Тайна и ложь

Правда. Она прекрасна и ужасна, с ней нужно обращаться очень осторожно. Дж. Роулинг

— Видите ли, мисс Грейнджер, при всем очаровании вашей наивности, которая, однако, лично мне таковой не кажется, даже вам должно быть понятно, что слухи и сплетни — это лишь слухи и сплетни. Меру их правдивости мы все сможем узнать лишь тогда, когда из слухов они превратятся в факты, — Люциус Малфой переплёл пальцы лежащих на подлокотниках кресла рук в замок и продолжил: — Я могу лишь говорить, что к таким слухам лично мне было бы интересно прислушаться. Их источник нередко бывает более осведомлён, чем другие. Уж не знаю, как это у него происходит. Может, просто люди болтливы, а он внимателен. — Кто этот источник? — Гермиона напряглась, как охотничья собака, учуявшая добычу. — О нет, малышка, — пренебрежительно отмахнулся мужчина, — опредёленно, вас это не касается. И я не назову его имени. Волшебница поморщилась от фамильярного обращения, но смолчала, информация, которой владел Малфой-старший, стоила мессы и терпения тоже стоила. — И что же рассказывает ваш источник? — вернулась непосредственно к теме женщина. — А рассказывает он вот что, — Люциус перекинул светлые волосы через плечо на грудь и откинулся на спинку плетёного кресла затылком, поморщившись. — Не помню, чтобы раньше после заклятий меня так развезло, старею, — усмехнулся мужчина. — Ну да не важно, продолжим. Вы, мисс Грейнджер, маглорождённая, наверное, для вас в некотором смысле Великая битва вообще вопрос намного более простой, чем для чистокровных волшебников, живущих поколениями в волшебном мире. — И в чем же он для меня прост? — дернула презрительно губой Гермиона. — Потери, милая девочка, потери, — вздохнул Малфой. — Я тоже потеряла друзей и близких в этой Войне, — холодно напомнила она собеседнику. — Я не об этом, — мужчина вздохнул ещё раз. — Понимаете, мы все друг другу родня. Вообще все. Беллатриса и Сириус Блэк — родственники. Мы, Малфои, и нищее семейство Уизли — тоже. Господи, да ваш распрекрасный Поттер всем нам родня в каком-нибудь колене. Это связывает. Если кто-то один меняется, то мы все отчасти меняемся, все несём память о его перемене. Это влияет на каждого. — Как на вас может влиять мой муж, если, кроме презрения, вы ничего к Рону не испытываете? — Ну, конечно, — Малфой тонкой улыбнулся, — ваш муж на меня влияет меньше, чем хотел бы он, но больше, чем интересно мне. Мы с ним плывём в одной лодке. Если, не дай бог, ему придет в голову крутить руль совсем безбашенно, то и мне припомнят, что вытворяют чистокровные волшебники. Слава богу, из Уизли отродясь никаких лидеров и серьёзных бунтарей не получалось, а ваш муж и в своей семье аутсайдер, так что худшее, что он может сделать — начать изменять своей жене или перебрать огненного виски. А это, да, на меня, пожалуй, повлияет мало. — Прекратите! — встала на защиту супруга Гермиона. — Не я начал о нём, — пожал Малфой плечами, — но, вы правы, уж кто-кто, а ваш Уизли не стоит даже тех минут, что мы на него потратили. Да и дело не в нём. А в том, что после любой войны появляются победители и побеждённые, выжившие и погибшие. — Естественно, — не стала оспаривать прописную истину Гермиона. — Ваша дочь общается со своими тётками, дядями, племянниками? — внезапно спросил Малфой. — Да. Но к чему этот вопрос? — удивилась молодая мать. — Представьте, что лет через пятнадцать кто-то из них, кто будет ей близок и дорог, окажется по другую сторону баррикад, — мужчина заметил негодующий взгляд собеседницы. — Так может быть, даже если вы все, в едином порыве, будете прививать всем своим потомкам единую правду о жизни. Они всё равно узнают, что правд много. И правды очень разные. И все эти правды — правды. В общем, посыл Малфоя Гермиона поняла. Даже в самой хорошей, доброй и любящей семье, поддерживающей вовсе не Волан-де-Морта, мог вырасти ребёнок, который будет придерживаться иных взглядов. И да, он прав, так бывает. Сколько времени потребовалось тому же Перси, чтобы очнуться от чар пропаганды, на тот момент оказавшейся откровенно вредной. — Вы хотите сказать, что новое зло выросло на пепелище старого? — уточнила волшебница. — Можно и так сформулировать, — согласился Люциус. — Сейчас речь идёт о том, что у нас, кажется, молодой деятель, толком не понимающий происходившего десять лет назад. Но напитанный преданностью к кому-то, кто придерживался линии Тёмного Лорда. — Господи, сколько же ему лет, если он не помнит или не понимал происходившее? — удивилась женщина. — Я думаю, он ещё не учился в Хогвартсе, когда происходили события, — осторожно проговорил эксперт. — Мальчик? — округлила глаза чиновница. — Мисс Грейнджер, вам было только семнадцать, когда вы вступили в битву с Тёмным Лордом, неужели вы полагаете, что нынешняя молодёжь позже вас готова к великим делам? — Мы и не были готовы к этим самым «великим делам», — покачала недоумевающе головой, вспомнив свои приключения. — У нас не было выбора, по сути. — Ну, конечно, он у вас был, — тихо напомнил Малфой. — Вы могли подчиниться и дать взрослым решать взрослые проблемы. И никто бы не обвинил вас или ваших друзей. Вы сами сделали выбор, приняли определённую сторону. Как и многие ваши сверстники в противоположном лагере. Понимаете? Она понимала, но верить не хотела. Не хотела борьбы с кем-то, кто немногим старше её племянников, кто ещё недавно ходил по коридорам Хогвартса или ходит по ним прямо сейчас. Ей совсем не нравилось понимание, что их противник — ребёнок. Максимум — вчерашний ребёнок. — Откуда информация, что он так молод? — тихо проговорила волшебница. — Это тоже из области слухов. — Кресло напротив скрипнуло от движения мужского тела. — Видите ли, один из гоблинов, с которым разговаривал тот самый всезнающий источник, утверждал, что к нему обращался совсем юный заказчик, просил об услуге обучения определённым навыкам или же о рекомендациях того, кто готов этому научить. Гоблин его отправил вон, решив, что это шутник, который так развлекается, думая, что приготовить отличную шутку для своих школьных товарищей. — И чего же хотел этот «шутник»? — поинтересовалась Гермиона. — Обращать время вспять, — бросил Малфой. — Но есть же маховики, — женщина нахмурилась. — Они, конечно, труднодоступны, подлежат всевозможным сертификациям и прочее и прочее, но если уж так хочется, то всегда можно вернуться несколько назад. Что ему ещё надо. — Он не себя хотел вернуть, он хотел вернуть время. Для всех. Представьте, что мы все оказались там, десять лет назад, только теперь знаем всё: про крестражи, про то, как будет происходить битва, про опасности. — Но… это невозможно. Нельзя переноситься вперёд по времени, нельзя переносить время вперёд! Это же всё сломает! — охнула волшебница. — Конечно, — усмехнулся Малфой, — но тех, кто жил тогда, это вернёт тем… кто живёт сейчас. Нам нынешним. — И Волан-де-Морта? — она задала вопрос, но, по сути, просто произнесла утверждение. — И того, кого этот ребёнок нежно любил, — дополнил мужчина. — Это безумие, — чиновница подскочила и закружилась по беседке. — Это невозможно. Скажите, что такое сделать нельзя! — В общем, можно, — не утешил Люциус мечущуюся женщину. — Трудно, требуется огромный талант… но можно. — У него может получиться? — замерла Гермиона. — Мой источник говорит, что, по мнению гоблина, дитя было крайне талантливым. И, видимо, нам стоит наблюдать развитие его талантов в этом мире. Он тоже тяжело поднялся и попросил гостью: — Помогите мне дойти до дома, мисс Грейнджер. Становится свежо, и я устал, а ноги всё ещё не очень верно держат. Они неспешно шли через аллею. Люциус и правда не слишком уверенно чувствовал себя в шаге и крепко держался за спутницу. Занятая сопровождением хозяина дома, женщина на некоторое время даже перестала паниковать. Но сама понимала, что её успокоение будет недолгим. Слишком странным и страшным было то, о чём говорил Малфой.