Трещина

У нас была большая хозяйская ванная комната. Вторая, поменьше, шла дальше по коридору. Её я абсолютно не любила и совсем ею не пользовалась. Но даже с хозяйской ванной были проблемы. У Хилшеров всё очень плохо в плане… уюта. Никаких тёплых чувств к здоровому эмалированному корыту, облицованному строгим кафелем, я никогда не испытывала — скорее, непонимание, почему прежние хозяева, явно не нуждавшиеся в средствах, жили так аскетично? Совсем не плохо, но как-то… Я покатала слово на языке, прищурилась. Безвкусно, что ли. И это не про стиль и не про красоту, не про эстетику, не про стоимость каждой вещи в перевод на антикварную ценность и денежный номинал, а про отсутствие внутреннего огня в каждом предмете в этом доме. Он похож на мертвеца, тихо тлеющего в своём гробу. В этот гроб случайно, по ошибке, уложили и меня, подумав, что я мертва тоже. Брамс вывел меня из комнаты, и мы медленно, едва не чинно пошли по коридору. В доме стояла абсолютная тишина. В отражении стёкол, выстилающих пару картин в богатых рамах, я видела у себя за спиной плывущую белую маску. Бежать пока бессмысленно; голова кружится, мне нехорошо. Нужно что-то придумать, иначе очередная попытка может обернуться чем-то похуже лёгкого сотрясения. Я уже знала, что Брамса лучше не выводить из себя. Он подошёл ко мне ближе, положил руку на плечо и первым толкнул дверь в ванную комнату четы Хилшеров — бывшую их комнату, ныне — нашу с Дэмиэном. Мы вошли. Машинально я протянула руку к выключателю и щёлкнула им, зажигая свет в небольших бра по стенам. Брамс легонько толкнул меня между лопаток, словно поторапливая, и в недоумении склонил маску чуть набок, когда увидел, что я просто встала близ стеллажа с полотенцами, обняв себя за талию и развернувшись к нему лицом. Что? Что дальше? Верно, в глазах моих он увидел растерянность. — Я хочу принять ванну, — странно-хнычущим, почти капризным тоном сказал этот ребёнок-мужчина. А следом его рука требовательно сжалась в кулак. Плачет и бьёт? Ну-ну… — Да. Я боюсь его разозлить. — Да, сейчас. Я открыла горячую воду и с трудом наклонилась, чтобы заткнуть сливное отверстие пробкой. Голову повело, но я сглотнула, прикрыв глаза, и прислонила ко лбу ладонь, слушая, как поток воды бьёт об эмалевую поверхность ванны. Вот же чёрт, у меня действительно сотрясение мозга; замутило опять, причём резко и невыносимо. Я пробормотала «О Боже» и бросилась к унитазу, резко открывая крышку и склоняясь над ним. Брамс равнодушно смотрел. Стоял у самой двери с отрешённым видом, наблюдая за тем, как мой пустой желудок до желчи выворачивает наизнанку. Руки колотило, сердце билось как загнанное. Когда я с икотой исторгла всё, что могла, и чистым усилием воли остановилась, услышала лишь тихий вздох своего пленителя, едва заметный на фоне шума воды. Едва поднявшись с колен и ухватившись для этого за край раковины, я нажала на кнопку смыва и с грохотом опустила крышку. Не прошло и секунды, как что-то ударило меня в плечо. Короткий тычок, болезненный и сильный, был подобен выпущенному из рогатки камушку. Такой же резкий. И после — та же жгучая боль. Я испуганно выпрямилась и встала лицом к Брамсу, привалившись к раковине бедром, не понимая, за что он это сделал, и не желая больше поворачиваться к нему спиной. Между лопаток пробежал холодок, когда закралось подозрение: ты будешь бита, и бита часто, если не сделаешь всё, как он скажет. Кукольная фарфоровая маска была безупречно равнодушна, когда он покачал головой и произнёс: — Не нужно злиться, милая Ким. Голос почти нежный. Кулак всё ещё сжат. Я не понимаю, что мне сделать, чтобы не ввести его в состояние ярости, но, похоже, ненароком вскипаю сама. На моём лице слишком много ненависти. Черты протравлены ею. Ударил, потому что я грохнула крышкой унитаза?! Нельзя показывать, что ты вне себя, если хочешь выжить. — Невежливо так себя вести. — Добавил Брамс и шагнул ближе. Я запаниковала. Нет, мать твою! Что он будет делать?! Я вытянула руки вперёд и почти крикнула, инстинктивно сжимаясь в ожидании нового удара: — Хорошо, Брамс, я поняла, хорошо! А вот и игра на сегодня. Почувствуй себя ничтожеством за три долбаных секунды. Это в том мире, вне этих стен, у тебя есть какие-то там права, в том числе — на голос и мнение. Здесь же, кажется, готова переобуться в раскалённые башмаки, чтоб танцевать в них в угоду уроду под маской. И ведь неплохо станцуешь… Только не трогай меня, умоляю; ты разобьёшь эту несчастную голову до полусмерти, и тогда представить страшно, что будет и в каких мучениях мне придётся умирать. Ведь тогда я не смогу выполнять все блядские хотелки из твоего списка. А это значит только одно… Я прикрыла голову руками, зажмурившись. От страха во рту пересохло, но, как нарочно, из-под закрытых век по щекам покатились слёзы. Брамс сделал ещё шаг. Я слышала его совсем рядом; мягкий, почти незаметный. Лоб мой овеяло тихим ровным дыханием, вырывающимся из прорези для губ. Потом было прикосновение. По-детски невинное. Ужасающе властное. Он погладил меня по щеке тыльной стороной ладони, и я осмелилась открыть глаза, но смотрела не в фарфоровое лицо — упёрлась взглядом ему в грудь. — Помоги мне раздеться, — почти жалобно сказал он, подойдя ко мне так близко, что чувствовался жар, исходивший от его тела. Ненавидя себя за всё, ненавидя каждое движение и покорный быстрый кивок, я протянула руки, чтобы снять с него свитер. Тогда-то Брамс от меня и отскочил. Нихрена не понятно, но очень интересно. Я в недоумении вытаращилась на него, забыв даже о стреляющей боли в виске. Точно маленький, он сжался, сгорбился и обнял себя за талию, как я — парой минут до этого, и глухо бросил: — Ты всё делаешь неправильно. Мать твою, он издевается надо мной?! — Я… — прекрати заикаться, его это может взбесить. Кто знает, что у него в голове? — Я просто хотела раздеть… — Ты! Всё! Делаешь! Неправильно! — по-детски капризно выкрикнул он. Думай-думай-думай, Ким. Чего он, чёрт возьми, этот мужчина-загадка, грёбаный кроссворд, хочет? Я покачала головой, в бессилии шагнула к нему сама и попыталась снова взяться за воротник кофты. Толчок! Он рвано обрубил мои прикосновения резким движением руки и почти откинул меня, так, что я едва не упала. Спасла раковина, на которую я больно налетела, ударившись копчиком. Жалкий стон сдержать не удалось. Чёрт… — Я не дамся так, — из-под маски на меня голодно глядели потемневшие от ярости глаза. — Так. Мне. Не. Нужно. А как тебе нужно?! — хотелось заорать в ответ от боли, обиды и страха, но я проглотила всё это — весь дрянной коктейль — и отлипла от раковины, стараясь сообразить… — Может, ты хочешь… — я запнулась, не понимая, как дошла до этого и как решилась. Дрожащими пальцами взялась за уголок собственного халата. В ответ он рыкнул. Ещё секунда — и налетел на меня. Столкновение было уже подобно удару, но он схватил меня за плечо и больно сжал. Кажется, ещё усилие — и треснет кость. — Прекрати! Я рванулась из этих рук, понимая, что не спасусь. — Остановись!!! — никогда не думала, что у меня такой визгливый голос. Он держал так крепко, что сбежать было невозможно. Бесполезно бить его, бесполезно трепыхаться, как бабочка на булавке. Я врезала ему коленом в бедро, куда смогла достать — а этот лось даже не почесался. Вторую руку воздел над головой, будто собираясь наотмашь ударить. И тогда я сделала это. Откуда-то из груди вырвался отчаянный рявк, почти безрассудный, яростный и низкий: — Брамс, нельзя! Рука застыла в воздухе, как в детской игре «заморозь и отогрей». Я видела, как дрожит ладонь и напряжена кисть, как кофта обтянула вздувшийся бицепс. В его взгляде в глазницах маски промелькнуло что-то странное — полуиспуг, полувосторг. Покорное умиротворение. И следом — томное, тёмное, отчего он шепнул уже низко и хрипло: — Хорошо, Ким. И разжал хватку. Что это было. Я не понимала, что сделала и как это сработало. В панике окинув здоровенного мужика, покорно застывшего напротив, дрожащими пальцами продолжила то, что он требовал — ухватилась за край кофты. Брамс снова капризно рванулся в сторону. Я начала соображать. — Стой спокойно! — пришлось строго гаркнуть, и он действительно застыл, опустив голову. Феноменально. Я почти готова лишиться чувств от осознания, что он требовал вести себя как с ребёнком. Мать твою, сукин ты сын, Брамс, ты что, действительно решил поиграть в мальчика? От злости и страха заколотило, но я усилием воли — огромным притом — всё это смела в далёкий ящик под названием «Обдумать после» в самом пыльном углу собственного сознания. И ещё строже сказала: — Не шевелись. А что, если у меня получится… — Подожди здесь. — Я говорю быстрее, чем думаю, потому что с осознанием придёт страх. — Я схожу за запасной одеждой для тебя. Главное — делать всё уверенно, словно так и надо. Развернувшись, пошла к двери и взялась за ручку. Потянула на себя… Хлоп. Это Брамс опустил на неё ладонь и опять закрыл. Встал за спиной, навис надо мной, почти налёг грудью так, что я ощущала его глубокое дыхание. И маска медленно качнулась из стороны в сторону. Он, может, и псих, но не дурак. Сглотнув, я кивнула. Приняла правила игры. Так всегда бывает — в обычной жизни тоже. Ты прощупываешь слабые и сильные места, трогаешь почву, наступаешь — где можно провалиться, а где пройти. — Хорошо, тогда я раздену тебя. Только… — надежда сбежать растаяла, осталась осадком на языке. — … без фокусов, понял, Брамс? И вот уже он кивает мне и послушно бредёт обратно. Я затянула вентиль крана. Вода наполнила ванну вполне достаточно: у меня нет сомнений, что даже такой крупный мужчина, как Брамс, легко здесь поместится. Я поискала взглядом свою пену для ванны — бергамот и лемонграсс, мои любимые запахи — и взмолилась, чтобы Дэмиэн скорее приехал. А может, он уже дома? Где-нибудь растаскан по частям. Голова в одной комнате, руки — в другой… ноги — в третьей, ей-Богу, я сойду с ума от этих мыслей. Из крана в воду упала капля, пустила один круг за другим. Здесь бы залечить что-то метафорическое, но голова слишком трещала. Волосы откинула назад; испачканные в собственной рвоте и крови, они отвратительно пахли. Никогда ещё не мечтала состричь их, как сейчас. Брамс внимательно смотрел, как из флакона с пеной стекает желтоватая жидкость, подцвечивая прозрачную воду. Я опустила туда руку и поболтала ею: на пальцах и ладони осталась мыльная плёнка, ванна начала заполняться пеной. — А теперь — будь хорошим мальчиком, — на последнем слове мой голос предательски дрогнул. Это даже произносить больно. Я выпрямилась, с усилием расправила плечи, чтобы казаться внушительнее — но подошла к Брамсу неуверенно. Он чуть склонил набок голову. Протянул руку, желая меня остановить. И мне пришлось хлопнуть его ладонью по этой руке — легонько, но так, как это делают с надоедливым проказливым ребёнком. Брамс резко отдёрнул ладонь, из хищного взгляд вновь стал спокойным. Честно говоря, это я сделала с удовольствием. Я бы и пощёчину ему влепила, но вряд ли после останусь жива. Чёртов психованный ублюдок. Я сняла с него свитер — это было легко. Далеко не новый, но аккуратно штопаный в некоторых местах — так, что этого было почти не видно вот же, мать твою, повезло попасться педанту он был убран подальше от воды, на столешницу с раковиной. Без него Брамс стал выглядеть внушительнее. Широкие плечи и мускулистые сухощавые руки с россыпью родинок, похожих на созвездия, по предплечьям и ключицам, на секунду заставили меня остановиться. Вот же здоровый сукин сын. Затем я взялась за его майку. Ткань стираная-перестиранная, такая мягкая, что кажется почти шёлком. Скользнула между пальцев, а потом — с его тела. Он послушно приподнял руки, вынырнул из майки, ссутулился, отчего пресс с чёрной дорожкой паховых волос до пупка выделился ещё ярче. Да чёрт вас возьми, а он спортивный мерзавец. Головокружение и боль в затылке снижали градус смущения, когда пришло время стянуть с него домашние брюки. Хочу лечь лицом к стене или в подушку, хочу проплакаться, хочу в больницу, хочу, чтобы этот ублюдок утонул в своей сраной ванне. Узкие бёдра западают глубокой паховой складкой: под кожей — гладкие мышцы, вспаханные тонкими венами. На нём, слава Богу, есть нижнее бельё. Я опустилась ниже, присела, потому что Брамс не собирался сам делать за меня мою же работу — будто думала иначе. Лицо отвернула в сторону. Так себе это удовольствие — глядеть в упор ему в пах. Горько скривила рот, когда поняла, что одежда стремительно заканчивается, а вот кошмар мой — в самом разгаре. Он шагнул из брючин, невозмутимо поглядел на меня. Я кивнула на воду. — Снимай… — ладно, давай, скажи это и не умри от испанского стыда за саму себя. — Снимай трусы и ложись в ванну, Брамс. Он качнул головой. Вот упёртый извращенец! — Брамс, — я прибавила голосу твёрдости. Получилось угрожающе. — Снимай сам и… Он резко выбросил руку вперёд и стиснул в ладони моё горло, внимательно вгляделся в лицо. Я хватала губами воздух, задыхалась как рыба, выпучив глаза. — Лучше ты, — сказал этот ублюдок совершенно по-детски, нежно и обиженно, притянув меня ближе, — милая Ким. Милая. Отпустил так же резко, как схватил, и я хрипло раскашлялась, взявшись за шею и растирая её. Чёрт возьми, он меня едва не задушил! Беспрекословно, не думая больше играть с ним или обдурить, я закивала, всё ещё надсадно кашляя, и взялась за резинку трусов, послав к дьяволу всё — от смущения до отвращения. Пошло оно. Пошло, реально, нахер. Я слишком хочу жить. Он был возбуждён, но не слишком. Вены оплетали длинный тонкий член — странный, удивительно изящный для такого ублюдка — наверняка ещё и насильника — отчего в моей разбитой несчастной голове всплыло воспоминание о яблоневой ветке с набухшими плодовыми почками. Сглотнув подступивший к горлу тошнотный позыв, я моргнула и спустила трусы ему до колен, отворачиваясь — и игнорируя, как член дрогнул в воздухе в близости от моего лица. Даже не вздумай. — Всё. Трусы в сторону, сама — выпрямилась. Я устало посмотрела на его маску. Странно как. Я видела всё, уже всё — даже задницу, чёрт бы его побрал, но только не лицо. Что там, под маской? Решиться и приказать снять её? А слушается ли он твоих приказов? Или этим ты его только взбесишь? — Теперь полезай в воду. Он послушался и сделал всё, как я велела, неловко опустившись в пену. Почудилось мне, или он давно не принимал ванну? С сомнением осмотрела поджарое тело. Грязи особенной не вижу, разве пыль и пот. Ходил в душ? Да как он умудрялся, чтобы мы ничего не услышали и не заподозрили? Господи, ведь он всё это время был здесь. Незримо наблюдал за нами. Смотрел, как мы живём. Наверняка подглядывал, как мы занимаемся любовью. Между лопаток пробежали мурашки. Я замешкалась, и Брамс поднял на меня подбородок. От влажности волосы его завились тугими чёрными волнами, налипшими на шею. — Да, да. Хорошо. Теперь тебя… нужно… помыть? Кивнул. Держаться на ногах мне было трудно. Я взяла флакон с шампунем и устало присела на бортик ванны за его спиной, уронив длинные волосы на спину Брамсу. От меня не укрылось, как он вздрогнул. — Прости. Боясь сделать что угодно — просчитаться на любом шаге — я налила немного шампуня в ладонь и сказала: — А теперь прикрой глаза и… Он так и сделал. Смежив веки, откинул голову назад, уложил её мне на колено, так, что по халату и голым ногам плеснули мокрые чёрные кудри. Сперва коснуться их было трудно — как до паука дотронуться, и почему-то куда хуже, чем даже до обнажённого тела. Сглотнув, я вспенила шампунь в ладонях и коснулась зароста волос у лба, потихоньку намыливая их и расчёсывая пальцами. Забрала пряди близ ушей и шеи наверх. Хорошенько прошлась по ним, отметив про себя, что под маской у Брамса видна чёрная отросшая борода. Жутко как. Здоровенный мужик под ликом детской куклы. Маленький, мать его, мальчик. А затем на шее заметила явно старый ожоговый след, уходящий на скулу. Будь я героиней любовного женского романа с посылом «Красавицы и Чудовища» — зачарованно коснулась бы пальцами этого шрама, после чего Брамс вздрогнул бы и вскочил в воде, плеснув ею на пол. Да ну конечно, я не собираюсь злить его. Невозмутимо намыливая ему голову, задумалась. В доме Хилшеров был пожар, унёсший жизнь мальчишки по имени Брамс, их сына. Это никакая не тайна, об этом рассказали сразу при покупке дома — но вскользь как-то, и я тоже вскользь запомнила это, как ненужную, но любопытную информацию. Так значит, это правда он? Выросший Брамс, а не какой-то безумец, проникший в дом и в психопатическом приступе выдающий себя за живое воплощение фарфорового истукана спятившей четы Хилшер? Я взглянула мельком ему в лицо и остолбенела. Задумавшись, медленнее мыла его, и теперь он открыл глаза, немигающим взглядом уставившись на меня. — Поднимись, Брамс, — голос от испуга сел, я кашлянула, стараясь скрыть это. — Хочу промыть тебе волосы. Взяла лейку, намереваясь включить — но он покачал головой и привстал из воды и опустил руку, доставая бронзовый ковшик. Обычно я доливала им горячую воду. — Хорошо. Набрать воды в раковине. Сесть обратно. Простые действия, требующие механических движений. Они давались мне непросто. Брамс внимательно за мной следил и успокоился, только когда вода гладко пролилась ему на голову, сделав чёрное — зеркальным. Он зажмурился совсем по-детски, когда боишься, что пена попадёт в глаза и будет щипать. Доверчиво прислонился затылком к моему колену, подался назад, в ладонь, придерживающую длинные волосы, с которых стекала и капала мыльная вода. — Всё. — Может, ему будет достаточно этого? Брамс выпрямился и сел, тряхнув головой и по-собачьи брызнув каплями в стороны. Протянул руку к батарее флаконов и бутылок, выбрал после недолгих раздумий гель для душа. Протянул мне. Вот дьявол. Хорошо, быстрее начну — быстрее закончу, хотя… кто знает, что там у него дальше по сумасшедшему списку? Скольжу по плечам и спине. Встаю, чтоб удобнее было намылить грудь. У Дэмиэна гладкое тело, у Брамса — тёмные волосы, спускающиеся дорожкой с груди по прессу — и ниже, оттого мне так непривычно, и не могу сдержаться и не поморщиться. Мне кажется, он внимательно наблюдает за мной. Я, к счастью, вспоминаю, что у меня есть мочалка — и прошу Брамса передать её. И он тянется за ней с неохотой. Так хотя бы есть что-то между моей рукой и его телом, и становится легче. — Подними руку. Он послушно выполняет, и я намыливаю локоть, внутреннюю сторону руки, подмышку с густой порослью чёрных волос. Как вообще я попала в этот кошмар? Где свернула по жизни не туда? — Давай вторую. Потом — живот. Мне противно понимать, проходясь по нему мочалкой, что придётся мыть его всего — этого здоровенного мужика, и глубоко выдыхаю, прежде чем прошу встать. Брамс встал, равнодушно воззрился на меня. С тела стекала вода, оставляя прозрачные следы на коже. Нет ни секунды возбуждения или неловкости, когда я мою ему пах и член. Сглатывая от отвращения, убираю крайнюю плоть, чтобы там тоже было чисто. Чтобы этот урод был доволен и не ударил меня снова. Он слегка на взводе, и член слабо сокращается в моей ладони. Когда прохожусь по мошонке, отмечаю, что он весь поджат и напряжён. Может, он и не хочет секса? Физиологическое состояние не значит абсолютно ничего. Он выглядит слишком спокойным. Хотя кто знает этих психов? Наконец, ноги. Колени, под ними, голени. Чтобы помыть ступни, Брамс ложится в ванну и высовывает ногу из-под пены. Я коснулась пятки и вздрогнула, когда он тихо, жутко захихикал. Пресвятой Господь, так и скопытиться от ужаса недолго. Наконец, мы закончили. Я взяла с полки большое бежевое полотенце, развернула его. — Выходи, Брамс. Он не поднял и руки, чтобы взять его и вытереться. Всё пришлось делать самой. Под махровой тканью кожа слегка покраснела на рёбрах и косточках бёдер. Брамс жалобно промычал что-то и наклонил голову. Я скривилась. Достала второе полотенце. Накинула ему на мокрые волосы и принялась тщательно промакивать, а когда убрала, они окутали маску чёрным кудрявым облаком, всё ещё сырые и тяжёлые. Полуголая я, вся в крови и рвоте — и он, чистый и свежий, обнажённый молодой бог под маской, только вот явно недобрый. Одобрительно кивнув мне, он аккуратно взял штаны и прямо так, без белья, натянул их. Неужели? И даже моя помощь не понадобилась? А потом взял меня за запястье, повёл куда-то за собой, так и не дав спустить из ванны воду. Я едва шла, придерживаясь ладонью за стену. Безразличная ночь смотрела в окна; Брамс направлялся к кабинету Дэмиэна — зачем бы это? А когда толкнул дверь и впустил меня первой, я оцепенела. Чтобы потом закричать, слыша свой же резкий вопль словно бы со стороны. Люстра сбита с потолка, к прочному крюку протянута цепь. В самом центре комнаты, как в издевательском перформансе, застыла одинокая фигура. Стол сдвинут в сторону, бумаги небрежно скинуты с него на пол. От прежней опрятности и лоска нет и следа — как и от владельца, подвешенного цепью за руки к крюку. — Дэмиэн! Мой муж повис там, одетый ровно по пояс, и едва-едва сумел открыть заплывшие от ударов глаза, окружённые чёрно-фиолетовыми синяками. Верхняя губа раздулась. Вместо левого уха — какой-то лоскут. Что он с тобой сделал?! За какую-то секунду я забыла об осторожности. Это был сильный шок. Буквально — потрясение. Похоже, Дэмиэн, очнувшись, шокирован не меньше моего. Тряхнув руками, он завозился, заизвивался — но почему-то ноги так и продолжали висеть колодами. Я не понимала, в чём дело. Всё происходило слишком стремительно. Быстрее, чем могла от себя ожидать, рванула к нему, успев вцепиться в избитое, пятнами пошедшее от ударов тело — прежде чем Брамс не схватил меня за волосы. — Оставь её! — глухо выкрикнул Дэмиэн. Губы едва двигались. — ОСТАВЬ! Рывок — и я уже упала. Больно ударившись и без того разбитым затылком об пол, я простонала и услышала, как воет Дэмиэн. Мне страшно за него, но за себя — ещё страшнее. Только и могла что обнять себя за голову и свернуться калачиком, рыдая и стараясь не слышать, как вой сопровождается ударами. А когда удалось привстать на локте, похолодела. Теперь лицо моего мужа превратили в окровавленную кашу. Яйцо всмятку и то смотрелось бы лучше. Чистенький мальчик снова запачкался. Теперь — в чужой крови. На его груди — капли крови, рука тоже обагрена, а костяшки разбиты. Тяжело дыша, он бьёт Дэмиэна опять. С хрустом что-то ломается. Нос. Он теперь и на нос-то не похож, так, осколок кости и шмат мяса. Тёмная кровь ниткой вылилась у Дэмиэна изо рта — на грудь. Вместе с ней — что-то белое. Зубы. — Хватит! — выстанываю я, стараясь подползти к Брамсу. — Прошу, прекрати! Вцепившись ему в лодыжку, я повисла на ней, а потом подтянулась, вжавшись щекой в голень. Брамс взглянул сверху вниз. Очень злой мальчик-бог. Немёртвый покойник семьи Хилшер. — Брамс, — у меня нет сил держаться в сознании, но я должна. — Брамс, умоляю. Но он как нарочно бьёт быстро и точно ещё несколько раз, пока Дэмиэн не начинает хрипеть — теперь не в лицо, а в грудь. И снова треск. Что на этот раз? Не выдержала грудная клетка? — Брамс!!! — меня колотит от страха. — Я сказала — стоп! И это помогло. Он остановился, медленно опустив руки. — Воспитанные ма…мальчики так себя не… не ведут! — всхлипывая и глотая слёзы, выпалила я. Дэмиэн обмяк в своих цепях. Тускло посмотрел на меня одним-единственным целым глазом — второй был безбожно вдавлен в глазницу. Нижнее веко чудовищно обвисло, губы раскровлены. Он изуродован до неузнаваемости и хрипит, приоткрыв рот — ему трудно дышать. Брамс согласно кивнул. Наклонившись, взял меня за руки и поднял так легко, словно я ничего не весила. Он не учёл, что стоять я могла с огромным трудом. Пошатнувшись, кое-как удержалась на ногах. — Немедленно отпусти его, Брамс. Ты делаешь плохо. Он равнодушно взглянул на меня. Фарфоровые губы улыбались. — Так нельзя поступать! — это звучит тупо и плаксиво. Брамс это знает. Он играет в свою игру. И никакой он не дегенерат. Он вполне себе нормальный взрослый психопат и ублюдок. — Пойдём, Ким. — Он очень ласково обнял меня за плечо и повёл к выходу. Он показал мне Дэмиэна специально, чтобы я не надеялась на помощь. — Нет… — обернувшись, я похолодела. Поняла, почему Дэм так неподвижен. Только присмотревшись, можно заметить, что ноги ему сломали, и они бугрятся осколками костей там, под брюками. На чёрном почти не видно крови в полутьме комнаты. — Нет! — Я уложу тебя сегодня спать, — проворковал Брамс, обняв меня крепче и прижав к груди. — А завтра это сделаешь ты. За закрывающейся дверью застонал мой муж, обречённый на непростую смерть. То, что он не жилец — я знала. Но поймав его силуэт в щёлку, прежде, чем не хлопнул замок, я не думала, что вижу его в последний раз. Господи, спаси наши души.