяной кофты и распущенные волосы. Пряди совсем выгорели — из золота почти до белизны, пока мы купались в океане и загорали на кажущемся бесконечным пляже с пудрово-шёлковым песком. Хорошие были дни. Я подняла руку и помахала доставщику. Мистер Кэрриган ответил, слабо посигналив. Он обогнул центральную клумбу и остановился у входа в дом. Колёса скрипнули по гравию на дорожке. — Доброе утро, Гейб! — Доброе-доброе, Кимберли! — он вышел из машины и добродушно улыбнулся. Гейбу Кэрригану было уже сильно за сорок, но он держался молодцом, хотя и страдал одышкой. Я бы посоветовала ему налегать поменьше на местное пиво — в городе частенько видела его в пабе. Но в конце концов, это его жизнь и привычки. Кто я, чёрт возьми, такая, чтобы давать свои никчёмные советы. Человеку в любом возрасте старше восемнадцати легально позволено спиваться. Аминь. — Как вам погодка сегодня? Неплохая, да? — По сравнению с той бурей… — я закатила глаза, и Гейб понимающе покачал головой, открыв заднюю дверь машины, чтобы забрать с сиденья внушительных размеров коробку с продуктами и нашими заказами. — Здесь такое частенько бывает в августе, — предупредил он. Я спустилась по каменным ступеням вниз, чтобы взять бумажный пакет. — Да что вы, не стоит! Я схожу ещё раз. — Я не сахарная и не растаю. Он совсем лёгкий! Лучше пойдёмте в дом. Чтобы срезать путь, мы вошли через главную дверь и оказались в холле. Воздух здесь был холодным и покойным. Дышать нужно было размеренно, как с аквалангом под водой на большой глубине, хотя груди здесь было не так свободно, как в нашей прежней просторной квартире-студии. Старинная мебель, которой раньше касались чужие руки. Тяжёлые плотные гардины и гобеленовые полотна, затканные в массивные рамы, по стенам. Витые бронзовые люстры, статуэтки и даже две мраморных статуи. Одна представляла из себя высеченного в камне Бахуса с виноградной лозой на плече и винным кувшином в руке. Вторая — деву, перебиравшую жемчужное ожерелье на груди. Статуи обрамляли вход в портал, где прежние хозяева разместили зимний сад. Я не проводила здесь много времени, предпочитая в похожие дни выбираться на улицу и как можно меньше бывать дома. Я пересекла холл, чью тишину нарушал лишь мерный ход напольных часов с маятником и наши с Гейбом шаги. Кажется, дом абсолютно пуст и необитаем, но это не так. На кухне обычно хлопотал повар, на территории работал и старательно облагораживал кустарники и запущенные клумбы садовник. Сегодня у них выходной, но обычно я не остаюсь совершенно одна. Старые хозяева жили очень уединённо и явно не тратились на прислугу, что было для меня загадкой — почему? С большим особняком трудно справляться самим, тем более в таком почтенном возрасте. Да и слабо верится, что аристократам по статусу прибирать все эти комнаты. — Иногда мне здесь так не по себе бывает, — призналась я Гейбу, двигаясь в сторону кухни. — Особняк огромный, — согласился он. — И старый. К нему нужно привыкнуть. Ну вы знаете, о чём я. Все эти звуки посторонние, шумы, шорохи. Я бы не сумел. — Не понимаю, как Хилшеры жили здесь в одиночку. Случись с ними что, никто не придёт на помощь. Да и потом… Мы прошли к большому кухонному острову, чтобы положить на него пакет и коробку. Гейб принялся выкладывать из неё продукты на стол, отмечая по своему списку, всё ли привёз. — … меня как параноика всегда настораживают люди, которые так настойчиво стремятся сбежать от общества. — Так оно и есть — Хилшеры были замкнутыми людьми и не любили посторонних вокруг себя, — сказал Гейб и отставил кассету с яйцами в сторону, ставя очередную пометку в списке. — Ну и к тому же, не думайте так — у них была кое-какая прислуга. Нанятые временные рабочие, если что нужно было по дому сделать. Опять же, посыльный был. Малкольм. Хороший парень. Продал потом лавку мне и переехал, кажется, в Нью-Гэмпшир… — Это они закрасили окна? — я взяла со стола баночку зеро-колы и с треском вскрыла её, запястьем толкнув вторую к Гейбу. — Будете? — Не откажусь, — кивнул он и снял фуражку с головы, комкая её в руке и утирая пот с лица. — Простите, утречко выдалось муторное. А окна… — он прищурился. Полное добродушное лицо отразило непонимание. — Да. Но Хилшеры сами так пожелали. — Мы наняли уборщиков, когда въехали, — я облокотилась о стол, небрежно пожав плечами. — Так они два дня счищали всю эту краску. Додумались же изгадить такие красивые витражи. — У Хилшеров были свои причины, — уклончиво сказал Гейб, быстро посмотрев вбок. — Дом старый, они здесь жили совсем одни. Да и потом, после всего, что с ними случилось… — А что? — я сделала глоток колы. — Ну… — Гейб тоже отпил лимонад. — У них ещё очень давно произошло кое-что. Большое несчастье. — Он многозначительно помолчал и вдруг обернулся, взглянув себе за плечо, словно ожидал, что нас кто-то подслушивает. Я хмыкнула и дрогнула бровями. — С сыном. — Оу. — М-да. — Он поставил банку на стол. Помял мясистые пальцы. Видно было, тема непростая, но его прямо распирает поговорить с кем-то об этом. Ох Гейб, ох сплетник! Я обвела взглядом прибранную кухню и заметила: — Знаете, сколько детского барахла мы собрали по всему дому? Одних игрушек ящиков на пять. Я молчу уже про спальню, игровую и учебную комнату. А про какого сына вы говорите? Старшего или младшего? — Младшего? — непонимающе нахмурился Гейб. Отпил снова. — Ну, у Хилшеров был только один ребёнок. Я вскинула брови. В голове что-то не сходится. — М-м-м… — я повертела в руках батончик мюсли и вскрыла его, с хрустом смяв обёртку. — Тогда я в растерянности. — С чего это? — Ну, как вам сказать. У нас на лестнице висит здоровенный такой портретище. Гейб кивнул. — И там, как я понимаю, Хилшеры как раз написаны вместе с сыном. Вот только на портрете им явно лет по тридцать, не больше. Ребёнок же совсем маленький. Не старше десяти. — Восемь, — приподнял указательный палец Гейб. — Ему там восемь было. — Тем более. — Я прикинула в уме. — Сколько же лет ему должно быть на момент смерти родителей? Потому и говорю — явно у Хилшеров был второй… — Нет, не было. Я нахмурилась. Что-то здесь точно не сходится. — Будете? — протянула ему мюсли, Гейб с благодарностью взял кусочек. — Но как же так? Кому всё это… — Ему. — Он положил мюсли в рот и чмокнул губами, рассасывая мёд с орехов. — Брамсу. Я непонимающе покачала головой. — Господи… — зачем мужику в тридцать… или сколько ему там, если сопоставить все даты… куклы и детская кровать в спальне? Чокнутые британцы. Чтоб вас. Этот дом сведёт меня с ума. Максимально странное местечко — и как жаль, что Дэмиэн не даёт снять ужасающий гигантский портрет четы Хилшер и их мальчишки. Мне от этой жуткой картины с первого дня переезда не по себе. А кому понравится, когда в твоём доме со стены смотрят чужие, мертвенно спокойные лица ныне покойников? — Но тут не сходится… — начала было я. Гейб опустил взгляд, словно желая прервать эту тему и не участвовать в беседе. Но он был так настроен сперва! Что изменилось? Меня прервал голос с улицы. Хлопнула дверь на кухню. Дэмиэн бодро спросил: — Что это у тебя не сходится, м, Ким? Доброе утро, Гейб. — И вам, Дэмиэн, — кивнул он и выпрямился. Под пристальным взглядом Дэмиэна — он умел так смотреть, неприятно и колюче — Гейб заторопился и словно незаметно задвинул недопитую колу за коробку. — Спасибо за разговор, Кимберли. А сейчас поеду — в лавке, наверное, меня заждались. Дэмиэн подошёл ко мне со спины, скользнув рукой по животу и прижав к себе. Через мгновение я ощутила короткий поцелуй в шею. Я не мирилась с тобой, Дэмиэн. И не хочу, чтобы ты делал это напоказ перед нашим доставщиком. Гейбу стало неловко — очевидно, как и мне, и он отвёл взгляд, надевая фуражку. Поскрёб рыжую щетину на щеке и вышел, прощаясь. Мы остались на кухне совершенно одни, наблюдая за тем, как Гейб исчезает в окнах. Затем слышится хлопок двери, звук заработавшего двигателя. Дэмиэн продолжал обнимать, тихонько покачиваясь вместе со мной из стороны в сторону. Но когда снова дотронулся губами до чувствительного местечка за ухом, я дёрнула плечом. — Не надо. Он вынудил меня на разговор, вынудил нарушить молчание — хотя я и так это сделала там, на улице. — Почему? — удивился Дэмиэн, нежно отвёл выбеленные солнцем кудри от уха и коснулся мочки кончиком носа. Кожу овеяло его дыханием. — Ты не хочешь помириться? — Вообще не собиралась. Так что нет. — Жаль. Он был настойчив, как и всегда. И рука, скользнувшая мне под резинку легинсов, по животу вниз — она тоже была настойчивой. Это не то, чего хотела я. — Лучше сначала просто поговорить, о’кей? Мог бы просто извиниться. — Извиниться за что? Так и не скажешь. За резкость? За холодность? За то, что уходил от меня в который раз на пол-ночи в кабинет и работал там, не думая, что я остаюсь одна в холодной спальне? Знал, как меня тревожат эти чужие пустые взгляды с портретов незнакомых мне людей, но из вредности не давал сменить обстановку. За то, что так и не извинился в Нью-Йорке? Но если перебирать это всё, получатся бусины на чётках. Одна проблема цепляет другую, мы так договоримся до развода. Я не уверена, что прямо сейчас могу развестись. Скорее… лучше сперва посмотреть, что выйдет, и удостовериться, что наша затея с браком стоила своих свеч. Тем более нельзя уходить сейчас от разговора. Лучше продолжить, но аккуратно. Я отстранила ладонь Дэмиэна — не резко, не грубо, но настойчиво, и повернулась к нему. На губах играла знакомая тёплая улыбка. Когда он хотел близости или был в духе, его невозможно было не любить. Дэмиэн умел добиваться своего, но я хорошо знала это — и хорошо знала его. А потому мягко положила руку ему на грудь, не давая приблизиться к себе с поцелуем, и начала: — Если ты помнишь тот случай в Нью-Йорке. — О Господи… — пробормотал он и закатил глаза. — Ты всё ещё злишься на меня за это? — А ты бы не злился? Он дурашливо поморщился, взял в свою ладонь мою руку и приложил к губам, целуя. На долгий миг я видела лишь его взгляд и чувствовала прикосновение губ к кончикам пальцев. — Ничего не было, — сказал он очень тихо. — Я серьёзно, Ким. Потому… зачем мне помнить об этом? В тот вечер я осталась на выставке, буравя его спину взглядом. Руку он положил ей на талию, обтянутую серебристым платьем. Затем, на выходе, накрыл тонкие женские плечи своим пиджаком, и они спустились по лестнице вниз. Почему я не последовала тогда за ними? Не знаю. Может, потому, что не хотела чувствовать себя вконец растоптанной и униженной? — Потому что об этом помню я. — Но… Глухой стук послышался прямо над нашими головами. Что-то на втором этаже грохнуло. Мы с Дэмиэном смолкли и переглянулись. Он нахмурился. — Что это? Кухарка ещё не приехала. Пока мы в доме совершенно одни. — Может, в кабинет птица влетела? — предположила я. — Ты же открывал окно. — Вообще я закрывал его. Погоди-ка. Он отстранился от меня и быстро направился из кухни к лестнице. На каких-то несколько мгновений я осталась одна, вслушиваясь в тишину особняка. Громко скрипнул старый деревянный стул у обеденного стола, и я подскочила. Господь! Эта доисторическая мебель меня доконает! Быстрым шагом я вышла вслед за мужем и увидела мельком тень, скользнувшую по лестнице на второй этаж. — Дэмиэн! Стой! Он даже не откликнулся. Ну конечно, зачем мне отвечать?! Я нахмурилась, отбросила назад волосы. Поспешила наверх. Неприязненно отвела взгляд от портрета Хилшеров. Они пялились с полотна, и я подумала в который раз, как хотела бы наконец избавиться от него. Вряд ли Дэмиэну эта мазня нравится больше моего, скорее всего, он не разрешает снимать картину из чистого желания досадить. — Дэм! В коридоре было тихо и пусто. Под ногой скрипнула лакированная половица. Ряд одинаковых дубовых дверей встретил гробовым молчанием, но только одна была приоткрыта — та, где Дэмиэн устроил себе кабинет. В тишине я ясно услышала глухой скрип. И шёпот, от которого кровь смерзается в жилах: — Кимберли… Я вздрогнула и осмотрелась. Воздух из вентиляции в конце коридора трепетал повисшими на решётке тенётами — плохо же убирались наши суперспециалисты! Коридор снова окунулся в вязкую тишину, и шёпот секундой до показался мне истаявшим призраком. Почти наваждением. Может, я здесь уже еду кукушкой? Я сглотнула и пошла к кабинету, прекрасно помня, что там было прежде. Старая детская. Из этой комнаты открывался самый красивый вид — на далёкое озеро и лес с витой дорогой, лентой ускользающей между старых сосен и разлапистых елей. Дэмиэн поставил письменный стол у большого окна, два других выходили во внутренний двор с портиком. У стены он разместил большую жёлтую софу, на противоположной стороне — внушительных размеров витрину со стеклянными дверьми. Вид был прекрасным, комната — солнечной и уютной. Но я с лёгкостью уступила её и не стала спорить. Не знаю, отчего, но в ней мне было не по себе с самого первого дня. Шкафы, полки и комод, заставленные жуткими старыми игрушками, фарфоровыми куклами, деревянной юлой, обезьянкой, бьющей в медные тарелки, и прочей ерундой — всё это пускай и пылилось сейчас на чердаке, но было неотъемлемой частью помещения, словно бы сросшись с ним за столько лет. Я оставила уборку старой детской сотрудникам клининга и с радостью бы избавилась от всех вещей, которые оттуда выносили в больших картонных коробках — но Дэмиэн вновь не захотел расставаться с чужим барахлом. Полоска света падала из приоткрытой двери его кабинета на половицы. Дэмиэн не издал ни звука, когда я снова неуверенно позвала его. Чёрт! Где же он и почему молчит? Я прикинула в уме. Одна в этом захолустье. Мало ли что произошло хотя что может случиться? Дозвониться до полиции с сотового почти невозможно. Мы купили мощный роутер и провели интернет, но в этой глуши он работал с перебоем, как ни старайся. Единственный надёжный способ связаться с внешним миром — домашний телефон. Одна трубка — в нашей спальне, другая — в гостиной. Ещё один стационарный телефон висит на стене в кухне. В любом случае, до них ещё нужно дойти. Я прищурилась. Сперва стоит убедиться, что с Дэмиэном всё в порядке. А как иначе? Чего я так боюсь? В этих стенах я чувствовала странность. Была здесь постоянно одна, но чувствовала чьё-то присутствие. Странное, незримое, но почти осязаемое. Они жили сами по себе. Дышали. Шумели. В них слышались тихие стуки и шорохи. Иногда моих ушей касался тихий шёпот, но всегда оказывалось, что это ветер свистит в трубах или просто шумит дом. Старые звуки старого гиганта, доставшегося в неумелые руки ненадёжных хозяев-неженок из США. Мне стало на секунду смешно. Да уж, владельцы особняка из нас так себе, неважные! Мы не приспособлены к здешней жизни, всё нас пугает, всё нам чуждо. Я же вижу это по Дэмиэну — ему тоже не по себе, пусть он молчит и храбрится. Шаг за шагом, я приближалась к двери. — Дэмиэн? Он не отвечал, и во мне поднялась злость. Да чем же ты там так занят, что у тебя нет времени даже подать голос? Дом, казалось бы, вымер, а мой муж куда-то запропастился. До двери осталось два шага, но я не торопилась, занесла руку над полотном, не готовая толкнуть его и войти. Потому что боюсь увидеть… что? Странные страхи посещают меня здесь — бессознательные и глубинные. Страх человека перед пустотой и неизвестностью. Перед одиночеством. И я в тот момент призналась себе, что не была бы спокойнее, будь Дэмиэн не там, за дверью возможно он действительно там, но что, если нет?! а со мной. Собравшись с духом, я осторожно взялась за ручку. Толкнула дверь… — Бу! С резким вскриком из-за полотна выплыло фарфоровое кукольное лицо, покрытое паутиной трещин. И я завопила в унисон ему, визгливо, надрывно и громко, попятившись назад в ужасе и стукнувшись спиной о затянутую деревянными панелями стену. — Ким! Физиономия Дэмиэна показалось вслед за кукольной, и он расплылся в улыбке, глядя на меня — всклокоченную и испуганную. Губы мои дрожали, пальцы по-паучьи растопырены — я почти впилась в стену ногтями, потому что сердце стучало где-то в глотке, и я оцепенела от страха. И тогда Дэмиэн зашёлся смехом, запрокинув голову назад. К груди он прижал чёртову куклу, мертвенно щёлкнувшую фарфоровыми конечностями. — Ты… ты… ты своё лицо видела?! Страх сменился гневом. Я задохнулась, отлипнув от стены, и процедила, чувствуя, что пальцы на руках холодеют. — Урод! Он продолжил бесстыдно хохотать, удаляясь в кабинет. Я на дрожащих ногах пошла за ним, от души пнув дверь. — Т-ты же знаешь, что у меня… — Педиофобия, да-да-да! — он развеселился, присев на краешек массивного стола. — Дьявол, Кимми, я обязан был это хоть раз в жизни сделать! Ну серьёзно, ты едва не обделалась! — А тебе и смешно?! Он вновь заржал. Невероятно. Я едва не поседела от ужаса, зато позабавила мужа. И ведь он знал. Он знал, что я боюсь кукол. Этот страх сопровождал меня всю жизнь. Плюшевые медвежата и забавные длинноухие зайцы были не в счёт — только те, что походили образом и подобием на людей, вызывали у меня почти истерическую дрожь. Я сглотнула. Отмела прочь то самое воспоминание не нужно думать об этом, иначе тебе опять станет плохо и процедила: — У тебя не всё в порядке с башкой, если ты решил, что это весело. Давай, Дэмиэн, смейся дальше. Я вижу, ты очень стараешься помириться со мной. Я развернулась и резко направилась прочь, к выходу, нахер, из этого грёбаного кабинета. Но он подбежал, стремительно схватил меня за запястье и уже куда мягче заговорил: — Ну детка, прости… я решил, что это впрямь будет забавно. Забавно. — Я не думал, что ты реально так сильно испугаешься. Просто… Чёртову куклу он всё ещё держал в руках, и я передёрнулась. — Убери её. Дэмиэн скривился и отложил на софу кукольного мальчика с трещиной на лице. Тот уставился на нас спокойными мёртвыми глазами — чёрными и безразличными — и я покосилась на него, чувствуя себя хоть чуточку легче, когда муж обнял со спины и прижал к себе. — Прости. Прости, прости, детка, правда, прости. Он осторожно поцеловал меня в висок и стиснул в объятиях, баюкая. Сердце постепенно выравнивало ритм. Злость испарялась. Я стукнула его по руке, выпалив: — Ещё раз только напугай меня так!.. — Клянусь, больше ни за что! — торжественно обещал Дэмиэн и затараторил, стараясь отвлечь меня от темы. — Просто я сам был немного растерян. Захожу в кабинет — витрина открыта, Брамси на полу… — Кто? — я поморщилась и извернулась, чтобы увидеть лицо мужа. Дэмиэн закатил глаза и улыбнулся. — Брамс, детка. Так зовут эту куклу. О Господи. Ещё чего не хватало. — Как сыночка Хелширов, что ли? — я сглотнула. — Жуть какая. — Ага, — отозвался довольный Дэмиэн. — У него под волосами на затылке имя написано, представляешь? А ведь и правда, фарфоровый уродец чем-то напоминает надменного замкнутого мальчишку с портрета. — На кой им сдалась кукла? Он пожал плечами. — Аристократы, детка. Психически нестабильные люди. Живут в глуши, увлекаются всяким. Странным. — Совсем как ты. — Ну! Скажешь тоже! — он взъерошил волосы у себя на макушке и крепче обнял меня за плечи. — Скорее всего, я запер витрину на днях некрепко, так что кукла просто вывалилась оттуда. Ну или… — он расширил глаза и посмотрел на меня. — Или Брамс одержим духами особняка! — Заткнись! — я с чувством влепила ему ладонью по лбу и выпуталась из рук. — И давай наконец позавтракаем, Боже мой. — Раз уж мы помирились… — Вообще-то нет. Он великодушно проигнорировал: — Вообще-то да. Я тут подумал, может, позавтракаем здесь, а на ужин съездим куда-нибудь? Предложение меня ужасно обрадовало. Я вскинула брови. — Совсем не против. — Вот и славно! — подытожил Дэмиэн и ласково коснулся губами моего лба. — Пошли поедим, уже одиннадцать, а я даже кофе не пил. Вот только уберу Брамса на место. Он поднял с софы куклу и посадил её обратно в витрину. Брамс выглядел издали совсем как живой — если бы не ужасный изъян на гладком мальчишеском лице. — И запри его получше! — не сдержалась я. Дэмиэн усмехнулся. — Конечно, а то разгромит ещё кабинет в моё отсутствие.

***

Один. Как долго он здесь один, со дня кончины родителей? Годы. Много лет. Для кого-то три года — совсем небольшой срок. Для кого-то — как для него — время тянется патокой. Холодной тенью касается плеча и напоминает об одиночестве. Шепчет в уши под фарфоровой маской. Отец от тебя хотел избавиться. Мама желала умереть. В руках равнодушной тяжестью осела деревянная фигурка. Нож снимал стружку за стружкой. Они летели на пол под подошвы тяжёлых ботинок. В ноздрях стоял горький пот. Над верхней губой под маской залегла сырая капля. Как долго был он здесь один? Один и тот же вопрос вился ниточкой в сознании, и он не отвечал себе, потому что каждый день бесконечно долгой жизни в стенах особняка отмечал зарубкой на стене — там, в своём логове. Стена была изрезана сплошь. Он был заперт там. В своём убежище. Он снял ещё стружку. Нож мягко блеснул полусветом там, где он притаился, наблюдая за мужчиной и женщиной. За ним. Ненужным, нежеланным, раздражающим. За ней. Брамс склонил голову вбок, повёл мозолистыми пальцами по шероховатой фигурке. Маленькая и тонкая, как свечка, она вздымала руки вверх, словно в немом вопле и молитве Богу-титану, вырезавшему её из дерева. Брамс бросил быстрый взгляд в крохотное отверстие в стене. По узкой талии девушки разметались клубами белого дыма локоны. Насколько они мягкие, ему лишь предстоит узнать. А пока он вырезает их облаком в дереве, старательно и скрупулёзно, и стружка кудрями падает ему на колени и между ног. Её голос звучит взволнованно. Мужской — насмешливо. Брамс отсёк слова и смыслы, наслаждаясь звуками — чистыми обертонами средней высоты, похожими и непохожими на голоса Греты, Нэнси, Люси… всех тех, кто был здесь до неё. Они были его нянями. Она — феей из сказки, которую читал ему отец фарфоровой неживой кукле, неспособной ответить теплом на тепло, когда мистер Хилшер присаживался в постель к маленькой копии Брамса и теснил его к себе. Отчаявшийся и одинокий Брамс не выходил из заслона стен. И когда она появилась здесь, понял — её послало провидение. Золотые локоны, тонкие пальцы. Высокие груди, опадавшие и подымавшиеся при дыхании. Холодное лицо. Украшения, мягко блистающие на груди и в ушах. Красивые платья. Она фея из сказки. А феи не покидают хороших мальчиков. Он не заметил, как порезался. Из-под ножа, рассёкшего ладонь с тыльной стороны, полосой засочилась кровь. Впечаталась в фигурку, осталась на лезвии ножа. Он поднял голову, когда выцедил из фраз ту, что нужно. Этим вечером они уезжают. И дрогнул бровями. Маска осталась бесстрастной. Брамс под ней пытался соответствовать. Вернувшись оттуда, из города — который он забыл, который остался далёким призраком на подкорке детской памяти — они пойдут в спальню. Как десятки раз до этого, ссорясь и мирясь, они лягут в одну постель. Как десятки раз, Брамс будет там. Льнуть к стене. Хрипло выдыхать, глядя на её лицо, мучительно кривящееся каждый раз, как мужчина ложится сверху на более хрупкое женское тело. Кривящееся лицо — в странном чувстве вожделения. Боли и неги. Блаженства и муки. Так причинять друг другу боль — и так желать того? Брамс не понимал этих чувств, но смотрел и исходил желанием тоже. Тьма медленно поднималась в его груди. В глазницах кукольной маски горел голод. Он тоже хотел получать удовольствие. Он тоже хотел причинять боль, ведущую к наслаждению. Он тоже хотел стать чьим-то живым и настоящим мальчиком.