Трещина

Брамс был чудовищем, но оказался прав. Иногда даже чудовища говорят дельные вещи. После целых суток сна стало лучше — значительно; настолько, что я не ощутила гнетущего отчаяния, когда открыла глаза. В первые несколько секунд пришло блаженное неведение. Я не помнила, что случилось. Но забытьё было недолгим — оно кончилось, когда посмотрела перед собой и заметила на стене большое бурое пятно, грубо размазанное по обоям. Вдолблённые в стену кандалы тоже напомнили о вчерашнем. Куда же делся Дэмиэн? Брамс вынул его руки из оков и, взвалив на себя, отнёс куда-то? Будет ли он закапывать труп? Или бросит в лесу либо близ дома, как ненужный мусор? Нет, вряд ли. Он слишком умён для этого — удивительно сообразительная сволочь этот Брамс. Не каждому хватит ума и хитровысранности — притворяться так умело, чтобы все плясали под его грёбаную дудку. Шевелиться и вставать расхотелось, живость ушла из взгляда, потому что свалилось камнем на плечи понимание: меня не ждёт ничего хорошего. Знакомо ли чувство, когда хочется, чтобы мир забыл о тебе, а ты забыл о мире?.. Когда хочется уснуть и больше не просыпаться? Это я испытала очень остро перед тем, как Брамс стукнул кулаком в стену, и я резво вскочила с софы… заметив перед собой кое-что новое. В центр комнаты поставлен обычный деревянный стул, на нём аккуратной стопкой сложена одежда. Пока касаться даже страшно, и я просто подошла к стулу, прихрамывая и не собираясь ничего надевать или трогать. Брамс пока больше не стучал, очевидно, выжидая. Он догадался, что я подпрыгнула как подстреленная. А он неплохой психолог. Это обычная реакция человека, которому к виску приставили пистолетное дуло — прыгать и скакать, как цирковая собачка, по команде. Поверх вещей — нехитрых, но приводящих в восторг и трепет одновременно — лежал лист бумаги, свёрнутый пополам с педантичной аккуратностью. Я взяла его и развернула, посмотрев в кремовую страницу. Убористым изящным почерком от руки на нём были написаны уже известные мне правила. 1. Никаких гостей. 2. Никогда не оставлять Брамса одного. 3. Остатки еды хранить в морозильной камере. 4. Не закрывать Брамсу лицо. 5. Читать сказку на ночь. 6. Включать музыку громко. 7. Чистить мышеловки. 8. Еду приносит (зачёркнуто, неразборчиво) посыльный. 9. Никогда не покидать Брамса. 10. Поцелуй на ночь. Одно правило за другим плясало перед глазами чернильно-чёрными буквами, и от них в глазах стало колко. Я попятилась, сжимая в руке бумагу, но боясь даже скомкать её в этот раз. Я не знала, что может разозлить Брамса. А злить его было опасно. Под листом лежала одна зубная щётка красного цвета — по ней видно, что новая. Щётка для волос. Резинка — не шпилька и не лента, я оценила твою предусмотрительность, Брамс! Я кинула все эти вещи на софу и развернула ткань. Это было простое тёмно-коричневое платье оно чертовски напомнило платья из шестидесятых всех этих нянек и гувернанток а к нему, как подобает, чёрные кожаные туфли на низеньком каблучке. Да он издевается? Под платьем, будто Брамс, стесняясь, припрятал это от чужих глаз, был чистый комплект нижнего белья. Я взглянула на него и поперхнулась гневом и страхом, понимая, что вульгарнее этого в моём шкафу он вряд ли нашёл. Одно понимание, что он рылся в моём белье — лазил в комод своими волосатыми огромными ручищами и там всё перевернул, и кто вообще знает, что делал с этими кружевными и шёлковыми тряпочками — кружило голову похуже удара в висок. Он, чёрт возьми, искренне думал, что мне так будет удобно рассекать по дому с лёгким сотрясением мозга? В платье родом из шкафа его матушки, ретро-туфлях и трусах стриптизёрши? А мальчик вырос и захотел себе секс-куклу, это же очевидно. Я вздрогнула, когда разглядела возле прозрачного лифчика кружевные чулки с атласными подвязками — всё телесного цвета и такое тонкое, что, кажется, дотронься — и уже будет затяжка. Хотелось порвать это в пику мерзавцу и прокричать во всё горло — НЕНАВИЖУ! Но толку? Хочешь, чтобы он как вчера волочил тебя за волосы по лестнице? Хочешь, чтобы тоже выколол тебе глаза, как Дэму? Чего ты этим добиваешься? Заткни-ка свою злость куда по… БАМ, БАМ, БАМ! — заколотил он кулаком в стену, и я вздрогнула, поражаясь, как быстро исчезают мои бравада и ярость, едва показывается настоящий хищник. Короче, я, не ломаясь, кое-как расчесалась и оделась, преодолевая отвращение к самой себе и морщась от запаха изо рта и от волос. Неважного запаха, стоит заметить. Платье село свободно в талии, грудь сильно облегал вырез, обрамлённый белым — мать твою, едва не накрахмаленным — воротником, расположенным по плечам откинутыми острыми крыльями. Кто-то, для кого пошили платье, был меньше в груди и шире в талии. Хотелось рассмеяться и съязвить, что шкурка не по мне — но я заткнулась и принялась аккуратно натягивать чулки. Сделать даже несколько шагов в туфлях было выше моих сил. Ноги дрожали, дрожали и руки. Я придерживалась за стену и шла к двери, сглатывая. Даже такие простые усилия — встать и одеться — дались нелегко. Я понимала, что уже как вторые сутки ничего не ела и не пила, зато много и с удовольствием блевала и была не раз бита, а это вряд ли пойдёт организму на пользу. Кое-как я вышла за дверь и обнаружила пустой коридор. Соблазн поковылять к лестнице и попытаться в очередной безуспешный раз сбежать накрыл с головой. Я была тупой птицей, попавшей в клетку. Я совсем забыла, что каждый раз, подбираясь к выходу, накалываюсь на шипы, и они больно-пребольно ранят, пока не убьют. Клянусь, я сделала несколько шагов туда, тупо надеясь, что в этот раз всё получится. Пока не прошла мимо открытой двери в собственную спальню… Там, на нашей кровати, мирно лежал, по пояс укрытый одеялом, Брамс. Он сложил руки на этом одеяле, будь оно неладно, и был уже одет в свою маску. Нарисованное кукольное лицо очень бесстрастно наблюдало, и Брамс повернул голову вслед за мной, когда я прошла по коридору и остановилась. Мы смотрели друг на друга порядка тридцати секунд, не меньше — пока он не сполз на подушки и не повернулся набок, поспешно, словно ребёнок, заприметивший взрослого. Кошмар. Феерия дебилизма. Чёртов притворщик. Грёбаный цирк! Чтоб тебя, сучий потрох! Я в отчаянии посмотрела на коридор. Такой манящий, такой дразняще близкий. Мне бы прежнюю силу в ногах… Хватит мечтать об этом, дура. Просто сделай то, что он хочет. Подойди к нему. И я подошла. Представляю, что он слышал и чувствовал, когда это случилось. Сам отвернулся в другую сторону, но по дыханию и поднимающемуся боку я видела — он не спит, конечно, а притворяется. Будто могло быть иначе. Наверняка Брамс услышал тихий стук каблуков о паркетный пол. Затем его заглушил мягкий белый ковёр, который мы с Дэмиэном подобрали для спальни. Солнце уже мягко светило в окна, зашторенные тяжёлыми гардинами. Как странно. Почти всё страшное, что произошло со мной за эти жуткие сутки, случилось при свете дня. Я неторопливо подошла к кровати — потому что двигаться быстрее не могла — и застыла возле неё в глупых поисках тяжёлого тупого предмета для удара по голове. Чтобы один раз, но прямо в висок — и до крови. И чтобы голова его опрокинулась на подушку по-настоящему, и из белого бельё стало красным. Хотелось забить эту тварь каминной кочергой, пока пальцы не перестанут держать кусок железа, а ноги — меня на этой чёртовой земле. Я пошарила взглядом ещё. Ничто не подходило для убийства Брамса. Хуже того — глядя на чёрные бараньи кудри на подушке, я понимала, что вряд ли этого здоровяка возьмёт один обычный удар от полудохлой девушки. Он терпеливо ждал, когда я приму правила его игры — иначе можно не выжить. Я отчаялась искать и, сглотнув, придержалась за прикроватный столбик, а потом склонилась над ним… — Брамс, — голос ломано дрогнул, я сама от себя этого не ждала. Он спал. Типа спал. Я снова потрепала его по плечу, едва касаясь. Затем вспомнила, что в ванне он слушался меня, когда я была с ним строга — и сказала уже холоднее: — Пора вставать, Брамс. Уже утро. И — о чудо — он повернулся. Кукольная маска наивно уставилась мне в лицо, я посмотрела в ответ. Брамс Хилшер был накрыт по грудь и явно не собирался вскакивать так же резво, как я. Он, сволочь, устроил настоящие ролевые игры. Разбудил меня, напугал до чёртиков, заставил одеться как блядскую горничную, чтобы потом с невинным видом лежать в постели?! И надо сказать, я всё это спущу ему с рук — будто есть другой выход. Я подумала, что бы сделала моя мать, если б я так себя вела. По-дебильному тупо и упрямо. Сразу ясно, Брамс вообще дела с нормальными людьми и нормальными детьми не имел. Его представления о детях, маленьких мальчиках и милых нянюшках, порой слишком ласковых, порой — очень строгих, всё это взялось из книжек или старых фильмов. Оно было несовременным не только потому, что Брамс уже сам взрослый. Так было потому, что он не хотел видеть реальных детей и реальное детское поведение — а вёл себя так, как представлял. Старомодно, до зубовного скрежета наиграно, омерзительно-правильно. Словно я была его гувернанткой, а он — моим милым питомцем. Я повела себя тогда, как любая нянька из всех этих душетревожащих романов сестёр Бронте. Поджав губы, сделала несколько шагов от кровати, а затем бросила за плечо: — Последнее предупреждение, Брамc. Я отвернулась и стала ждать, стиснув уголок юбки в пальцах. Если я права, он встанет и подойдёт. Если я только права… Ждать долго не пришлось. Я терпела меньше минуты. Затем услышала, как тяжело скрипнула под его весом кровать, а затем по ковру мягко прошли. Я ждала чего угодно, ждала и спиной чуяла, что он уже здесь, позади. Солнечный день из-за моего испуга стал снова холодным, а затем его ладонь скользнула по моей талии прямо под грудь, и он настойчиво, пусть и легко, сжал пальцы. Клянусь, рука у него такая большая, что обхватила меня, как широкий пояс. Тревожно опустив ресницы, я посмотрела на неё — и на пальцы с аккуратно постриженными ногтями. Губы поджала ещё плотнее прежде, чем сделать что-то отчаянное. — Сначала завтрак! — сказала я дрожащим голосом и легонько хлопнула его по запястью ладонью. Брамс испуганно убрал эту чёртову сраную руку, и только тогда я поняла, что хоть немного, но играю по задуманному сценарию. Ведь тычка или пинка в ответ не прилетело. Мы вместе спустились вниз, в кухню. Я шла впереди, он — за мной. Всё чинно и степенно, потихоньку. Я была как протезная: ноги вообще не слушались, но я состряпала невозмутимое лицо и доковыляла до кухни, даже не держась ни за что. На кухне Брамс, выжидая, уселся за стол. Я это услышала, когда ножка стула скрежетнула по полу, а потом скрипнуло деревянное сиденье. Вчерашние продукты были аккуратно убраны на свои места. Ну надо же, хороший мальчик Брамс позаботился о том, чтобы у нас было что пожрать. Какой внимательный умный мальчик, чтоб его. Стиснув зубы и выругавшись про себя, я открыла холодильник и достала несколько яиц, канистру с молоком и сырную посыпку в вакуумном пакете. Смотреть на Брамса я боялась — всё ещё сильным было вчерашнее воспоминание о монстре. Если монстр оживёт и сегодня, я не смогу сделать ничего, чтобы не взбесить его. Все движения были машинальными, каждое действие — отточенным. Главное — не думать, что случилось. И не думать ещё, для кого на сковороде зашкворчала яичница, и для кого я отделила желтки от белков, легонько взбивая их вилкой, и кому посыпала бело-жёлтую болтунью сыром. Не думать ни о чём, а просто делать. Мысли щёлкали в голове, как проектор. А может, как-нибудь напоить его чистящим средством для труб? Или, к примеру, крысиным ядом? Ведь здесь живёт очень много крыс. И, кажется, где-то Дэмиэн хранил порошок… Это немного воодушевило. Я переложила яичницу на тарелку и налила Брамсу холодного молока. Надеюсь, у этой сволочи будут колики или заворот кишок, хотя вряд ли — для этого нужно что-то посильнее молока и яичницы. Я повернулась к нему и застыла. Чёртов Брамс сидел по пояс обнажённым — в домашних серых штанах и маске поверх бородатого, небритого лица. Это было видно даже под ней — как античную статую обрамила бы дикая олива, так его высеченный подбородок оплели жёсткие чёрные волоски. Такие же были на груди и шли дорожкой от паха до пупка. Он, мать его, был исключительно волосат, этот Брамс Хилшер — и в сочетании с детской кукольной маской он, и чёрные завитки спутанных кудрей, и угловатые, но широкие плечи — всё было гротеском, словно грубый Калибан, притворяющийся нежным ребёнком. Такой же, как шекспировский, дикарь-невольник, каннибал, пытающийся быть благородным. Калибан был слугой — а Брамс слуга тоже, только у своего безумия, которое, увы, он маскирует остротой блестящего злодейского ума. Умный безумец — разве это возможно? До встречи с Хилшером я бы утверждала, что нет. Сейчас сомневалась. Он нарочно не оделся, как нарочно положил в мою одежду бельё и чулки. Он знал про себя всё и смотрел на своё отражение в зеркале или в окне не глазами глупого мальчишки. Мальчишка вырос, и Брамс это сообразил и показал мне себя — снова, но не в той жуткой ванне, а при свете дня, на кухне, полуодетым. Во всём этом был капкан, и я содрогнулась от мысли, что вообще творится в голове этого чудовища. Чудовище начало с большим аппетитом есть, приподняв свою маску. Он держал её одной рукой, пока другой старательно орудовал вилкой. Я взяла тостовый хлеб и взяла джем. Плеснула в высокий прозрачный стакан молока — оно лизнуло стенки белизной, а потом упало каплями по стеклу. Мрачно намазав себе джем на тост и понимая, что большего съесть и выпить физически не смогу, я села против Брамса и взмолилась Господу, чтобы эта сволочь поперхнулась. Но Брамс доел даже быстрее моего и жадно выпил молоко. Струйка скользнула с нижней губы ему на подбородок, теряясь в бороде. Брамс опустил свою маску, снова закрылся, как устрица — раковиной. Взгляд стал холодным и сверлящим. Вся эта нежность и покорность слетели как шелуха. Он свою часть утреннего ритуала сделал, и сейчас притворяться мальчишкой у него не получалось. И вот мы всё съели. Памятуя о правилах, крошки я смела в пакет и снесла в большой горизонтальный рефрижератор, положив их под замок. Брамс наблюдал, как я мою посуду, но я стояла к нему спиной — и он не видел моей физиономии, когда съеденный сандвич отчаянно пытался вырваться наружу. Сколько ещё продлится такое состояние? Мне нужны лекарства, таблетки и сон. Всё, что есть — Брамс, костюм горничной и надежда, что доживу до ночи. Мертвецам лекарства не нужны.

***

Вивальди играл на разрыв аорты — очень громко и запредельно нудно. Брамс внимал «Временам года» сидя в кресле, так внимательно, словно слышал божественный хор ангелов. Я же слушала какофонию звуков, бьющих по больным вискам, и была уверена, что здоровой и без сотрясения Вивальди слушать куда приятней. А пока барабаны били похлеще кулаков Хилшера, а трубы тоскливо выли — только в душе выло всё равно тоскливее — я даже забыла, каково это, выдумывать новые способы борьбы и побега. Прошла только половина дня и часы показывали полдень, а я была уже вымотана. Когда Брамс встал из кресла, я подумала было, что наша экзекуция музыкой кончилась — но тут он притащил мне книгу. Чёрт возьми. Она дьявольски толстая и скучная. Я её знаю. Терпеть не могу «Моби Дика». — Хочешь, чтобы я почитала тебе? — он кивнул. — Точно? — кивнул снова. Я остановила пластинку, которая уже завела грохочущую «Осень», и открыла книгу с самого начала. Брамс чуть склонил на плечо голову. Он как нарочно был по-прежнему без того свитера, рубашки или футболки — и я знала, это был какой-то странный вызов, а может, просто провокация и желание запугать меня. Так или иначе, я старалась не смотреть на него — и равнодушно скользнула глазами по тексту… а потом среди страниц заметила закладку. Кто-то уже открывал эту книгу. Кто-то — или такой же несчастный (несчастная), как я? Я открыла книгу на закладке и заметила, что карандашом помечено предложение, на котором когда-то остановились. — Подумайте обо всем этом, а затем взгляните на нашу зеленую, добрую, смирную землю — сравните их, море и землю, не замечаете ли вы тут странного сходства с тем, что внутри вас? — начала я тихо и по безразличному поведению Брамса поняла: это было правильное место. Текст нудно отбивал ритм, который задали ему два столетия назад, и я читала, и читала, и читала, пусть даже мелкий шрифт плясал в глазах. Я начала читать с чужой закладки и пялилась на имя, которым была подписана эта самая закладка — простой календарик на плотном картоне, где дата — двадцать первое декабря — была помечена крестом. А ниже мелким почерком подписано: Люси. — Ибо как ужасный океан со всех сторон окружает цветущую землю, так и в душе у человека есть свой Таити, свой островок радости и покоя, а вокруг него бушуют бессчетные ужасы неведомой жизни… Четырнадцатое марта тоже помечено крестом. Было сложно читать и всматриваться в мелкие буковки одновременно, но моей запинки Брамс не заметил, и я всё же сумела разобрать: Нэнси. Кто они, эти Нэнси и Люси? Прежние книжные чтецы? И что значат эти даты? Возможно, ничего. А может, всё. В жизни есть символизм. Даже простые вещи, что окружают нас, символичны. Я с иронией вспомнила, что держу в руках «Моби Дика», а крупнейшая кофейная компания «Старбакс» в честь помощника капитана назвала своё детище. Кого-то из них эта скукотень тоже вдохновила на что-то, как Брамса: он слушает тоже очень внимательно и почти не шевелится. Он как одержимый Ахав, смотрит в окно, будто надеется увидеть в нем огромный китовий глаз, скользящий в немой глубине. — Упаси тебя Бог, человек! Не вздумай покинуть этот остров и пуститься в плавание. Возврата не будет… В конце календарика, в октябре, я заметила простую подпись. Буквы почти незаметны, и креста нет. Если бы не увидела случайно, так и упустила бы. Но там было написано ещё одно имя, и я совсем растерялась, что всё значит теперь. Имя было таким: Гретта.

***

После чтения я готовила снова. Хотелось бы сказать, что мне стало легче — но нет, не стало. Было всё так же паршиво, если не хуже. Я нарезала овощи для рагу и уже взялась за индейку, а Брамс сидел за столом и ужасно меня нервировал, потому что безо всякого занятия пялился мне в спину. Человек, не занятый ничем, потенциально опасен. Так обычно шутят. Но в моей шутке была доля правды, ещё как была — и я дрожащим голосом попросила, просто чтобы он не сверлил меня глазами. — Брамс, пожалуйста, — нужно придумать что-то, но в голове было, как нарочно, пусто. — Достань из холодильника содовую и открой, очень хочется пить, а у меня руки в мясе. Я мельком взглянула на него, обернувшись, и поняла, что про содовую он не понял. И точно. Британцы иначе говорят. Содовая для них — это просто вода с газом; мы же, в США, зовём так любой лимонад, кроме колы. Я терпеливо пояснила: — Пожалуйста, открой мне лимонад. Он тихо встал: я услышала, как скрипнул стул. Затем Брамс обошёл кухонный стол. Громче заработал холодильник — значит, он открыл дверь; спустя несколько секунд до меня донёсся холодный воздух. Брамс подошёл сзади и остановился в нескольких дюймах от меня, пока я продолжала нарезать мясо. Как ни странно, он доверил мне нож, упустив из виду, что им вполне можно обороняться. Простая беспечность? Или он так непредусмотрителен? Но, что вероятнее, даже с ножом в руке я не была для него грозным противником. Я вообще противником не была. Он с треском вскрыл банку, и на всю кухню в тишине, прерываемой только стуком ножа по разделочной доске, зашипел сжатый газ. А затем большая сухая ладонь легла мне на живот Господи, только не опять и Брамс осторожно поднёс банку к моим губам, заботливо заглядывая в лицо фарфоровой маской. Пью ли я? Банка была ледяной, но клянусь — я стала холоднее за считанные секунды, потому что спину пробрало дрожью. Я невольно напряглась всем телом, и живот дрогнул под чужой рукой. Я хотела ускользнуть из-под неё, но вряд ли Брамс позволил бы. И настойчивее, он подтолкнул лимонад, опрокинув его. Я судорожно вздохнула, сделав ледяной кислый глоток. Брамс склонил голову через моё плечо, и вежливая, холодная улыбка, застывшая на губах его маски, была как издёвка. Моя рука с ножом дрожала. Мне оставались считаные секунды, чтобы сломиться и вогнать ему этот нож в руку — если повезёт, ведь я никогда и никого не била и не резала. Но прежде, чем простой нож для мяса стал холодным оружием, Брамс убрал банку и тихо отошёл к столу. Как ни в чём не бывало. … После обеда я осталась убраться на кухне. Собрав все тарелки и залив сковороду водой — всё же рагу слегка пригорело — я не знала, что делать с Брамсом дальше. Но он, очевидно, знал. Пока я мыла посуду и плиту, он вышел из кухни во внутренний двор и деловито начал обходить все крысиные ловушки, так спокойно, словно мы с ним с первого же дня были обычной семейкой или, скорее, он — моим воспитанником, а я — его нянькой. Когда его высокая фигура исчезла в окне, я заметно оживилась. Никогда бы не подумала, что могу лазить по шкафам с таким энтузиазмом! Второпях рыская по ним, я, всегда проявлявшая слишком мало интереса к собственной кухне, теперь ненавидела свою экономку, которая припрятала весь химдым — куда, неизвестно, и забила полки бесконечной посудой и инструментами для готовки. Где найти хотя бы средство для мытья посуды?! Хотя, это почти что мыло. Чтобы отравить этого ублюдка, нужно что-то посерьёзнее. Что-то, что убьёт его наверняка. В руки попала коробка с белым порошком. Я наивно понадеялась, что это крысиный яд, и разогнулась, разглядывая его. Но на этикетке была всего лишь надпись: «Пищевая сода». Вот же чёрт! Я громко выругалась, не желая сдерживаться, и подняла взгляд на окно. Он был там. Этот дьявол Брамс был уже там! Он стоял и смотрел, прилипнув ладонями и длинными пальцами к стеклу, и наблюдал за тем, как я словно бешеная скачу по шкафам. За секунду я поняла — он знает всё. Все мои намерения считал, как открытую книгу. Счёт шёл на секунды, и я думала — удастся ли ещё сделать хорошую мину при плохой игре? Стоит ли бежать? А потом Брамс уверенно пошёл обратно в дом. У меня затряслись руки. Перед глазами мир стал сплошной вспышкой, как у эпилептика. Взгляд упал на чистую посуду, сложённую в стопку, и я заметила рукоять ножа в одной из тарелок. Быстрее, чем мозг сообразил, рука схватила нож, и я, не найдя места лучше, задрала подол платья и сунула его за резинку трусов сзади, у поясницы. Теперь уже Брамс не крался. Походка у него была тяжёлой, когда он этого хотел. Он шёл так специально, чтобы я слышала его, ждала и боялась — и когда толкнул дверь с такой силой, что та ударилась о стену, я была уже на пределе. Он явился на пороге и застыл, осматривая кухню поразительно умным, пронзительным взглядом. А потом сделал шаг, и под его весом половица громко скрипнула. Воистину — монстр, жуткий Калибан, только не внешне. Внешне он хорош собой, и у него прекрасное тело. Мне ли не знать, я его мыла и касалась везде. Не знаю, каков он под маской — Брамс тщательно следит — пока — за тем, чтобы я не видела его лица. Быть может, он под ней урод из-за врожденной травмы… или того пожара? В голову пришла догадка — вдруг там сильный ожог? — но я прекратила думать об этом, когда он уверенно подошёл ко мне. Я привалилась к прибранному кухонному столу, завела обе руки назад и смотрела на него с прищуром — снизу вверх. Чем ближе он наступал, тем дальше я отклонялась назад. Ещё шаг Брамс сделал, поставив свою ногу между моих — и низко склонился надо мной. В рвано-фарфоровых, неровных глазницах расколотой маски поблёскивали его собственные глаза: светло-зелёные, обрамлённые тёмными ресницами. Я плотно сомкнула губы, ожидая чего угодно — особенно удара, когда он занёс руку над моей головой. В этот раз я была готова к этому и с вызовом взглянула на него — давай, бей. Но он решил поступить иначе. Я поняла, что этот детский голосок и игры по правилам на бумажке — просто притворство, когда он уверенно толкнул одну мою руку. Потом — другую. Они были пусты, и Брамс с жадным рыком, который странно было слышать с поблёкших кукольных губ, таким же толчком развёл мне ноги. Платье затрещало; он рывком поднял его и задрал мне по бёдра, а когда увидел, что я надела всё, что он дал — от белья до чулок — сошёл с ума. У меня в голове была только одна мысль: если он рукой шевельнёт выше, мне на поясницу, то почувствует под платьем нож. Что будет потом? Может, вырежет мне глаза, как Дэмиэну, этим же лезвием? Он упал лицом мне на живот, подхватил под ягодицы обеими ладонями и поднял меня, прижав к своей груди и лицу бёдрами и животом: это был короткий порыв, очень чувственный и страшный. Затем отлип и посмотрел совсем по-новому. Я была ошарашена и даже не кричала, когда Брамс поднял меня за бёдра и швырнул на кухонный остров, легко откинув от разделочного стола. Я больно ударилась боком и ногой, и оттого простонала. Его это привело в тёмный восторг. Он согнулся пополам и упал на колени, толкнув маску вбок. Взял меня за лодыжки и дёрнул на себя, развёл мне ноги в стороны. Всё происходило очень быстро и слишком механически, отчего казалось — я смотрела на всё со стороны. А потом Брамс так голодно припал губами к тонким кружевным трусам прямо там, где они неудобно впивались в губы, что меня прошибло холодным потом. Чёрные кудри и широкая спина в россыпи тёмных родинок шевелились между моих ног, как что-то нечеловеческое, но живое. В узкую сухую щель между половых губ, куда забились чёртовы трусы, сунулся и кончик его вёрткого языка. Он ввинтился, опалил дыханием и накрыл вульву губами, словно в чудовищном поцелуе. Так жадно и страшно меня ещё никто не касался. Вбирая губами кожу и плоть до скручивающей боли, он дрожащим языком вылизывал и громко сглатывал, будто пытался меня выпить. Мышцы свело до боли; он дразнил и делал это умело — кого до меня так же ласкал этот язык? Несчастных Нэнси? Люси? Гретту? Я жалко всхлипнула, не желая проваливаться в сладкую затягивающую бездну телесного удовольствия, от которого хотелось блевать — и ухватилась за чёрную чёлку, упавшую мне на лобок, когда он теснее ткнулся между ног носом. А затем, как озарение, сошло: теперь я могу достать нож. Брамс сгорбился. Упёрся руками в столешницу. Его голова ритмично двигалась взад-вперёд, как и мокрый язык — во мне. Он постоянно скользил по клитору, он знал, как сделать хорошо и отключить мой мозг. Но я помнила, что он мой враг, и ничто не могло бы этого изменить. Никакое сиюминутное мощное удовольствие, которое тоже ломало до судорог и подчиняло — ведь я даже чувствовать должна так, как хочет этого Брамс. Я привстала на локтях и завела руку назад, подняв складку платья. За резинкой трусов был нож, и я его достала, крепко обхватив рукоять. Сомнительно, что с первого удара прикончу ублюдка. Это только в кино можно легко пырнуть человека — и попасть сразу так, что рана станет летальной. Если Брамс останется жив, он уничтожит меня даже с ножом в шее. Сил и живучести ему хватит, почему-то я чувствовала это — но сжала губы и занесла нож над его загривком. Он лакал и пил то, что текло из меня вместе с его слюной — текло вместе с предоргазменной судорогой. Чёртово тело было простым инструментом; клитор, зажатый между его губ — рычагом воздействия. Я едва заметно села с опорой на руку, так, чтобы видеть хорошо, куда бью. И примерилась. Себя не нужно даже уговаривать, если хочешь убить кого-то так сильно, как я хотела убить Брамса Хилшера. Его волосы щекотали мою кожу. Его дыхание жгло изнутри. Язык плескал и плясал в горячей глубине. Брамс просто издевался надо мной — сначала бил, теперь ласкал. Две крайности одной сущности. Прошла долгая секунда, прежде чем я замахнулась ножом. Адреналин бил в голову хлеще оргазма, но тело уже трясло. А потом он резко поднял на меня взгляд — и голову поднял тоже, оставшись со сдвинутой с губ маской. Я застыла со своим ножом от неожиданности, и этого замешательства ему хватило, чтобы сжать мне запястье. Оно хрустнуло, как ветка. Словно издалека, послышался чей-то вой, и я не сразу поняла, что вою во всю глотку сама. У Брамса блестели губы, и он ухмылялся, когда смотрел на меня — чёртов дьявол-из-застенок. Он привстал на колене и вошёл вместо языка — двумя длинными, тонкими для такой лапищи пальцами: вошёл резко и на всю длину. Я закричала ещё сильнее, когда внутри он царапнул меня ногтем — показалось, что нарочно — и до боли растянул, вдалбливаясь с каждым новым проникновением. Нож со звоном упал на пол, Брамс пнул его в угол. Он лёг на мою грудь — своей, и наши лица так сблизились, что я заметила: у него обожжён до кирпично-сморщенной кожи край верхней губы. Ещё один глубокий толчок — и я оросила его пальцы, не желая делать этого, не желая трогать, хотеть и кончать от этого ублюдка. Он меня не спрашивал о желаниях, но делал так, чтобы я упала на спину и тянулась бёдрами навстречу его руке, которую убирал уже нарочно. На счастливый миг меня ослепило непонимание всего происходящего. Хотелось кричать от досады и плакать от странного облегчения. А потом кулаком он ударил меня в живот. — Не делай больше так, Ким, — сказал он очень нежно. — Не будь плохой. Второй удар был несильным, но я заскулила и попыталась сжаться. Пальцы его крючком согнулись во мне. В ушах стало тихо, словно мир лишился всех звуков. — Я хочу дружить. Я вижу, как ты хочешь дружить, выродок. Он рывком вынул из меня пальцы — тёплая мутно-белёсая жидкость брызнула ему на грудь и живот далёкой тугой струйкой. Скорчившись на кухонном острове и заплакав, я ощутила, как он едва не бережно обхватил мои плечи одной рукой, а другой — от неё пахло мной — обнял лицо. Сперва нежно. Потом — как паук, обхватил пальцами и сжал до боли. — Ты играла по правилам, Ким, — сказал Брамс так ласково, что меня заколотила дрожь. — Ты была такой умницей. — Нет, — я чувствовала, к чему всё идёт, и вцепилась в его запястье. — Нет-нет-нет, Брамс, нет! Я буду! Я клянусь… я больше не буду никогда… Только бы выжить. — Никогда! Тело остывало, оно становилось холодным. Я лежала с задранной юбкой, стиснув Брамсовы бёдра коленями, вцепившись в него, как утопающий — в оранжевый буёк. Он снисходительно смотрел, как я молю и унижаюсь в полном беспамятстве, плевать желая на что угодно. Униженной, обплёванной, изнасилованной, играющей в его дурацкие игры — я хотела жить! И жадно целуя его пальцы, которые сжимали мой череп всё больнее и больнее, я молила его, словно Бога. … и Бог меня услышал.

***

— Тебе так хорошо, Ким? — спросил он меня и опустил в воду. Он набрал ванную. В ванной вода была почти кипятком. Горло хрипнуло; я застонала. Брамс умиротворённо присел передо мной и облокотился о бортик. — Да, Брамс, — он прекрасно видел, что я плачу, но не добавлял холодной воды. — Хорошо. В большой ванной хватило бы места для нас обоих — и он разделся и присоединился, глазом не моргнув. Обжёгшись, он чуть дрогнул и попробовал встать — но заставил себя и лёг напротив, пытливо вглядываясь в моё лицо. Я была готова чуть не руки ему целовать — снова — за то, что он меня не убил и донёс до ванной комнаты, зарёванную, с двумя сильными гематомами на ноющем животе. Он намылил руки и взял в ладони мою ступню. Просто поднял её и начал мыть — сначала между пальцев, затем свод, потом пятку. Покончив с этим, взял другую ногу. Он мыл меня, как я мыла его накануне — но нежнее, с заметно большим удовольствием, и когда старательно вспенивал шампунь в моих волосах, для чего пришлось повернуться к нему спиной и покорно сесть между длинных волосатых ног, я ощутила, что крестца что-то гладко коснулось под водой. У него встал. Взмолившись, чтоб он не тронул меня, я покорно прикрыла глаза и вытерпела всё, что он делал. Помыв меня, но не трогая дольше и больше нужного, Брамс встал из ванны первым и достал большое белое полотенце. А затем обнял меня им и насухо вытер тело и голову, предложив переодеться обратно в платье. Этот вечер был удивительно тих и спокоен. Сразу после ванны Брамс побрёл к себе к нам с Дэмиэном в спальню. На его обнаженных плечах и спине блестели капли воды; Брамс быстро разулся и залез с ногами в постель, укрывшись, спрятавшись в свой кокон обратно. Последний пункт в списке я вспомнила сразу. И беспрекословно склонилась над постелью с безразличным лицом, подоткнув ему под широкие плечи одеяло и разгладив на нем складки. — Поцелуй на ночь. — Сказал он умиротворённо, и я кивнула, коснувшись фарфорового лба губами. — Доброй ночи, Брамс. Когда я уходила в темноте в свою сраную конуру с кандалами в стене, покорная, как побитая собака, обернулась у порога спальни. Мне почудилось, что по обе стороны от постели стоят два бледных женских силуэта — едва заметных, как тени на стене. Я вздрогнула и попятилась, выйдя прочь, прочь, прочь из спальни, всё дальше. И от призраков не могла отлепить взгляда, пока не стукнулась спиной о стену. Тогда сразу бросилась, хромая, бежать к себе. И о побеге в ту ночь не помышляла.