Трещина

— Доброе утро, Брамс. Очередной день моего заточения. Раннее утро. Вальс номер десять, Фредерик Шопен. Я подняла пылезащитную крышку винилового проигрывателя, поставила пластинку на поворотный диск. Она тихо щёлкнула, войдя на штырь. Я подняла тонарм и поставила иглу на пластинку. Лёгкий, но глубокий звук переливчатого фортепиано наполнил комнату. Мы с Брамсом несколько дней назад достали этот проигрыватель с чердака; за это время я хорошо узнала его музыкальные вкусы. Неделей раньше он вывихнул мне запястье, разбил голову и оставил несколько других, менее тяжёлых, травм, с которыми я, тем не менее, сбежать смогла бы с трудом. Будем честны, я не сбежала бы даже абсолютно здоровой: Брамс был дьявол, и он профессионально удерживал меня в заточении. Полагаю, у него был в этом деле богатый опыт. — Как тебе спалось? — спросила я. Он мирно встал, опустил ноги в домашние мягкие туфли и добродушно прильнул щекой к моему животу. Меня ошпарило мгновенным страхом; удушливая гадкая волна схватила за загривок. Будто коснулся не человек, а змея, или паук, или скользкая сороконожка. Передёрнуло омерзением. Но я собралась с духом — как всегда в такие моменты — и как можно строже сказала: — Брамс. Сейчас не время для нежностей. Он поднял на меня взгляд, наивный и доверчивый. Посмотрел в глазницы своей расколотой маски. Мне казалось, оттуда взглянул Сатана. И я добавила: — Дисциплина, Брамс, дисциплина и ещё раз — дисциплина! Всегда помни об этом. По-хорошему, мне полагался покой — голова всё ещё гудела, и несколько дней кряду меня тошнило и качало, как моряка в шторм. Я носила повязку, некрасиво приминавшую волосы. Но Брамса это мало беспокоило. Он был бесчеловечно жесток и фантастически безразличен. Он удручённо отодвинулся и сгорбился, опустив широкие плечи. Мятая после сна белая майка сползла с одного из них. Я не хотела бы говорить этого, но Брамс Хилшер был поразительно хорошо сложён. Я сглотнула тугой страх, задавила его в себе. Паука тоже можно затопать каблуком, особенно если он очень уродлив. — Скорее одевайся и пойдём завтракать, — надеюсь, голос не дрожит так, как это слышу я. — Мой мальчик. Вопреки классическому тропу «красавица в заточении у чудовища», Брамс не намерен был мне помогать, потому ещё одну тугую повязку — на руку — приходилось накладывать самой. Он не проявлял ко мне ни капли сострадания и сочувствия — ничего, что облегчило бы мою участь. Каждое утро я переодевалась в форму гувернантки и исполняла свою роль так исправно, как могла. От правил отступать было нежелательно. Иначе Брамс убил бы меня. Мы спустились вниз по лестнице. Я была впереди, он шёл следом. Мне пришлось держаться за полированные гладкие перила, чтобы не упасть. Очень часто голова без причины кружилась; я боялась запнуться о ступеньку и полететь вниз, и тогда это был бы конец. В то утро всё было спокойно. Когда Брамс просыпался, я успевала сварить ему кашу или поджарить яичницу с беконом. Он ел четыре-пять ломтиков, и любил, чтобы они зажаривались до коричневых хрустящих корочек. Утром Брамс пил свежезаваренный чёрный чай высшего сорта, и никаких пакетиков — только россыпью. Я брала на большой чайник из белого фарфорового сервиза, оставшегося со времён его родителей, по две чайных ложки. Затем добавляла кипяток, а после сливала воду и в уже раскрывшихся чайных листах настаивала душистый напиток. Каждое утро я безуспешно искала хоть что-то, что можно было бы добавить ему в еду. Да, мои намерения не были добрыми. Да, я хотела отравить Брамса. У меня под рукой не было ни средства для чистки труб, ни крысиного яда, ни порошка. Ключ от кладовки с бытовой химией Брамс прятал от меня и выдавал всё необходимое по требованию, но всегда — не день в день, а наутро. В обед или в ужин я могла бы в суп налить ему средство для мытья посуды, но, чёрт возьми — сомневаюсь, что Хилшера это проймёт. Разве что небольшой понос. От этого шага удерживал не только простой страх, но и множество вопросов. Что, если он по запаху догадается, что я хочу отравить его — прежде, чем он выпьет чай или суп с сюрпризом? Что, если доза отравы будет слишком мала, и Брамс быстро очухается и уничтожит меня? Что, если я попадусь с поличным? Легко рассуждать, сидя на диване в безопасности — отрави его, Ким, и дело с концом. А что, если дело не выгорит, и мой пленитель только разозлится? Что, если в мой план — даже выверенный до хрустальной прозрачности — вступит некая неучтённая переменная, абстрактный икс? Тогда мне нужно хорошенько всё продумать снова и снова, пока план не будет безупречно смертоносен. Или выгадать такой момент, чтобы бить сразу на поражение. А до тех пор я постараюсь не злить Брамса Хилшера. Ни за что.

***

Родители Брамса были людьми очевидно нездоровыми душевно. Мало кто в добром умственном здравии будет покрывать своего психически нестабильного сына. Мало кто готов упрятать родное дитя в застенки собственного дома, говоря притом, что всё это делается его блага ради. То, что такие слова относительно Брамса звучали, я не сомневалась. Родители всех детей, кого ни возьми, говорили примерно то же самое, просто пользовались разной лексикой. Всё, что они ни делают, всё ради лучшего. Ради нас. Лучше бы они так сильно не старались. Вот, к примеру, отец Дэмиэна упёк нас сюда из лучших побуждений, по иронии судьбы желая сберечь сыну жизнь. Ха-ха, очень смешно! А моя мама полагала, жизнь в Англии пойдёт мне на пользу, отучит от транжирства и вообще сделает из меня настоящую нормальную жену. Понимаете, да? Для этого надо было упечь меня в самую задницу мира, в это тихое захолустье. И из всего многообразия домов и замков мы выбрали именно этот, с маньяком! После завтрака мы шли в ванную комнату. Не отступая от правил и распорядка, я помогала Брамсу привести себя в порядок. Уверена, этот здоровенный детина вполне мог сладить со всем сам. Но я следила за тем, чтобы он почистил зубы (Брамс поднимал свою маску, и я могла лицезреть его подбородок, поросший густой чёрной бородой), и деликатно отворачивалась, когда он снимал маску вовсе и умывал лицо. Он также мыл по утрам руки до локтя, грудь и подмышки, вытирал всё отдельным полотенцем, каждый день — свежим, а после плотнее запахивал свой уродский свитер. Его кудри часто были мокрыми после умывания, и с них на ключицы и на майку капала вода. Я ни слова Брамсу не говорила, будто ничего не видела — и сегодня, как и обычно, повела его в комнату, отведённую под кабинет для занятий. Там нас ждало увлекательное чтение. Мы взялись за штурм «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Признаться, я в своё время игнорировала эту книгу и была с ней совсем не знакома. А вот Брамс, как мне казалось, читал её не впервой. Он слушал, откинувшись на спинку стула, с видом ленивого, сытого, огромного хищника, и не сводил с меня глаз. Под этим пристальным взглядом было неловко листать страницы, замерев прямо в центре комнаты. Долго стоять было утомительно, а читали мы всегда по часу или по два. Брамс не возражал, если я делала шаг-другой ближе к его столу и опиралась напротив него бедром — на комод. В этот раз мы читали ту главу, в которой мисс Ребекка Шарп — та ещё чёртова шлюшка, как по мне, но находчива же до безумия! — становится гувернанткой у сэра Питта Кроули в наследном поместье. А он тот ещё брюзга, буян и вообще, «неимоверно вульгарный и неимоверно грязный старик». Вдобавок — пьяница и скареда. Полный набор. — «Он не переставая разглагольствовал о себе — то на грубейшем и вульгарнейшем хэмпширском наречии, то принимая тон светского человека. Наконец, раз десять наказав мисс Шарп, чтобы она была готова в пять часов утра, он пожелал ей спокойной ночи. — Вы ляжете сегодня с Тинкер, — сказал он. — Кровать большая, места хватит на двоих. На этой постели умерла леди Кроули. Спокойной ночи!». Брамс поднял на меня глаза. Сперва я не поняла, почему он так оживился — затем до меня дошёл первый испуг: может, я чем-то смела его разозлить? Но чем? Брамс хмуро посмотрел на меня и отвернулся к окну. Он заметно помрачнел. Я ни черта не понимала, что заставило его состряпать такую серьёзную мину — даже под маской серьёзную. И продолжила читать, стараясь делать голос ровнее и не дрожать. Слава Богу, на словах «Давайте же высадимся без дальнейших проволочек в Королевском Кроули и посмотрим, как там поживает мисс Ребекка Шарп» прозвенел будильник, и это значило, урок был окончен. — Спасибо за внимание, Брамс, — медленно сказала я то, что говорила всегда, и закрыла толстый том из серии «Английская классика», заложив нужную страницу красным шнурком. — А теперь у тебя есть свободный час, пока я готовлю обед. Это значило, Брамс исчезал куда-то, пока я спускалась в столовую и кухарничала, пытаясь сообразить что-то пристойное. Моей фантазии отчаянно не хватало на разные блюда, но готовить плохо я не могла — боялась разозлить Брамса. Наша кухарка здесь не появлялась больше. Я ломала голову, отчего. Надежд с каждым днём становилось всё меньше, но одна ещё оставалась. Каждые две недели сюда приезжает посыльный. Быть может, он заподозрит неладное и вызовет полицию. Обычно мы с Дэмиэном хорошо встречали его и подолгу говорили; не может же он думать, что мы с чего-то вдруг заделались отшельниками и постоянно отсутствуем… На ужин я решила сделать особое блюдо по рецепту из найденной в кухонном шкафу кулинарной книжки. Рисовый пудинг с тапиокой. Я изучила, что этой дряни у Хилшеров был целый мешок. Сперва попробовав тапиоку, долго кривилась — ну, скажем, лизните ложку кукурузного крахмала и попробуйте сказать, вкусный ли он. Нет! Совсем безвкусный, мучнистый, скрипит на зубах — одним словом, дрянь. Но тапиока раскрывала вкус других блюд, делая острое — острее, сладкое — слаще, и так далее. К тому же, тапиока была белой, и белым был другой порошок — крысиный яд. Я брала специи и приправы под непристальным, но чудовищно внимательным взглядом Брамса. Тапиоки был целый мешок в кладовой. Если бы удалось улучить минутку и метнуться в другой угол кладовки, я могла бы вместо одного белого порошка взять на кухню совсем другой. Это был долгосрочный план. Такие продумывают заранее и заготавливают почву. Я своим рисовым пудингом прокладывала, как думала, верную дорогу к спасению — и очень старалась верить в лучшее, потому что других вариантов больше не было. Повязав на талию фартук и чувствуя себя грёбаной шлюхой из дешёвого порно в таком-то облике, я старательно готовила чёртов пудинг. Плюс мне было интересно, чего все так млеют по этому пудингу. Говорят, это любимый десерт королевы Елизаветы. Ну и вкусы у неё! На картинке пудинг выглядел так себе, по описанию походил на рисовую кашу, но я решила рискнуть и потратить на это сколько-то своего времени. Я уже нашла в отдельной банке старый изюм и замочила его на двадцать минут — по таймеру на плите — в тарелке с водой. Затем зажгла огонь на газовой горелке и в кастрюльке начала топить масло. По кухне поплыл сладковато-душный аромат, я потянулась к маленькому окошку над плитой, чтобы приоткрыть его и впустить немного свежего воздуха. Дальше нужно было конкретно запариться с рисом и в проточной воде промывать его до тех пор, пока вода эта не станет прозрачной. Рисинки пересыпались под пальцами, щекотали ладонь, когда я ею придерживала всю массу, чтоб та не упала в раковину. Обычные запахи и звуки давали ложное чувство, что всё в порядке. Но всё не было в порядке ни разу. Около пятнадцати минут прошло, когда я обернулась и заметила, что Брамс ходит по гостиной, иногда заглядывая в кухню. Вот же чёрт! Он всегда следил за мной, и это меня ужасно тревожило. Бродит за спиной, как хищник, взад-вперёд. Наблюдает. Смотрит. Следит. Чтоб его! Но долго клясть его я не могла — пришлось добавлять в рис молоко и вываривать его в масле. Когда это было сделано, я выключила плиту и поставила на кухонный стол две миски. Затем пошла к холодильнику и мельком взглянула вбок, на Брамса. Он все ещё следил за мной, совсем не скрывая этого. Вот же дьявол! Я выложила совсем немного риса на большую тяжёлую сковороду, в разогретое плавающее масло. В нём рис быстро зазолотился. Я вовсю работала лопаткой, переворачивая его, чтобы он пропитывался и обжаривался с двух сторон. Мой психолог ещё в Нью-Йорке говорил: если чувствуешь, что не справляешься с трудностями и паникой; если нет возможности изменить сложную ситуацию и обернуть её в свою пользу; если тебя гложет тревога — займись чем-то. Ну, буквально, чем угодно, от уборки до любимого хобби. Изучай новые языки, разбери шкаф, приготовь новое блюдо. Делай только то, что ты можешь проконтролировать, а остальное не в твоей зоне ответственности. Я усмехнулась. Знал бы мистер Диккенс, что я прямо сейчас применяю в действии его совет! Не вспомню даже, когда мне было так плохо, как сейчас. Быть может, когда случилось несчастье с моей сестрой, Тейлор… Большая рука — я знала, чья — коснулась моего бедра. Вторая прильнула к щеке, провела по ней тыльной стороной. Какого чёрта. Я задержала лопаточку над рисом, не решаясь перевернуть его и замирая. Брамс держал дистанцию, но был так близко ко мне, что я чувствовала, как поднимается и опускается его тяжёлая грудь. Он за всё время, как вышел из застенок, хорошо прибавил в весе и теперь выглядел очень внушительно. Гораздо внушительнее прежнего. Я сглотнула — надеясь, что не слишком громко. До конца не понимая, какую игру он затеял, дрожащей рукой придержала сковороду за ручку. В голове созрел не долгосрочный план, а очень и очень быстрый. Всё, что обдумывалось столько времени, я задвинула на потом. Проглотила и съела, потому что сейчас был реальный шанс снова сделать хотя бы что-то. А если не выгорит, так положиться на судьбу. Вот она — участь слабого человека. Он либо надеется на удачу, либо готовится к смерти. В тот момент, как он коснулся меня, поняла, что нужно действовать. Как сказал бы отец — он вообще любитель всех этих народных мудростей — под лежачий камень вода не течёт. Нужно шевелиться, трепыхаться в своих силках, и быть начеку. Глядишь, и нитки оборвутся… Я дала Брамсу и себе ещё один шанс, потому что не была уверена, что сделаю всё как надо. Не подав виду, слушала, как шипит на сковороде масло и плюётся брызгами, и наблюдала за каплями, отстреливающими на кафельную плитку. Он прислонил свой гладкий фарфоровый лоб к моему затылку. Я почувствовала движение воздуха поверх волос и услышала, как слабо и глухо он промычал что-то нечленораздельное под своей маской. Это было сделано тоном, полным умиротворённого удовольствия. Одной рукой он ласкал моё лицо, водил костяшками пальцев от виска до подбородка. Затем коснулся меня за ухом холодным кончиком своего носа. Сейчас или никогда. Нужно решаться. Брамс скользнул своими паучьими пальцами на внутреннюю сторону моего бедра. И кончики их коснулись меня там, между ног. Это был сигнал. Я сжала ручку. Сковорода была тяжёлой, чугунной. Вообще-то я с трудом поднимала её раньше, а сейчас самочувствием было очень неважным. Но — откуда взялись силы?! — рывком схватила её и молниеносно развернулась, обрушив прямо на голову Брамса. Меня оглушил его вой. Кипящее горячее масло плеснуло ему на маску. Какая-то часть попала на шею, голову и руки, которыми Брамс успел прикрыться. Надеюсь, оно попало и в глаза тоже. Брамс заметался, натолкнулся на плиту и обжёгся о неё, чудом не загоревшись. Он кричал и стонал так жалобно и яростно одновременно, что я возликовала: это значило, я достала его. У меня нет ни единой секунды на промедление. Я подхватила сковороду с пола и снова обрушила её Брамсу на затылок. Он упал на колено, сослепу сунув одну руку в огонь и тут же отдёрнув её, рыча от ярости и боли. Второй он опирался о плитку. Как же трудно оказалось его завалить! Оскалившись и закричав, вместив в этот крик всю свою ярость, я подхватила с пола сковороду и замахнулась опять. Что-то хрустнуло. Он упал на пол ничком, и почему-то в спешке и неясной панике я подумала: я могла его убить. Но страх подойти и проверить — за который я насмехалась бы над героиней какого-нибудь триллера — погнал прочь из дома. Дальше я была более благоразумна. Первым делом сняла лодочки и зашвырнула их в угол кухни. Конфорка ещё пылала; я не собиралась выключать газ. Надеюсь, этот дом сгорит, и урод Брамс — вместе с ним! Я вылетела пулей из кухни, не понимая, откуда взялись силы бежать, когда до этого едва ходила, но казалось, кровь обжигает вены, а воздух — лёгкие, и это всё — моё топливо, чтобы сбежать отсюда как можно скорее. Не глядя на эти стены и эту мебель, я вылетела из кухни, и дверь закачалась из стороны в сторону на подвижных петлях. Пролетела мимо Бахуса и девы, высеченной с жемчужным ожерельем. Мимо часов с маятником. Я даже не посмотрела на огромный портрет холодно ухмыляющихся Хилшеров. К дьяволу вас! Открыв стенной шкаф, я дрожащими руками сняла с вешалки то, что попалось первым: большую флисовую куртку Дэмиэна, и сунула ноги в высокие сапоги Hunters цвета хаки, в которых обычно гуляла по лесу. Была мысль найти ключи от машины. Я пошарила в комоде у входа, гремя ящиками, и облазила куртки мужа. Бесполезно. В последний раз явно или сам Дэмиэн, или даже Брамс держали эти ключи в руках. Я не хотела рисковать. Пытаясь рассуждать разумно, несмотря на пульсацию в висках и нервную тошноту, подняла трубку стационарного телефона. Но сердце оборвалось, как и гудки. В ней было тихо. Этот ублюдок перерезал провода! И тогда я, плюнув на всё, выбежала за дверь и захлопнула её за собой, пятясь к лестнице и глядя с таким ожиданием, будто Брамс Хилшер вот-вот выбежит вслед за мной. А когда через секунду, две и три этого не случилось, я развернулась и побежала прочь от дома по дороге, отчаянно надеясь встретить хотя бы какую-нибудь машину.

***

Моего запала, а главное, воздуха в лёгких и сил в ногах хватило ненадолго. Это сначала бежала как подстреленная, со свистом в ушах, и быстро дом Хилшеров остался позади. Но очень скоро недомогание дало о себе знать, и я упала на асфальт прямо на колени, пачкая чёрное платье горничной и клоня в разнотравье на обочине голову. Когда вырвало, стало легче. Нет, всё же Брамс устроил мне сотрясение мозга! Теперь я была в этом уверена как никогда. На коже, волосах и одежде ещё оседал густой, тошнотно-сладкий запах масла. Хотелось снять с себя эту одежду и как следует помыться, но я должна была встать и идти, хотя физически была вымотана так, словно пробежала марафон. Осенний ветер задувал под юбку; горячка от побега прошла, паника утихла, я могла соображать и снова чувствовать. Сейчас чувствовала только боль в связках — давно не бегала так быстро, и холод. Запахнувшись в светло-голубую куртку Дэмиэна, я зарылась в стоячий воротник носом и вдруг расплакалась. По обе стороны от меня были лесополосы, достаточно светлые и прозрачные. За ними — небольшие участки полей, ничем не засеянных, а дальше шёл лес, вполне настоящий, тёмный, большой и чертовски опасный. Такой же лес примыкал к западной каменной ограде, отсекающей от остального мира Крэйгдарроч-Касл. Там я ходила только по знакомым тропам и не дальше чем на пол-мили. Потом деревья росли гуще, тропы терялись в земле, покрытой мхом и толстым ковром из палых листьев, под ноги попадались всё чаще древесные корни. Я представляла себе лес в этих местах и решила туда даже не соваться. Шла и шла по дороге, совсем как чёртова зомби, зная, что очень скоро, как бы сильно я ни устала, но это кончится. Дорога здесь только одна и ведёт она по прямой в город. Конечно, было бы проще, найди я ключи — но кто знает, может, Брамс похоронил их вместе с Дэмиэном? Я так и не знала, куда он снёс и спрятал труп. Всхлипнув и снова утерев рукавом слёзы, я испытала очень странное чувство. Это было и горе, и облегчение одновременно. Когда доберусь до Саутвола или, может, если мне попадётся здешний дом, спрошу телефон. Нужно будет связаться с Карлом. Он отец Дэмиэна, он должен знать, что стало с его сыном. Не уверена, что после этого Карл не уничтожит меня… он не похож на человека, делающего глупые спонтанные поступки. Достаточно вспомнить его холодный трезвомыслящий взгляд. Дэм рассказывал, что на отца пять раз готовили покушение. Был случай, когда его джип совсем как в грёбаном «Крёстном отце» зажали с двух сторон и обстреляли в упор. Карл получил пять пулевых ранений и едва выкарабкался, но Дэмиэн вспоминал, что даже в больнице отец смотрел на всех так холодно и сообразительно, и рассуждал так здраво и бесстрастно, что становилось от этого жутко. Нет, Карл никогда не относился ко мне плохо. В любом случае, он знает, что я не могла бы ничем помочь его сыну, хотя и старалась. По ощущениям прошло ещё не меньше часа. Я брела всё дальше, наблюдая за тем, как пасмурнеет переменчивое осеннее небо, а затем за шиворот мне и на макушку упало несколько холодных капель. Поднялся ветер, тронул яркие кроны деревьев. Ещё минута — и словно из ниоткуда хлынул проливной дождь. Я чертыхнулась вслух и сняла куртку с рук, накрыв ею голову и кутая плечи. Ремешок от неё бил теперь по пояснице. Куртка быстро намокла, намокли и волосы. Я устало передвигала ноги по сырому, блестящему из-за луж асфальту, когда за поворотом, за изгибом лесного массива вдруг что-то отбликовало. А затем показалась машина. — О Господи, — прошептала я лихорадочно и ускорила свой шаг. — Чёрт! Вот только я могу в одном предложении помянуть и Бога, и дьявола всуе, глупая женщина. Задыхаясь от радости и улыбаясь, я во внезапном приливе сил подняла руки прямо вместе с курткой, чтобы водитель скорее меня заметил. — Эй! — крикнула я громко и с наслаждением, и крик прокатился по дороге. Было уже всё равно, что промокла насквозь, и что неважно выглядящее платье испачкано в придорожной грязи. Я была счастлива оттого, что выжила, сбежала, сделала это! И кошмар сейчас закончится. — Эй! Остановите мне! Пожалуйста! Серебристо-серый джип со светлой тонировкой затормозил футах в десяти от меня. Я даже смогла разглядеть лицо водителя и заплакала, прижав ладонь к губам. В полной истерике, смотрела, как из джипа вышел мужчина в рубашке и костюмных брюках, высокий, с короткой стрижкой. Брюнет с привлекательным узким лицом. — С вами всё в порядке?! Глупый вопрос, который задают, когда с человеком всё реально паршиво. Он подбежал ко мне и обхватил за плечи большими тёплыми руками. Сначала я не могла сказать ни слова, хотя внутри кляла себя за это, и была благодарна, что больше он ни о чём не спрашивал. Воркуя что-то себе под нос, он увёл меня в машину и помог сесть. Дверь захлопнулась, он сел вперёд. Машина тронулась с места. Я была спасена.

***

В джипе сидело трое. Брюнет — он представился мне Франко. Водитель, коренастый мужчина с хмурым взглядом. Его мне не представили. И тот, что сидел рядом со мной и постоянно косился с полуулыбкой — это Джеймс. Скажу честно, доверия внушал только Франко, но не в моём положении было выбирать. Я устало откинулась на спинку кожаного сиденья. В салоне пахло табаком и освежителем воздуха. Дождь барабанил в окна. — Пожалуйста, — сказала я почти сразу, как только мы отъехали с места, — мне ужасно жаль, что я прошу вас об этом, но мне нужно попасть в Саутвол. Франко кивнул с переднего сиденья. Джеймс улыбнулся. Он мне вообще не нравился. Лисий взгляд, зализанные рыжие волосы, слишком молодой. Пиджак нараспашку, в вырез бордовой рубашки видна худая грудь. У него борзый вид. — Не знаю, что с вами стряслось, но вид у вас… — сказал Франко. — Подождите, вот. Он открыл перчаточный отсек и достал оттуда большую пачку салфеток. Я с благодарностью взяла их. — Спасибо. Я… — было неловко говорить об этом снова. Но я должна была. — Прошу вас, поедем в Саутвол. Мне нужно обратиться в полицию. — Саутвол? — ожил водитель и потёр кончик мясистого носа. Я видела его только в профиль. — Хм, это в другой стороне. — Да, и… Джеймс перебил меня. Лениво сказал: — А что там такого, в Саутволе. Там, дальше, Восточный Эссекс. Может, доедем до него? — Тут по дороге есть дом, — заметил Франко. — Крэйгдарроч-Касл. Знаете его? — О нет, нет! — Я и думать не хотела, что мы можем поехать в сторону старого особняка. — Поверьте мне, я только что оттуда. Там небезопасно. Очень небезопасно! — Отчего же? — улыбнулся Джеймс. — Вы ушли оттуда пешком? Это далеко. — Я не ушла! Я сбежала! Накатили слёзы и бессилие. Я кляла себя пуще прежнего. С Брамсом была поразительно спокойна, а здесь развела нюни — чёрт, нужно взять себя в руки и всё обьяснить! И я попыталась. — Мы с мужем — хозяева дома. Около полутора недель назад… — я всхлипнула и вытерла лицо салфеткой. — … или чуть больше, на нас напали. — Погодите, — медленно произнёс Франко и кашлянул. Голос у него был хрипловатым, то ли от курева, то ли от сырости. — О, Боже… — хмыкнул Джеймс и опустил глаза в пол. Я ничего не понимала. — Хотите сказать, что вы — Кимберли Роу? — Откуда вы меня знаете? — я опустила салфетку. Джеймс покачал ребром ладони. — Ну, скажем так, мы были наслышаны о вас. Франко вздохнул и завозился. Он вынул из кармана брюк платок и встряхнул его. Меня коснулось нехорошее предчувствие. Я взялась за дверную ручку. Что-то внутри твердило, что мне лучше убраться отсюда — но Джеймс схватил меня за запястье и больно стиснул его. Удивительно, что в таком хилом на вид мужчине оказалось столько сил. — Не рыпайтесь, миссис Роу, — сказал он. А затем Франко резко обернулся. В руке мелькнуло пистолетное дуло. Он уже обмотал рукоять платком и ударил меня ею по голове так, что мир вспыхнул звёздами. — Вот же дьявол, — услышала я, как смеётся Джеймс, и отключилась.