Тайна и ложь

Нет добра и зла, есть только власть. И те, кто слишком слабы, чтобы взять ее Дж. Роулинг

Малфой внимательно слушал рассказ молодой ведьмы. Гермиона была довольно безэмоциональна, точна в деталях, открывала достаточно подробностей, но, однако ж, очевидно, не всё. Впрочем, волшебник и не ожидал откровенности более, чем возможно. Ему она и нужна не была. Спокойные красивые руки мужчины лежали на подлокотниках плетёного кресла, в то время, как руки его собеседницы постоянно и активно двигались. Лишь в конце рассказа она не выдержала, утратила свое спокойствие, воскликнув: — Я не понимаю, что не устраивает тех, кто это делает?! У нас наконец-то есть мир без зла! Мир, в котором можно жить, не боясь, что завтра всё закончится для тебя или для твоих близких! Разве этого мало?! — Ну, конечно, мисс Грейнджер, этого мало, — усмехнулся хозяин Малфой-мэнора. — И всегда будет мало… Иным. Он замолчал, внимательно глядя куда-то за плечо Гермионе. — Избранные никогда не удовлетворятся обыденным довольством спокойствия и простоты. Им не нужна безопасность. Они жаждут большего! — Большего? — не поняла женщина. — Да, большего, — длинные мужские пальцы сложились домиком, и Люциус насмешливо взглянул на волшебницу, сидящую рядом. — Они хотят подчинить себе, своим устремлениям этот мир. Каждого в мире. — Но… зачем? — Гермиона не могла понять подобного порыва. — Милая Гермиона, — красивые губы собеседника изогнулись в улыбке, — разве вы не понимаете, как это заманчиво, сладко, почти безнадёжно прекрасно осознавать, что любая голова склонится при виде тебя. Ты можешь заставить, — он выделил это слово голосом, — друга, врага, совершенно случайного и безразличного до того момента человека делать то и так, как тебе хочется. — Но, это, — женщина заколебалась. — Это отвратительно и ужасно! — наконец нашла эпитеты. — Отчего же? — мужчина внимательно посмотрел в тёмные глаза напротив. — Это очаровательно, как любая сила. — Вдруг резко поднялся, подхватил сидящую рядом за локоть и притянул к себе, не давая вырваться. — Я сейчас обладаю властью сделать с вами то, что хочу. Вы можете только подчиниться, — прошептал, склоняясь совсем близко, Люциус. — И это сладко, мисс Грейнджер. Губы мужчины заканчивали фразу, едва не касаясь женских губ. От него пахло холодом мяты, осенней свежестью, горечью древесных тонов и какими-то экзотическими ароматами. Светлые глаза держались за испуганный тёмный взгляд. — Я могу позволить себе всё, — расслабленно скользнул губами по скуле и сразу же отпустил женщину. — А могу решить, что мне это совершенно ненужно. Малфой хотел было сесть в кресло, которое покинул, но тяжёлая волна ударилась ему в грудь и свалила на землю, будто придавив все конечности. Он слышал, видел, но двигаться не мог. Заклятие окаменения действовало недолго, но безотказно. Гермиона стояла над поверженным Люциусом бешеная настолько, что казалось, воздух искрился вокруг выбившихся из причёски непокорных прядей. — Да как вы посмели! — зашипела волшебница, не опуская наведённую палочку. — Я пришла в ваш дом, хотя это и было непросто, к человеку, на помощь которого рассчитывала! А вы ведёте себя как похабная скотина! Первым отпустило грудь и лёгкие. Губы почти не шевелились, но смеяться он уже мог. Странным смехом, вырывающимся из груди как кашель. Хохотал и ждал, когда это чёртово детское заклятие, что так эффективно свалило его с ног, позволит ему сказать хотя бы слово. — О, мисс Грейнджер, — невнятно начал мужчина, как только губы хоть сколько-то начали отзываться на сигналы мозга. — Только не говорите, что вам не нравится это положение. Эта власть надо мной! Волшебник чистой крови у ног… Мужчина замолк, с трудом поворачиваясь на бок и пытаясь встать. — Грязнокровки? — выплюнула Гермиона, глядя с презрением на попытки Малфоя подняться. — Ну уж нет! — продолжил смеяться Люциус. — У вас в руках слишком грозное оружие, чтобы я рискнул даже думать вас так называть. Как минимум сейчас, — уточнил мужчина, наконец, приваливаясь к ножкам кресла спиной. Он потёр грудь, то место, куда пришлось заклятие, глубоко вдохнул и выдохнул, чувствуя дискомфорт где-то недалеко от сердца. Не так уж безобиден этот совершенно школьный удар, когда ты уже немолод. — Учтите Люциус, — женщина продолжала сжимать палочку, — при следующей попытке я не постесняюсь вас покалечить. — Бог с вами, — взмахнул ухоженной ладонью Малфой. — Никаких следующих попыток! Это был только урок, — он снова потёр грудь. — Признаю, чуть более рискованный, чем думалось изначально. Помогите мне подняться. Ноги после окаменения ещё долго слушаются плохо, — попросил мужчина, протягивая руку. Волшебница смотрела на эту руку и колебалась, достоин ли мужчина, который только что насильно её пытался поцеловать, или даже делал вид, хотя бы минимальной жалости. Покрутила в пальцах палочку. — Право слово, — рука Люциуса несколько опустилась, будто он терял надежду на сострадание, — это и правда был всего лишь урок. Я хотел вам напомнить то чувство, когда вы главная. Вы сильнее всех. И когда кто-то сильнее вас решает проявить свою силу. Это разные чувства, но всегда сильные. Затягивающие. Разве я не прав? Спорить со словами сидящего у её ног Малфоя было бы несправедливым. И подчинение, и власть — сильные эмоции. Не всегда приятные, но, безусловно, стоящие того, чтобы быть осмысленными. — Я не сделаю вам ничего плохого, Гермиона, — снова легко улыбнулся волшебник и поднял ладонь выше, приглашая оказать ему помощь. — Мы просто обсудим дальше истоки того, что творится сейчас и будет твориться дальше. Не более того. Женская ладонь обхватила протянутую руку и потянула на себя, помогая сидящему на земле подняться и пересесть в кресло. Ноги Люциуса и впрямь не держали. — Спасибо, добрая душа, — это была лёгкая насмешка, но, наверное, беззлобная. — Итак, ваш мерзавец жаждет больше власти, — палочку Гермиона на всякий случай продолжала держать в руке, хотя вернулась на своё место. — Тотальной, абсолютной, непререкаемой, — кивнул Малфой. — Абсолютной власти, развращающей столь же абсолютно, — покачала женщина головой. — Может быть. И всё же у него будет много последователей, которым его власть будет сладка и приятна, — мужчина откинулся на спинку кресла. — Хотите, я вам расскажу, как оказался в рядах Тёмного Лорда? — В качестве извинения за своё поведение? — приподняла бровь Гермиона. — Если хотите, — не стал спорить мужчина. — Расскажите. — Всегда было интересно понимать мотивы. — Знаете, мисс Грейнджер, я ведь слабый человек и довольно посредственный, если подумать, — усмехнулся Люциус. — Ого! Какое откровение, — хмыкнула женщина. — Хорошо же я вас шарахнула. — Не берите на себя слишком много, милая, — чуть улыбнулся Малфой. — Осознания приходят от потрясений. Великих потрясений. Моё случилось, когда Драко получил своё задание от Тёмного Лорда. Нарцисса умоляла пойти и просить за сына. Я не смог. Испугался. — В этом не было бы прока, — покачала головой Гермиона. — Конечно. Я тоже себе так говорил. Но я сделал выбор. Выбрал бояться. Даже Нарцисса нашла выход, а я просто струсил и закрыл глаза на всё, кроме своего эго. Люциус нервно потёр ладонь о ладонь: — В этот момент власть, которую мне давало поклонение Тёмному Лорду, её близость и вкус потеряли бóльшую часть своей прелести. Если ты точно знаешь, что трус и предатель, то какая уже разница, кто склоняется к твоим ногам в почтенном страхе. — Получается, вас отрезвила любовь, — улыбнулась женщина. — Кто вам это сказал? Про отрезвление, — усмехнулся Малфой. — Я лишь чуть лучше узнал себя. В корне и взглядах мало что поменялось. Они у меня вполне определённые. Их я передаю в поколения своих потомков. Кто-то из них может оказаться сильным. Поведёт за собой. Что-то изменит, и власть чистокровных волшебников станет снова непререкаемой. Я оказался слабаком. Но жена моя сильнее меня. Сын — тоже, хоть он был молод и ему было трудно. Внук, мне кажется, будет ещё сильнее. Я донесу до него главное, ради чего стоит жить. — Ради власти? — скривила губы в горькой улыбке собеседница. — Почему бы и нет, — мужчина улыбнулся. — Давайте всё-таки попробуем поговорить о предмете без всей этой задушевной психологии про добро и зло. Вы же пришли за этим? Вероятно, предложение хозяина дома было самым разумным. Они и так заигрывались в какую-то странную и непростую игру.