Трещина

Блузка из белого шёлка кажется отрезанной лёгким и небрежным движением портняжных ножниц. На загорелое тело ложились тонкие нитки. Кто-то сказал бы, какой кошмар — и даже края не обработали! Но я знаю: в дорогом нью-йоркском Сакс на Пятой Авеню она стоит бешеных денег. А точнее, весь этот костюм. Я запахнула на бедре короткую белую юбку вразлёт. Завязала гладкий пояс в бант. Обулась в высокие бежевые казаки. Обычный наряд обычной стильной американки — вряд ли его примут в местном захолустье. — Да нет… — Дэмиэн с досадой говорит из гардеробной. — Всё не так. Ох ч-чёрт, погоди, дай объяснить… Шею опутала тонкая золотая цепочка. Вторая была с медальоном. Я пропустила звенья сквозь пальцы и внимательно посмотрела на блестяшку в отражении большого овального зеркала, увитого скупыми цветками, вырезанными из красного дерева. Зеркало это было старше меня, судя по патине на поверхности и тому, что оно находилось в доме Хилшеров. Доме аристократов, где мне даже в силу простого происхождения не было места. — Да всё очень непросто! — повысил мой муж голос. Следом хлопнула дверь. Щёлкнул на весь коридор замок. Я изумлённо повернула голову и вскинула брови. Он… заперся? От меня? Забавно. Так всё же у нас есть тайны друг от друга? Я прошла к большому окну, переплетённому французскими решётками, и посмотрела во внутренний двор. На особняк надвигалась ночь. Тучи перемежались с последними бликующими лучами солнца, наползая вечерним мороком на небо и выстилая землю прохладой и сумерками. Они наступали от леса к дому, скользя по лугу к дороге, ведущей между елей и сосен. Я зябко обняла себя за плечи. Холодно — не столько коже, хотя здесь, в этом большом пустом доме, явно не хватает отопления. Холодно внутри. В груди уже давно не тает маленькая льдинка, и стоит представить, что с ней мне предстоит жить и дальше, как поневоле опускаются руки, а будущее видится лишь в тусклых красках. Громкий хлопок… так конфетти кружатся и вьются золотыми нитями в воздухе, падая на землю. Вылетев из хлопушки и оседая блёстками, они прекрасны — ты любуешься ими. Вечным воплощением праздника и торжества. Посверкивающими искорками в свете фонарей. А оказываясь на полу, под каблуками становятся мусором. Их скорее сметают в совок. Когда-то яркие и блестящие, они больше не горят в руках. Волшебство куда-то делось, остались только цветные бумажки из фольги. И это моя жизнь. Считанные часы многообещающего счастья, искристого как пузырьки шампанского, и полного любования — и дальше пустое существование, пока не сметут на обочину или не приклеишься к подошве чужого дорогого ботинка. Я неторопливо поправила на запястье длинный пышный рукав и вышла, постукивая каблуками о покрытый лаком паркет. Равнодушно взбив волосы руками — белые на белой шёлковой спине — вышла из спальни и хотела спуститься по лестнице в холл, весь тикающий из-за чёртовых напольных часов. Но что-то остановило меня. Тихий голос за закрытой накрепко дверью в гардеробную, всего в пяти шагах от меня. Я предпочитаю не подслушивать чужие разговоры, потому что боюсь каждый раз очень простой вещи — испортить себе настроение, потому что повлиять на что угодно, подслушивая, ты не можешь, попросту принимая честный порядок узнавания чужой тайны. Тебе дали возможность приоткрыть завесу. А дальше — иди к чёрту и оставайся с этим знанием. Я заколебалась. Хочу ли услышать, с кем и о чём говорит Дэмиэн? Он прежде никогда не запирал дверей. Неужели этот разговор так важен? Или так приватен? Я тихо, на цыпочках, сделала шаг к двери гардеробной, почти не отдавая в том отчёта самой себе. Тёмно-синий ковёр был постелен очень кстати. Не хотелось бы, чтобы Дэмиэн услышал, как я крадусь. Вечернее солнце играет в золотисто-голубых витражах тройного окна в конце коридора. Я вхожу в этот столб разноцветного света и приникаю виском к двери, осторожно касаясь её ладонью. Льну — чтобы услышать: — …ничего такого. И никаких проблем, конечно! Он ни о чём не знает. Я с сомнением в собственной авантюре закусила нижнюю губу и досадливо поморщилась, не понимая, о чём говорит Дэмиэн. — Здесь никого, только мы с женой. Серьёзно! Иногда ещё приезжает кухарка, ну и всё, в общем-то. Сплавить их куда-нибудь можно. Кухарке просто дам выходной, а жена… В грудь кольнуло маленькой тонкой иголкой. Жена. Как посвист своей собаке, как небрежное упоминание своей вещи, как что-то очень ничтожное и неважное — просто название без имени. Да с кем он говорит?! — … отправлю её куда-нибудь. С этим точно не будет проблем. Он завозился и зашевелился. А если сейчас выйдет оттуда?! Я отлипла от двери и сделала шаг назад. — Двух недель? Вполне. Да. Он коснулся дверной ручки, я отшатнулась к противоположной стене и задержала дыхание. А теперь главное — не шуметь, а быстро и незаметно убраться отсюда! Дэмиэн задержался там, почти открыв гардеробную. Я едва расслышала, удаляясь к лестнице: — Я не подведу.

***

Саутвол был городом в Восточной Англии, таким маленьким, что все абсолютно знали друг друга в лицо. Главным украшением была не лишённая очарования старая площадь с большой статуей, изображавшей какого-то местного аристократа, опиравшегося на трость. Не имея привычки всматриваться в чужие пьедесталы, я не знала его имени. И каменная скромная церковь, несомненно старая, скупая на украшения и сдержанная, как пуританская женщина со строгим взглядом. От площади одна дорога вела через аллею, засаженную деревьями, к улицам с домами, одинаковыми, выложенными камнем и возрастом сравнявшимся с церковью. Другая — к тупику с несколькими лавками, выдержанными в одном стиле. Здесь же был паб, а рядом с ним — симпатичный ресторанчик, куда мы с Дэмиэном и пошли на ужин. Пирог с почками выглядел симпатично, но есть его было решительно невозможно — хотя бы мне. Мясо отдавало странным привкусом, и я решила налечь побольше на салат. — Тебе просто надо было развеяться, — довольно сказал мне муж, активно орудуя вилкой и ножом. Он тоже был в шёлковой сорочке, но алого цвета, и честно сказать, она очень шла к его волосам — золотисто-медным, словно выгоревшая на солнце пшеница. — Вот. Уехала из этого чертового дома — и уже улыбка на лице появилась. — Да брось, — я поморщилась. — Ты там тоже сам не свой. — Не отрицаю, — покорно согласился Дэмиэн. — Не спорю, там есть свои плюсы. — Да? Это какие? — Ну… тишина. Я вскинула брови. Это разве можно считать за плюс? Нет, бесспорно, жить на лоне природы вдали от загазованного города здорово. Но в нашем поместье уж слишком тихо. На столько акров земли — только мы вдвоём. А если что-то случится? К нам никогда не придут на помощь вовремя — просто не успеют. И когда мы с Дэмиэном там одни… Я сделала глоток вина и спрятала взгляд, уперев его в скатерть. … то не кажется, что мы вдвоём. Это трудно объяснить, но мне постоянно хочется обернуться и посмотреть, не идёт ли кто след в след за спиной. — Если бы мы взяли прислугу на постоянной основе, жить там было бы веселее. — Заметила я и улыбнулась. — Господи, да я бы платила людям чисто затем, чтобы они там жили! Дэмиэн тихо, басовито рассмеялся, откинувшись на спинку стула, и выдохнул. — Господи, Ким, ну до чего же ты красивая, когда так улыбаешься. Серьезно. На это я смотрел бы вечно. Было трудно слышать это и держать в голове его недавний разговор по телефону. Два настроения, два Дэмиэна не были похожи один на другого, и, честно говоря, этого я любила, а с тем не хотела бы ни секунды своей жизни оставаться. — У нас так много непонимания в последнее время, — пришлось сказать это, откладывая вилку в сторону. Дэмиэн посерьёзнел. — Моя милая, я знаю. Это не то, что нравится мне. Но я просто нервничаю, потому что… ты сама знаешь… — он заколебался. — Есть повод, связанный с отцом. — О да. Те люди, из-за чьих угроз мы вынуждены были уехать из Америки. Те бандиты, точнее сказать. — Как у него дела? — Я звонил ему перед ужином, — вздохнул Дэмиэн, и я насторожилась. Он редко когда выглядел таким расстроенным. По-настоящему огорчённым. — Кажется, он в порядке. Но не знает, как долго мы должны будем оставаться здесь. — Он же сказал, до Рождества. — Я знаю, милая, знаю, — он досадливо отодвинул от себя тарелку. — Но обстоятельства изменились, и, может, нам придётся здесь задержаться. Аппетит пропал. Я не капризная чёртова кукла, конечно, чтобы так демонстративно кидать столовые приборы на скатерть и портить ужин недовольной физиономией, но эта новость была действительно плохой. Чем дольше мы с Дэмиэном были здесь, в Англии, тем сильнее отдалялись друг от друга — хотя, казалось бы, наедине должны были сплотиться и сблизиться. Но пустые коридоры и огромные комнаты бесконечно отталкивали нас, растаскивали по углам, и в обволакивающем нутре особняка мы с ним были ещё более одинокими, чем когда-либо. — Если мы вынуждены остаться, — помедлив, сказал Дэмиэн, — значит, нужно что-то менять. К лучшему. Я подняла на него взгляд. О чём это он? — Мы с тобой живём в последние недели как чужие, — он нанизал на вилку кусок пирога. — Обижаемся на что-то. Почти не разговариваем. — У нас есть поводы. — Не спорю. — Он прожевал пирог с таким вздохом, словно был Сизифом и влачил на своих плечах в гору огромный камень, а не сидел с женой в ресторане. — Но это не причина ссориться и разочаровываться друг в друге. Из-за всей этой ерунды в Нью-Йорке я был ужасно невнимателен. — М-м-м. Меня могут назвать какой угодно — в том числе невеликодушной или мелочной — но я всё же сказала, что думаю, и с удовольствием увидела, как лоб Дэмиэна расчертила глубокая нервная складка. — Ко мне — да. Был. Но не к этой твоей художнице… как там её? — Послушай, — он резко поднял на меня взгляд. Глаза показались двумя холодными аметистами на загорелом лице. — Что бы там ты не придумала себе в тот вечер, Камилла — это просто моя коллега. Даже нет… та, с кем я планировал совместную выставку. Не больше. И я не мог раскрутить её на согласие иначе, чем не в личной беседе. Я со скепсисом хмыкнула. Салат совсем потерял для меня привлекательность. А вот вино… — Вот уж не думала, что для выставки обязательно спать и заигрывать с кем-то, — оно было густо-багровым, с алыми бликами по стеклянным стенкам. Я немного поболтала вином в бокале, придерживая его за тонкую ножку и выжидая, когда сладковато-терпкий букет раскроется и вязко осядет на кончике языка. — Думала, в этих делах важнее всего — талант и потенциал работ, а не потенция в штанах… — Смешно, — скривился Дэмиэн, но глаз не отвёл. — Знаешь, я уже в который раз говорю, что тогда между нами было. — Так значит, всё же «между вами»? — О Господи, — он откинулся на спинку стула и шумно фыркнул, — это даже не смешно. Я просто отвёз её на такси. К её дому. По дороге мы в тишине и спокойствии, подальше от этих грёбаных вернисажей, обсудили, что всё же хотим поработать вместе. Договорились, что наши менеджеры спишутся, чтобы вместе отработать рекламную кампанию. Затем остановились у её дома и сходили вниз, в забегаловку-двадцать-четыре-часа, выпить кофе. Всё. Он так быстро и резко протараторил это, словно давно заученный и знакомый текст, что я скрестила на груди руки и оценивающе окинула мужа взглядом. Какой возмущённый, прямо попранная добродетель! Чувственные губы дрогнули. В уголках залегли глубокие складки. Я фыркнула. — Бога ради, не разыгрывай в очередной раз концерт имени себя. Мне всё равно, даже если вы спали… — Не похоже на то, — перебил он. Я запнулась на миг и продолжила: — …но мне не всё равно, что ты бросил меня там и уехал, просто уехал, ни о чём не сказав. Просто сбежал. Я там даже не знала никого, стояла одна как дура. — Господи! — рассмеялся Дэмиэн, всплеснув руками. — Но ведь мы не в лесу, Ким, не в джунглях, ну? Ты могла заказать такси и уехать оттуда куда захочешь. В том и разница между нами, Дэмиэн, и вряд ли ты поймёшь меня. Раз за разом эта история будет повторяться, потому что ты посчитал — ничего страшного, ты могла сама просто убраться оттуда. А я хочу от тебя не этого. — Проехали. — Вино всё же горчило. Так себе по вкусу, оно было таким же дрянным и своеобразным, как всё в этом городишке. Это место мне не подходило, как и мой брак. Но я слишком поздно поняла это — когда увязла в самом страшном приключении в своей жизни. Ввязалась тем вечером, даже не подозревая, как сильно это изменит… всё.

***

Кто-то мог бы сказать, что наш ужин не задался — но я знала, что это не так. Всё шло своим чередом, пусть черёд этот был невесел. Мы с Дэмиэном научились терпеть друг друга и давать поблажки, потому что иначе было бы совсем невыносимо жить только вдвоём. И раз душа в душу не получилось, то хотя бы проявив терпение — вполне. Белый Porsche Cayenne Turbo — обтекаемый хищный внедорожник, выбранный лично Дэмиэном, я предпочитала менее позёрские авто — быстро домчал нас от города до особняка. … обстоятельства изменились, и, может, нам придётся здесь задержаться… Небо заволокло агатово-чёрными тучами. Редко между ними всплывала Луна, бледная и круглая, словно жемчужина, озаряя тусклым светом чёрные кроны и хвойные лапы деревьев. За поворотом и под навесом из ветвей показался вдали наш особняк, окружённый высокой кованой оградой. Только на следующей неделе Дэмиэн планировал заняться оснащением ворот специальными датчиками — чтобы те могли открываться дистанционно, по пульту управления. А пока мы подкатили по гравийной дорожке к въезду в особняк, и Дэм вынужден был выйти из машины и отворить ворота вручную. Снаружи тихо поскрипывали сверчки. Воздух казался дрожащим от их звона. Особняк был чёрной тревожной тенью на фоне ночного неба, и я не хотела туда возвращаться. В окнах не горел свет, только подъездная дорожка была освещена фонарями. Дом был тихим и молчаливым наблюдателем, и сейчас он смотрел на меня — сидящую за стеклом машины, как глубоководное чудовище, поджидающее, когда я подойду ближе, чтобы проглотить. Дэмиэн отвёл рукой в сторону ветку от куста жасмина. Похрупывая гравием под каблуками ботинок, вернулся за руль, хлопнул дверью и бодро улыбнулся: — Ну, поехали? Машина покатила по дороге, плавно заворачивая к главному входу с каменной лестницей, которая вела к высоким двойным деревянным дверям. Коротко посмотреть в окна было почти параноидальной необходимостью. Это добавило спокойствия. Страшно представить, с кем связался Карл, чтобы засунуть нас в этакую глушь… Мысли прервались, когда в тройном окне второго этажа — витражном в коридоре — промелькнуло что-то маленькое. Я напряглась в белом кожаном кресле рядом с водителем и приникла к окну. Дыхание оставило влажный парок на стекле. Движение не прекратилось: нечто следило за нашей машиной. Затем оно пропало на несколько долгих мгновений. — Дэмиэн, — почти загробным голосом сказала я, — в доме кто-то есть. — А? — он остановил порше и растерянно взглянул на меня. — Ты о чём? — Там, — я кивнула, — на втором этаже, кто-то ходит. Дэм со скепсисом приподнял брови. Не верит? Скорее всего. Думает, разыгрываю его? Возможно. Он улыбнулся и придвинулся ко мне ближе, поставив ладонь между ног на сиденье. — Да ну? — он посмотрел в окно и не увидел ничего. Ни единого отголоска движения, которое я угадала в темноте. — И что же ты заме… Тут он осёкся и прошептал: — Твою ж мать. — Ты тоже видишь?! Он рывком распрямился и сунул руку под сиденье. Я похолодела, когда увидела, что Дэмиэн стиснул в пальцах воронёный пистолет. — Дэмиэн, что ты творишь! Он уже выскочил из машины и осторожно порысил к двери на кухню, держа наготове ствол. Там, в окне нашей спальни, за ним пристально наблюдала чья-то фигурка. Маленькая, удивительно тонкая, почти сливающаяся с собственной тенью. И так она напомнила мне… … ребёнка? — Дэмиэн!!! Я заколебалась. Мало ли, кто мог проникнуть в особняк. Учитывая все обстоятельства… Но тут виски прострелило тревожной мыслью. А что если это кухарка, миссис Миллс, приехала не наутро, а зачем-то вечером? Кажется, у неё есть сынишка — мальчик лет девяти. Что, если она взяла его с собой?! Неуверенная в умении Дэмиэна стрелять и тем более его реакции, я выскочила из машины, надеясь, что не случится ничего неизбежного и трагического. Повинуясь благоразумию, я не стала ломиться в главную дверь и побежала к кухне — через задний вход, прямо через клумбу, на которую будущей весной планировалось высадить цветы. Дверь оказалась открыта. Скорее всего, Дэмиэн не потрудился ее запереть. Я бесшумно прокралась в кухню и вслушалась в тишину. В доме не было ни звука, ни намёка на чужое присутствие. Даже продукты лежали на кухонном острове неразложенными с утра. Я выскользнула в холл и поднялась на второй этаж по лестнице, стараясь не наступать на скрипящие половицы. Картины с бесчисленными чужими лицами безразлично провожали меня холодными глазами. Осталось всего каких-то две ступени, когда я встала словно в ступоре. Почудилось, что там, на втором этаже, за углом в темноте неосвещенного коридора, кто-то стоял. Тьма сгустилась, приняв очертания плеч и рук. Воздвиглась незримой бесплотной угрозой. Я оцепенела, слыша, как гулко бухает в груди испуганное сердце. Но спустя несколько долгих мучительных секунд нечто шевельнулось и исчезло, словно его и не было. — Что за чёрт, — в горле першило, но я смогла выдавить это из себя. На дрожащих ногах, цепляясь за перила, поднялась наверх, пересиливая себя. В коридоре было пусто. Только дверь в нашу спальню распахнула настежь — и свет бил оттуда желтым тёплым столбом. Не помня себя, я дошла до комнаты и застыла в дверях, не понимая, что происходит. Дэмиэн, всё ещё держа пистолет, недоуменно смотрел на фарфоровую куклу — на, дьявол его утащи в Ад, чёртового Брамса, который как ни в чем не бывало сидел на заправленной постели. В другой руке Дэмиэн сжимал бумажный лист. Когда я подошла к нему со спины, не отрывая от безразлично-мертвенного лица куклы глаз, Дэмиэн прошелестел: — Здесь была только она. Ну и это тоже. Я молча забрала у него лист — старый, желтый, с буквами, отбитыми на печатной машинке, судя по шрифту — и скользнула взглядом, вчитываясь в аскетично строгие строки:

ПРАВИЛА

Таким был заголовок. Дальше — десять пронумерованных предложений. Я сглотнула и продолжила читать: 1. Никаких гостей. 2. Никогда не оставляйте Брамса одного. 3. Остатки еды храните в морозильной камере. 4. Никогда не закрывайте Брамсу лицо. 5. Не забывайте о сказке на ночь. 6. Включайте музыку достаточно громко. 7. Чистите крысиные ловушки. 8. Только Малькольм (зачёркнуто, далее — исправлено каллиграфическим почерком): только доставщик приносит еду. 9. Никогда не покидайте Брамса. 10. Поцелуй на ночь. — Что это? — пробормотала я. Дэмиэн мотнул головой. — Это ты мне скажи. — Я?! Он сердито посмотрел на меня. Прямо в лицо. Я поняла: он очень зол, вот только почему? Я совершенно ни при чем. — Думаешь, это забавно? — он бросил пистолет на прикроватную тумбочку и сделал пару шагов к кровати, схватив куклу за плечо. Она податливо обмякла у него в руке. — Решила меня разыграть за утреннюю шутку?! Так вот, это не смешно, Ким! Я задохнулась, комкая в ладони чёртов дурацкий список. — То есть, погоди, мистер Недоверчивость! По-твоему, это я усадила сюда куклу и решила сделать из тебя дурака? — А кто ещё? — он развёл руками. — Может, о, погоди… Брамс сам сюда пришёл?! — Заткнись! — я скрестила на груди руки. — Ты же знаешь, я бы пальцем не стала трогать этого болвана. — О, так он точно сам сюда взгромоздился! — Да я его боюсь до чёртиков! — взревела я. — Если это ты решил снова меня наколоть, так признайся! У тебя получилось! Только как ты сделал иллюзию движения в окнах… Дэмиэн фыркнул. — Какую… мать твою… иллюзию?! — он не сдержался и в сердцах швырнул куклу на кровать. Та фарфорово перестукнулась конечностями, упала набок и холодно воззрилась на нас обоих. На нашу ссору. На яростные, искажённые недоверием лица. Мы отражались в равнодушных кукольных глазах, увлечённо обвиняя друг друга во всём — и не зная, что для одного из нас кошмар только начался, а для другого вскоре должен был закончиться…

***

Супруги убрали маленькую фарфоровую копию Брамса обратно в витрину и заперли её на ключ. Список выкинули в мусорную корзину, с чувством скомкав. Постарались вышвырнуть из своей спальни эти вещи, но не смогли вышвырнуть вслед за ними обиду. В доме была ещё спальня, но без кровати — пустая комната с большим окном, глядящим на восток. Поэтому мужчина ушёл в кабинет и эту ночь провёл на желтой софе, даже не раздевшись. Лишь расстегнул алую рубашку до груди, вырвав с мясом пару верхних пуговиц. — Сучка тупая, — процедил он перед тем, как уснуть. Брамс равнодушно поглядел на него и подумал, что фей нельзя называть так, как он только что назвал. Плохой человек. Очень плохой. Он не джентльмен — просто урод, недостойный своей женщины. Он здесь лишний. И очень скоро Брамс это исправит. Между одной и другой стеной было достаточно места, чтобы рослый мужчина тридцати одного года двигался так свободно, что даже не шумел. Он знал каждый застенок, каждую половицу под ногами, каждую балку над головой. Из кабинета в спальню было идти ровно три минуты, если быстро — и он поспешил туда, за запертую как думала фея дверь. Для Брамса не существовало запертых дверей. Она спала крепко, потому что была ужасно расстроена. Брамс видел это. Наблюдал, как мужчина вынес куклу за дверь, которую фея сразу закрыла следом за ним, и в закрытое полотно процедила: — Тупой ублюдок. Она вынула блестящие серьги из ушей. Сняла с шеи цепочки, повесив их на деревянную подставку на туалетном столике. Небрежно скинула свои белые одежды и осталась одна — нагая. Нагая и легла в постель, завернувшись в одеяло и подоткнув под подушку руку. Брамс открыл хитрый лаз — тот коротко щёлкнул, и зеркало на стене отворилось точно дверца, тихо скрипнув. Он мог бы так же быстро убраться назад, но чувствовал — опасности быть обнаруженным нет. Его никто не увидит. И никто не узнает, что он был здесь. Спутанные тёмные волосы цвета горького шоколада облепили сильную шею и обрамили маску, изрытую чёрными трещинами. Детское кукольное лицо плыло в полутьме ночи, освещённой лишь тусклой луной. На электронных часах светились цифры: 3:27. Скоро будет светать, но Брамс успеет сделать всё, что хочет. Он прошёл к постели и встал на колени перед женщиной в ней, легонько, тыльной стороной ладони, поведя ей по плечу. Птица не коснулась бы легче него крылом. Брамс научился осторожности за столько лет недобровольного заточения. Она даже не дрогнула лицом, когда он склонил маску над ней и поднёс нарисованные тусклым алым губы — свои, к живым и приоткрытым — её. Коснуться их хотелось сильнее всего этой ночью, но нельзя. Она сама должна сделать это в первый раз — он так хочет. И улыбнувшись себе под маской, Брамс вынул из-под серого старого свитера на пуговицах ножницы. Они слабо блеснули, когда Брамс раззявил два лезвия как пасть голодного чудовища и поднёс ножницы к голове Ким. Пройдясь пальцами по облаку белых волнистых волос, пушистых, словно туманная дымка, он поднял с плеча локон и положил его на лезвия. Отец рассказывал ему кукле, обнятой и любимой, что у древних греков были богини судьбы и предзнаменований — Мойры, слепые старухи, вооруженные ржавыми ножницами и золотой нитью судьбы каждого человека на Земле. Они видели будущее и прошлое в образах единственного на всех троих глаза. Как нить судьбы, он положил золотой локон на лезвие, чтобы срезать и забрать её себе навеки. Брамс щёлкнул ножницами. Локон упал ему на ладонь. Сжав и скомкав его, он жадно вдохнул запах под маской — запах Ким, и по-паучьи ломано поднялся, пятясь назад, в свою нору. По пути он прихватил с пола ее одежду, повесив белый шёлк на сгиб грубого локтя. Скользнул в чёрный лаз в стене. Помедлил и исчез, словно его здесь и не было.