Трещина

— Тебе удобно, милая Ким? Пришлось кивнуть, хотя в глазах стояли слёзы. Сказать что-то неплаксивое я сейчас бы не смогла, дрогнувший голос выдал бы меня с головой. По кривящимся губам Брамс и так понял всё, но мы по-прежнему с ним играли — будто у нас всё нормально. Он кивнул тоже мне в ответ и подоткнул одеяло почти заботливо. На его руке багровел саднящий след от удара. Бил Дэмиэна так сильно, что раскровил себе костяшки. Длинные пальцы коснулись моих волос; Брамс перевил грязные локоны между них, едва не любовно перебирая. Он присел на мою софу, так, что та скрипнула под его весом, и я испуганно подумала — сейчас это я словно бы маленькая девочка, а он — мой родитель. Укладывает меня спать. Ненавижу его, хотя совсем ещё не знаю. За окном очень тихо; ночь будто бы сама притаилась и говорит шёпотом. Молчание в доме кажется криком, потому что между нами с Брамсом воздух такой острый, что кажется лезвиями. И я вздрогнула, когда он коснулся ладонью моей головы — словно ребёнка погладил. Это отозвалось глухой болью в затылке, и я устало смежила веки, совершенно не зная, что будет дальше. Бывает, с человеком напуганным и отчаявшимся случается что-то такое, отчего он утрачивает прежнюю решимость, что всё обойдётся. Измученная и избитая, я не привыкла к такому обращению с собой и молча страдала. На тот момент физическое затмило все другие ощущения и страхи; голова раскалывалась на две части с такой силой, что мне стало даже всё равно, жив там Дэмиэн, в своём кабинете, или нет. И на Брамса стало тоже всё равно: гладишь — и гладь, но бережно, иначе мозг у меня внутри взорвётся. Он не произнёс больше ни слова, только посидел со мной ещё немного. Думая, что я уснула, Брамс наблюдал — сукин сын, за сколько времени, пока мы тут жили, он явно делал это, и не раз! — а затем бесшумно вышел. Сначала распрямились подмятые подушки софы. Затем я перестала ощущать подле себя чьё-то массивное тело. Только спустя десять или пятнадцать минут я приоткрыла глаза, проглотив детский страх неизведанного, опасаясь, что Брамс будет всё ещё здесь — следить за мной, как паук, из тёмного угла. Бр-р-р-р! По счастью, не случилось ничего такого. В доме было свежо, но липкий пот осел на коже, на спине, под волосами и под коленями. Тело охватила слабость; я медленно повернула голову на обычной декоративной подушке из жёлтого бархата. Затем снова навалились переживания, следом — страхи, бесконечные удушливые страхи, особенно перед утром. Я знала, что сейчас можно было бы встать и проверить, заперта я или смогу выбраться отсюда. Но вряд ли Брамс позволит мне сбежать. Буду реалисткой — он разбил мне голову, и я не способна сделать нормально нескольких шагов пока что, не то что устроить от него кросс по ночному незнакомому лесу до ближайшего дома. Завести машину тоже маловероятно: насколько я понимаю, мальчишка Хилшеров — далеко не дурак, и наверняка брелок Дэмиэна с ключами от дома и автомобиля он уже прикарманил. Оставалось только единственное, что я могла — уснуть, сделать так, чтобы этот чёртов день наконец закончился. И стоило мне приказать себе это, закрыв глаза, как сознание погрузилось в летящую темноту, увлекая меня следом. И я благословенно забыла о Брамсе до утра.

***

Сначала ушёл сон. Затем в нос ударил противный запах. Кисловато-душный — похожий на мочу. Аммиачно-железистый — на кровь. Горько-сладкий — самый знакомый, на свежескошенную траву. Я поморщилась и с трудом открыла глаза: ресницы слиплись от накипевших слёз. Даже моргать, и то было больно. Сначала мир был мутным, а глаза казались отёчными. Не удивлюсь, если так и есть. С трудом облизнув сухие губы едва ворочающимся распухшим языком, я повела взглядом по комнате… и оцепенела через секунду, подскочив на софе и метнувшись в угол её так быстро, словно была одержима — а мне показали святое распятие. На цепях, в оковах, прикреплённых к стене, висел на запястьях мой муж. Не знаю, мёртв он или едва жив. Волосы свисают на лицо, и я боюсь его касаться. Проверять страшно, но я преодолела себя и, не думая, запрещая себе плакать, паниковать и бояться пока что, ведь у меня всё впереди, вряд ли жизнь теперь будет райской кое-как встала и доковыляла до стены. От бывшего Дэмиэна остались только едва узнаваемые черты, в которые я вглядываться не хотела, изуродованное тело и изорванная, залитая кровью и потом одежда. Я медленно сглотнула и протянула дрожащую руку к его лицу, чтобы поднять с груди подбородок и понять, дышит ли он, в сознании ли. Но пальцы только коснулись его кожи, а дверь тут же отлетела в сторону и ударилась о стену: на пороге возник Брамс. Он словно следил за мной. Я обомлела, не решившись ничего сказать или сделать — оцепенела как дура, как чёртов енот или олень в свете фар, когда машина даже не пытается затормозить, а ты всё равно стоишь и смотришь на приближающуюся ослепительную смерть. Вот так было и сейчас. Брамс — высоченный и ужасно здоровый по сравнению со мной, чёрт подери — в два шага оказался рядом и больно сомкнул ладонь на моём запястье, как оковы. Затем скользнул мне за спину, второй рукой обнял под грудью и сжал в этих объятиях так, что я громко, измученно рыгнула, готовая снова стошнить. Никакой романтики, Хилшер? Только хардкор? Он не оттащил меня в сторону от Дэмиэна; заставил смотреть, но трогать не позволял. Я попыталась отвернуться, но он схватил меня за скулы, взял лицо в большую ладонь. А вдруг нажмёт своими паучьими пальцами и как бумажку скомкает?! Холодная фарфоровая маска прислонилась к моему плечу. Брамс коснулся её неживыми, выцветшими, некогда алыми холодными губами. Из прорези в фарфоре его дыхание овеяло мою кожу. Я дёрнула головой, не зная, сколько продлится эта пытка — но затем Брамс отпустил мою несчастную челюсть и равнодушно подтащил меня к Дэмиэну. Затем за пряди, свисающие на лоб и глаза, поднял ему голову, и я застыла от страха. Обе раскровленных глазницы, словно разрытые ямы, были пусты. Он приоткрыл рот; верхняя губа отекла справа, а слева чуть отвисшая нижняя челюсть обнажала недостающие зубы, которые выбил Брамс. Дэмиэн был всё ещё собой, и даже через эту пелену страданий и боли я видела его былую красоту. Так говорить глупо, но за какой-то чёртов миг я вспомнила нашу жизнь, вспомнила, сколько времени и сил мы тратили на какие-то глупости вместо того, чтобы просто пытаться делать её лучше или наслаждаться друг другом. Кадык резко выделился на его шее; я не знала, что было под рубашкой, но она была вся мокрая от пятен крови, будто Дэмиэна в ней искупали. Чудовищнее всего были эти пустые глазницы — и ноги, обломками костей торчащие в рваных брючинах. Я не успела опомниться, как Брамс схватил меня за горло клокотнула, задыхаясь и хватая ртом воздух и подтащил ещё ближе к Дэмиэну — буквально бросив меня ему на грудь. Нога неловко подвернулась, и я повисла на муже, вцепившись пальцами ему в рубашку. Затем испуганно повернулась к Брамсу, однако он за это лишь больно толкнул меня в плечо. Чего он хочет?! Дрожа, я невольно прижалась к Дэмиэну в поисках фантомной защиты, будто надеялась, что он сделает это, освободится — и каким-то чудом встанет стеной между мной и Брамсом… Дура. Насколько невозможные желания, ещё бы размечталась, что он успел вчера вызвать девять-один-один, и вот-вот с минуты на минуту в дом ворвутся копы. И пристрелят к хренам собачьим этого ублюдка патлатого… Внезапно почудилось, что Дэмиэн шевельнулся под моими ладонями. Даже вообразить страшно, жив он или это мой мозг выдаёт желаемое за действительное. Боясь показать видом, что вслушиваюсь в стук сердца под рукой и дыхание, я снова робко посмотрела на Брамса. Он стоял всего в паре шагов от нас и пристально смотрел — чёртов паук в своём фарфоровом коконе. Чего он от меня хочет?! На лице моём мелькнуло недоумение. Очевидно, Брамс это понял — а потому шагнул и с коротким глухим рыком, полным досады и рвущейся наружу злости, очень противоестественной из-за чёртовой кукольной маски на лице, взял меня за загривок и силой развернул обратно к мужу. Второй рукой сжал плечо так крепко, что, кажется, в нём хрустнули кости. Боль прострелила до локтя и отдалась в лопатку; я зажмурилась, стиснула зубы, зажмурилась. Мне стало очень страшно, когда он толкнул меня на грудь к Дэмиэну и силой вжал моё лицо — тычком — в его. Словно ребёнок, играющий своими куклами, которые непременно должны целоваться и делать то, что он хочет. Я с дрожью взялась за порченый воротник окровавленной рубашки, но от лица, изуродованного, с двумя провалами вместо глаз, хотелось отодвинуться. Не было такой секунды, чтобы я перестала бояться в то утро — и наверное, тогда боялась больше всего. Он был мне знаком и нужен, какими бы ни были наши отношения — сейчас, как никогда. Он был моим любимым. Я клялась ему в верности в церкви, он приносил свои клятвы тоже. Он был прекрасен, когда мы познакомились, и пусть переменился в браке — но вместе мы могли бы спастись, и я этого хотела. Меньше чем за сутки Дэмиэн совсем поломался, прямо как кукла, над которой наиздевалось злое дитя. Он всё висел на ремнях, висел на запястьях, и у него в груди, как мне показалось опять, что-то очень тихо стучало. Брамс стоял позади меня и выжидал. Я чувствовала, что от него исходит волна тупой дикой злости. Он привык наблюдать — не действовать, а смотреть и потихоньку трогать через чужие касания, ласкать через ласки других. Страшный человек. Он возбуждённо задышал, когда я, проскулив невнятное даже себе, как собака, насилу приблизилась к окровавленным сбитым губам Дэмиэна. Мне показалось, Брамс даже перестал шевелиться. Он весь оцепенел. Неживой такой стояльщик. Я была к нему спиной, но в затылок мне смотрели эти безжалостные глаза — сверлили так, что по спине пробежали мурашки. Я завела руки за уши Дэмиэну, на шею. Что бы там ни было, но это — мой последний шанс попрощаться с ним. Прикрыла глаза и зажмурилась снова, но только чтобы сморгнуть невыплаканные слёзы, иначе они жгли под веками и слизистую тоже. А затем, когда прозрачные дорожки скатились по щекам из-под ресниц, услышала на своих губах выдох такой тихий, что даже сам дьявол в маске не посмел бы его разобрать: — Беги-и-и… Быть может, скажете, что дура. Быть может, вы бы не побежали. Но я так и сделала. Всё, что сказал в последний раз мой муж — которого я не хотела видеть, презирала, подозревала — это «беги». Что бы ни чувствовал ко мне — всё равно велел бежать… Я в ту же секунду метнулась вбок. Брамс бросился на меня. Сердце застучало быстрее, подумалось — вот сейчас он меня и поймает! Не знаю, как так у Дэмиэна вышло, но он освободил одну руку и перехватил ею Хилшера. Я захлебнулась страхом, когда застыла, как тупица, на пороге комнаты. Всего-то на секунду или две — но это были секунды моей свободы. Я посмотрела на Дэмиэна, который с глухим мучительным криком висел на цепи и стискивал рукой Брамсову шею, хотя тот вовсю вырывался и молотил его кулаками. Верно, удары были нешуточные — Дэмиэн кричал от боли. Я бросила на него благодарный прощальный взгляд и не стала обкрадывать себя. Стук в висках тоже кричал, только тише: попробуй спастись, у тебя должен быть шанс. Я скатилась по ступенькам вниз, крепко держась за поручень. Весь второй этаж был как в тумане, пока бежала и слушала надрывные вопли, а потом уже — хрип. Дэмиэн был мёртв, я это понимала. Он сделал это, чтобы я спаслась, хотя не факт, что мне это удастся. Во всяком случае, он обхитрил Брамса, и теперь я сбежала на первый этаж, мельком взглянув по сторонам. Куда, куда бежать, что делать?! И тут я увидела это. Большой джип. Белый джип посыльного. Я думала, сойду с ума от радости. Ликуя и забывая, что тело болит, что ноги еле держат, что в голове от боли пульсирует, будто она стала одной большой раной, бросилась прочь, к двери из холла — плюнув на всё, на все осторожности, зная, что Брамс меня догонит, если нужно. Я совсем отчаялась, а вид джипа придал мне сил и уверенности, что смелых судьба вознаграждает — смелых и решительных. Тогда я совершила большую ошибку и пересекла большой холл по прямой, задыхаясь от быстрого бега и чудом не падая. Если бы упала, конец пришёл бы прямо там. Я подлетела к двери. Я уже видела джип. Он показался на главной дороге, был уже за воротами — и обогнул большую клумбу. Я глянула в окно внимательнее и похолодела. Куда-то задевалась наша машина. Может быть, Дэмиэн, ни о чем не подозревая, приехал на ней и поставил в гараж? Я запаниковала и задрожала всем телом, меня охватила такая слабость, что думала — упаду, и будь что будет. В тот момент не хотелось ничего. Но рука уже коснулась дверной ручки, и я рванула её на себя, полагая, что Гейб увидит, как я показалась на пороге. А там он попытается выйти ко мне, когда увидит, как я ужасно выгляжу — я всё ещё голая и ужасно избита, у меня в волосах — собственная, мать её, рвота… и даже не хочется думать, что с лицом. Вот только я не дура. Я крикну Кэрригану — осторожно, в доме кто-то есть — или что там кричат в таких случаях?! И прыгну в его джип. Он сразу даст по газам. Мы уедем к дьяволу отсюда. И хрена с два этот урод Хилшер меня уви… БАМ. Его ладонь стукнула в дверь, упёрлась в неё, и замок снова щёлкнул. Я пыталась отпереть, он не давал. Рукой обхватил меня поперёк талии, затем взялся удобнее — это была секунда, после поднял так легко, словно я ничего не весила. Я чувствовала по дыханию, по сопению под маской, по вздымающийся груди — он в бешенстве. Ещё немного, и просто разорвёт меня. Я ужасно испугалась и притихла, и пусть все скажут, что я трусиха и не имею воли к жизни, но чёрта с два, окажитесь вы в руках человека, который изловил вас, избил, уничтожил вашего мужа, перед тем наиздевавшись над ним, а теперь словно котёнка волочёт вглубь дома, пятясь, как паук в свою паутину. Я сделала последнюю попытку. Открыла рот и схватила воздуха. В пересохшем горле не было звуков, подходящих для хорошего крика — но прежде чем я узнала, как громко могу сипеть, Брамс хлопнул второй рукой мне по губам и сжал на них ладонь. Всё, сдаюсь. В узкое окно первого этажа в коридоре я заметила, что Кэрриган заозирался. Он привёз нам продукты и не знает, дома ли мы. Поэтому потоптался перед лестницей, затем поднялся, постучал в дверной молоток. Брамс был тише мыши, он вжал меня в свою грудь, и я обнажённой спиной — халат сбился с плеч и был уже просто половой тряпкой, а не одеждой — почувствовала, что волоски на этой самой груди покалывают мне кожу. Не передать, какое омерзение меня охватило. Меня едва не вырвало прямо ему в ладонь. Я икнула, из пустого желудка поднялась жёлчь — но Брамс тряхнул меня так больно и рукой очень крепко стиснул правую грудь. Это было такой неожиданностью, что я всхлипнула и заткнулась, глядя в окошко на недоуменное лицо Кэрригана. Он скривился наконец и пошёл вниз с лестницы. Мои надежды рухнули в тот же миг. Я вытянулась вся в руках чудовища, с сожалением глядя на последнего своего спасителя — и наблюдала, как он подходит к своему джипу, чтобы залезть в него… … и сразу вылезти обратно, но уже с большой коробкой в руках! Ну ведь точно! Меня осенило. Судя по тому, как Брамс потрясённо отступил назад, его осенило тоже. Конечно! Когда нас с Дэмиэном нет дома, Кэрриган оставляет продукты на кухне, и у него есть запасные ключи! Возликовав, я улыбнулась даже под тяжёлой ладонью Брамса и простонала. Пусть слышит, что я ещё жива, ур-р-род! Брамс перехватил меня удобнее для себя, но больнее для меня — так, что удерживал рукой поперёк живота, который начинал ныть всё сильнее, и ладонью стискивал грудь. Сосок он сжал между пальцев, так крепко, будто это была какая-то дьявольская кнопка активации атомной бомбы. Хриплое дыхание овевало маску, но я хорошо слышала его и продолжала злорадствовать. Кэрриган уже шёл к заднему входу на кухню, я видела, что он мелькнул в другом окошке. Ну что, Брамс? Попался, маленький гадёныш? Я слышала его спутанное, тревожное дыхание у себя на коже. Что такое, распустил нюни? О-о-о… боишься, что накажут? Брамс продолжал пятиться, пока громко не ударился спиной в стену. Тогда я почувствовала что-то странное — будто пол под нами тихо дрогнул, и поняла, что он открыл проём в стене, только когда мир сокрыла темнота над головой, а затем прямо передо мной воздвиглась тьма. И всё. Стена как отрезала меня от мира, от звуков и света — а главное, от Гейба. То, что он пришёл к кухонной двери, я слышала, потому что брякнули его ключи. Забеспокоившись, рванулась из рук Брамса — но он больнее сжал сосок, будто собрался оторвать мне его, и я брызнула слезами из глаз, изогнувшись, но перестав сопротивляться. Я повисла в его объятиях, чувствуя, что он торопливо, но бесшумно шагает со мной где-то… где-то, где темно и чудовищно тихо. Глазам потребовалась минута, чтобы привыкнуть. Я моргнула, непонимающе осмотрелась — и сглотнула, потому что поняла, куда мы делись с Брамсом. Мы были в одном из его застенков, в его секретных ходах. Казалось бы, нет ничего удивительного. Деревянные балки и перекрытия, затянутые тенётами и паутиной. Обычное дело, наверное, для таких старых — старинных даже — мест, как это. Но мне показалось, он приволок меня в своё гадючье логово. Спрятал ото всех и сделал такой же неживой и страшной, как он сам. Потащив меня куда-то, притом даже не запыхавшись при этом здоров, чёрт Брамс двигался очень уверенно, зная, где что находится и как туда дойти. Я только и могла что легонько постанывать ему в ладонь. Воздуха становилось всё меньше, мне здесь было очень душно. В сочетании с серьёзным ушибом головы — если не сотрясением — это было двойной дозой, которая свалила бы с ног любого, даже крупного мужчину. Я просто была в шоке; адреналин выжигал кровь, я хотела лишиться сознания, но не могла. И как сквозь дурной сон смотрела в крошечную россыпь отверстий в стене, куда дразняще падали лучи света из кухни — да, Брамс перенёс меня на кухню, чтобы наблюдать оттуда за Гейбом и смотреть, как бы он чего не заподозрил. Гейб уже вошёл в кухню, совсем по-свойски насвистывая, и брякнул ключами о столешницу. Он пнул дверь, так, что та со скрипом затворилась. Но пнул несильно, и дверь снова поплыла назад. Он поставил большую коробку на столешницу и утёр со лба пот мясистой рукой. Даже отсюда было видно, как он раскраснелся. Свист перестал; Гейб снова осмотрелся и громко крикнул: — Мистер Роу? Нет ответа. Гейб помолчал, вслушиваясь в тишину дома. Как и во всех старых домах, она не была беспредельно тихой. Шорохи, скрип половиц, стены и полы, которые таким образом словно переговаривались друг с другом. В эти звуки было вплетено ещё моё прерывистое дыхание — но Брамс убрал ладонь с моего рта и молниеносно обхватил горло. Было чувство, что на шее затянули петлю. Я схватила воздух ртом, горло клокотнуло. Он дал понять, что сломает мне шею, если я вздумаю издать хоть малейший звук. Теперь я не радовалась и не надеялась. Я ждала, когда Гейб уйдёт, прекратит злить Брамса. Чёрт возьми, да он псих! Я уже и так знала это, но знать и получать раз за разом всё новые подтверждения его безумия… Терпеть удушье не было сил. Он сцапал меня за горло и сжимал руку всё сильнее. Я вывалила язык, тихо захрипела, слабо сжав руку в кулак, начала бить его наотмашь — по бедру, по ноге, куда придётся. Гейб не торопился. Он побарабанил пальцами по столу, осмотрелся опять и крикнул громче: — Кимберли?! Если сипнуть через силу, через надрыв — «я здесь», что будет? Даже гадать не нужно. Брамс сделает так, чтобы я притихла навеки. Он и так свирепеет на глазах. Я замолотила ногами воздух, испуганно выпучила глаза. Удары не помогали, Брамс был как из камня выточен. Наконец, услышав молчание в ответ и подумав, что дом пуст, Гейб медленно шагнул к двери. Каждое его движение я ловила как воздух. И вот за ним закрылась дверь. Брамс не сразу отпустил меня. Только когда Кэрриган сел в джип и снаружи мы едва расслышали звук заработавшего двигателя, чудовищная рука разжалась, вторая — обвившая похуже змея — отпустила. Я упала в ноги Брамсу, хватаясь за горло и судорожно кашляя. Мне не хватало глотков, я не могла надышаться. Плевать, что ладонями упираюсь в такую грязь и пыль, что прежде меня хватил бы удар. Плевать, что вижу мышиный помёт где-то в трещинах чёртовых стен. Плевать, что тут и там ползают пауки. Мне плевать. Я готова целовать этот пол, потому что наконец-то стою на нём, а не вздёрнута на двадцать сантиметров выше огромным психопатом. — Ты очень плохо себя вела, Кимберли, — сокрушённо сказал он детским голосом над головой, и я сжала плечи, снова забывая, как дышать. Но только на этот раз меня за шею никто не держал. — За это придётся наказать тебя…

***

— Нет, пожалуйста! Бесполезно. Его не разжалобить мольбами, крикам и слезами. Кричи сколько хочешь. Он, Брамс Хилшер, просто делает что должно — что считает нужным. Намотав золотые пряди на кулак, он прямо за волосы волочёт её по доскам старого дома, через весь холл и всю гостиную. Ей должно быть стыдно, что она так себя вела. Ей должно быть стыдно, что попыталась сбежать. Хорошие девочки так не поступают. Хорошие девочки слушаются… В этом доме плохие не задерживались. Брамсу не нравилось всё то, что предлагало время, в котором не посчастливилось родиться. Нынешние ценности, нормы, правила, одежда, искусство… в конце концов, люди. Ничто из этого не было ему близко. Был бы он там, снаружи, стал бы счастлив? Ответь себе честно, и поймёшь, что нет. Рано или поздно ты спрятался бы в свою скорлупу, только каких размеров осталась бы от твоего уничтоженного обществом самомнения, самоощущения? Ноль. Всё было бы сожрано этими мерзкими ненасытными существами, охочими до всего. До эмоций, богатств, власти, плотских утех, удовольствий, низменных ощущений. Каждый из них сосредоточен только на себе, но погружён в стихию всеобщего — и каждый так потерян, что уже забыл, кто он и что ему нравится. Но не я. Я всегда знал. Она слабо билась у него из рук там, за спиной, и трепыхалась, как бабочка в пальцах, и стонала, когда он начал медленно подниматься по лестнице. Здесь два пролёта: посмотрим, насколько терпеливой будет Кимберли. Глухой стук о ступеньки — она стонет и плачет. Почему бы не набраться мужества и не взять себя в руки? Матушка всегда говорила, женщина должна быть отважной — она опора и поддержка мужа. Матушка всегда говорила, женщина должна быть сильной и терпеливой — она будущая мать, она не может потакать себе в жалком желании сберечь от боли. Боль ещё предстоит его Ким, о да, он просто хочет немного показать ей свой мир. Провести за кулисы. И в конце концов, она сделает то, ради чего он её щадит. Пока что. Когда поднялись на первый пролёт, она завизжала. Схватилась за голову. Брамс почувствовал, как туго копна натянулась в его кулаке, и медленно обернулся. Ким держалась за лестничный столбик, сжав зубы так, что между них свисала нитка слюны. Это отвратительно. Почему она не может не быть такой отвратительной? Он влюбился в совсем другую Ким. В Ким-фею из сказки, в красивую Ким. В Ким в изящных лёгких платьях. Эта, побитая, окровавленная, грязная, с жестоким злым лицом и заплаканными глазами, совершенно уродливая, гадкая сука — она не имеет ничего общего с Кимберли Роу! Брамс тяжко вздохнул и, не отпустив её волос, как поводка, присел перед Ким на корточки. Она вздрогнула и шарахнулась в сторону, но он не отчаивался. Невозмутимо сказал: — Так не ведут себя порядочные милые леди, Кимберли… Голос, которым он говорил, был уже таким родным, что свой — настоящий — Брамс почти забыл. Он порой сипло кашлял, когда связки уставали имитировать нежный мальчишеский голосок, но необходимости в частых беседах не было. Брамс был всегда один. А теперь… теперь, кажется, придётся привыкать к речи, даже собственной. Ведь Ким — он наблюдал за ней, он знает — болтает много и со вкусом. Ты привыкнешь. Если, конечно, не всадишь в неё отвёртку или нож раньше положенного. Он посмотрел Ким в глаза. Надеялся увидеть в них разум и понимание, но увидел снова злость — и какую-то странную решимость. Она собралась с духом и задышала глубже, будто пыталась крикнуть что-то. Следом крепче обняла столбик, вжимаясь в перила щекой и грудью, и дрожащим голосом выдавила: — Да пошёл ты, сукин сын… А затем — пусть и сухо, почти без слюны — плюнула. … Плевок попал на маску. Не на кожу Брамса — конечно, нет. Лицо он всегда скрывал под фарфором. Но Брамс сразу вскинул руки. Он выпустил её волосы, схватился себе за лоб и виски — своими-то паучьими пальцами, и вдруг болезненно замычал, раскачиваюсь в стороны. Нет-нет-нет. Как ты посмела, тварь. Как ты осмелилась?! Она притихла и вжала голову в плечи, глядя на то, как Брамс стонет. Этой твари ясно, что она совершила ошибку! А если нет? Если нет, он прояснит… Только выражаться нужно доходчиво. Брамс утёр тыльной стороной ладони жалкий плевок. Собственные губы шевельнулись под фарфоровыми. Не спуская с Ким взгляда, он приблизился к ней на корточках — она только расширила глаза, со страхом посмотрев на него — и сказал полушёпотом, доверительно приблизив к ней лицо, хотя этого и не хотелось. Теперь вместо слепого восхищения он испытывал только одно. Отвращение. — Каждый день я буду отрезать от тебя по кусочку, Кимберли. — О, она переменилась в лице. Так лучше! — Снаружи и внутри. Не бойся, ты не истечёшь кровью — я сумею сделать так, чтобы ты была жива как можно дольше. Сначала — пальцы. Брамс смолк. Уголки губ дрогнули в улыбке, когда он увидел, как отчаянно она сжала руки на поручне. — Потом — уши. Нос. Губы… — детский голос был нежен и добр. — К тому же, в доме есть крысы… Когда отнимет ноги по колени, а руки — по локти… когда она станет беспомощной и безобидной… когда заставит молчать и улыбаться таким вот образом — и она будет уже не нужна… в общем, когда он наиграется ею — тогда обязательно оставит страшному незримому легиону дома Хилшеров лакомую человеческую тушу. В ней так заманчиво прогрызать ходы — в ещё живой и кричащей. Он не закончил фразу, но она уже всё поняла. Он увидел по глазам. Глаза стали снова такими, как он любил — покорными, добрыми, умоляющими. Пока ещё — не взглядом той Кимберли, от которой он потерял голову, но очень скоро, может, она вернётся. Бедняжка. Она тоже многое пережила за прошлую ночь. Когда он аккуратно поднял её на руки и прижал к груди, она не сопротивлялась. На руках — не головой по ступенькам, Ким это понимала… Она перестала скулить от страха и боли, перестала вырываться. Только сжалась вся, как пружинка, и на бледном лице задрожали губы. Брамс пронёс её мимо кабинета, мимо спальни — тоже. Он толкнул плечом дверь в новую комнату, отведённую для Ким, и она оцепенела от страха, невольно прижавшись к убийце — и глядя на Дэмиэна, повисшего на ремнях со сломанной шеей. Свернул её, как голубю. Фантастически сильный мерзавец. Брамс очень бережно донёс её до софы и опустил, насилу убрав руки от девушки. Словно любуясь ею, склонил голову набок, не решаясь отодвинуться. Кимберли знала, дальше последует либо то, что убьёт её, либо то, что дарует пощаду. Сначала дарует, убьёт чуть погодя, пресытившись. Он молчал. Молчала и она, боясь даже взглянуть в сторону жутко окоченевшего покойного супруга. На Брамса смотреть и вовсе было невозможно — у него были рыбьи пустые глаза. Странные и очень глубокие. Неясно было, что он думает и чего хочет. Впрочем, Брамс сказал это сам, точно прочёл её мысли: — Я хочу дружить с тобой. Вид у неё был отнюдь не дружелюбный. Затравленный взгляд бегло очертил тёмные кудри под маской, бороду, спускающуюся щетиной на шею, и майку, прилипшую к потной груди. Калибан с лицом ребёнка. — Я хочу, чтобы ты снова стала собой. Он протянул руку к её щеке и коснулся. Она едва не дёрнулась, но совладала с собой, правда, наморщила лоб. — Хочу, чтобы ты исполнила мою мечту… Его хочу было непререкаемым желанием маленького мальчика. Это константа, которой подчинялось всё и вся в доме, а если нет — дитя начинало свой сеанс кошмаров. — Я хочу, чтобы сейчас ты поспала. И снова бесконечное хочу. Она мучительно посмотрела на него, но не подала другого вида, что ей тяжело. Что сейчас день деньской. Что она не хочет и не может лежать. И тем более — сомкнуть глаза. — Завтра будет новый день. — Голос его от усталости ломался. Образ вот-вот норовил треснуть и разойтись по швам. В нём уже слышны были взрослые низкие интонации. — И мы будем жить по правилам. Он погладил по голове, будто кошку. Только она не приластилась. — Или кто-то не выживет.