Я плюю на ваши могилы

Никогда ещё внутри не таилось, не варилось ничего более мерзкого и злого, чем сейчас. Андрей, конечно, никогда и не был одуванчиком без грешных и противозаконных мыслей. Никогда. Самое страшное, что мысли о ненависти не отступали. Перешагни - ну что ты сделаешь? Заявление на них напишешь, чтобы вся страна знала о том, что тебя трое суток держали в чужом доме? Чтобы видели то видео, где просишь тебя выебать? Да и шлюха - значит согласен на все. Сам виноват. Во всем люди обвинят тебя. Знал же куда шел! А денег на продвижение дела не было. Не было денег, чтобы их хотя бы посадили. А что с того? Что с того, что этих, может, вписочных мажорчиков посадят? А может не мажорчиков. Но родители за них. Точно заступятся. А за Андрея... Кто? На поесть было на ближайшую неделю, только есть не хотелось. Из заначки можно было выудить ещё, может, лишнюю тысячу. И раз есть не хочется, то потратить бы это, так сказать, на благое дело. Андрей над благим делом активно размышлял. Мельком вспомнил, что называли его ник в Инстаграме. Открывает приложение, вводит "ф" и сидит, думает. Тупой ник был, максимально, вот что-то было в этом глупое. "Факе". Что факе? Высвечивается с десяток аккаунтов. Думает, протыкает все, а потом добавляет "мука". Надо же, вспомнил! Прокрутился на компьютерном кресле, глядя в экран телефона. Серафим Сидорин, значит. А дружочек его - дождь. По поиску по подпискам найти не сложно, на крайний - протыкать все истории или найти фотки. У этих "братанов" точно должно быть что-то общее. Сигаретами провонялась вся спальня, сейчас между пальцами тлела почти до фильтра, вот-вот обожгутся пальцы. Адрес Серафима Андрей помнит. На карте находил недавно - обычный дачный район. Главное быть уверенным, что он там будет все время. У Серафима на страничке фотографий его машины больше, чем фотографий самого Серафима. Ничего примечательного. Кроме Глеба дождя в друзьях. На аватарке - с расстёгнутой рубашкой и с меланхоличным взглядом в нихуя. Андрей стиснул зубы - ненавидел его. За все, что сделал - ненавидел. Глеб недавно выложил историю. Вид из окна. Да и сидит, курит.

***

В окне виднелась кудрявая макушка. Наверняка что-то клацает в ноутбуке, сидя под самым роутером в кухне. Его ласточка во дворе стоит, окна выходят аккурат на машину. В руке аккуратно лежала тяжёлая труба, еле дотащил. Обидно будет Серафиму, наверное. Но не обиднее, чем Андрею. Берет трубу в обе руки, замахивается. Новенькая БМВ сигналит на всю улицу. На лобовом трещина. Андрей бьёт по капоту, когда Серафим, вскочив, выглядывает в окно. Ловит его перепуганный взгляд - замахивается ещё раз. Удар приходится по стеклу с водительской стороны. Машина сигналит все ещё, стекла сыпятся. Суки, слушайте. Спите так же спокойно, как тогда. Вы любите засыпать под крики людей, под мольбы помочь, спите под сигнализацию. Входная дверь распахивается - у Серафима в руках какая-то несчастная деревяшка. Андрей узнает скалку, сшибает боковое зеркало, пока на пороге Серафим спотыкается об ступеньку. Орет, мол, прекрати, подскакивает ближе, когда одна из сторон нещадно разбита. Тут ремонта на цену всего Андрея. Серафим не то схватиться хочет за трубу, не то ударить. Попадает под удар - не затормози Андрей, проломил бы голову и удовольствие закончилось бы многим раньше. Серафим валится наземь. Без сознания. Зрелище для Андрея жалкое - такой грозный Серафимка сейчас с разбитым виском валяется под своей машиной без сознания. Найти ключи не получается - да и не хочется долго искать. Мало ли, очнется, если ещё раз Серафима выключить - потом может и не включиться же. Капот просто так не открывается. Смотрит на Серафима. Сволочь, мог бы что-то попроще купить. Для капота отдельная кнопочка под рулём. Щёлкает. Разобрать, где аккумулятор - труда не составляет. А разбить его ещё проще. Сигнализация стихает. Вот тебе и технологии - разбирай на колеса, электронику, ещё чего вытянуть можно было. И никакой сигнализации. – Свинья блять, – шипит Андрей, когда бессознательное тело совершенно не хочет перетаскиваться через порог дома. Поднимать и надрывать себе спину не собирается - поэтому расцарапает об порог Серафимово тельце. – Намучаюсь с тобой, сука. Серафим глаза открывает уже с завязанными за спиной руками и ноющей до безумия головой. Глаза открываются с такой тяжестью, будто к векам примотали гири, вокруг все кружится и моментами начинает плыть. Руки перемотаны леской в десятки слоев, леска врезается в кожу. Шевелиться неприятно. Голова воет, на виске запеклась кровь. Спасибо, что не забил до смерти. Ещё минуту тихо и спокойно осознает свое плачевное положение, полностью привязанным к стулу. И начинает орать, мол, помогите. Соседи вряд-ли услышат, особенно в ванной, но попытаться стоит. А ещё стоит попытаться в голове восстановить события, как сидит, листает ленту, слышит сигнализацию и... На этом моменте вспышка и вот, руки связаны, ноги привязаны к ножкам стула. Умная сука. Сука, вырубившая Серафима на час, если не больше, вспомнилась той шлюхой Андреем. Попытки высвободиться не привели абсолютно ни к чему. Чуть не опрокинул стул - тогда бы ещё раз головой долбанулся. Мать должна снова приехать через, может, дня три-четыре. Дождется. Дождется и пизда тогда Андрею. Не отвертится. Сидит уже, наверное, дома. Думает, как ему спокойно. А потом не отвертится. Думает, что с ним сделает, пока не хлопает входная дверь - тогда начинает звать хоть кого-нибудь. Мать, Глеба, отца, просто орать "сука, да иди сюда" пока в кухне включается чайник. Требует подойти, кто бы там ни был. Хлопают шкафчики в кухне, гремит ложка о стенки чашки. И Серафим замолкает, хлопает глазками, глядя на Андрея невинно. Тот делает глоток кофе. Не видел бы - решил, что Глеб зашёл. Шмонит сигаретами за три версты. – Все, накричался? – греет руки о чашку, зачесывает челку наверх. Серафим с ухмылочкой рассматривает его разбитое ебало. И с такой же ухмылочкой представляет, как сотрет его ебало об землю. – Я тебе вопрос задал. Отвечай. – голос истерично дрогнул. – Чё? – возвращается к реальности. Чашка с кислым кофе оказывается на стиральной машине. – Хуй тебе в очё, блять. – губы кривит в омерзении. Совершенно не пытается скрывать своей ненависти и презрения. Смотрит на беззащитного. Забитый в угол котенок. Лишний котенок из помета, которого Андрей утопит в ведре, которое котенок и набрал. – Как тебе спалось? Хорошо? В порядке все было? – Нахуй иди, бля. – не теряется, смотрит ровно так же. Будто вот-вот поднимется и придушит Андрея. – Пиздуй блять, пока статью себе ещё не намотал, сука. Эту хуйню всю размотай. Я тебе, блять, обещаю, ты проблем до конца своего существования не оберешься блять. – Ну подожди, – сводит брови к переносице, будто имитируя жалость. Придвигается немного ближе к лицу Серафима. – Я себе ещё пожизненное намотаю. Ты сиди пока. Рассказывай, как дела у тебя. С порога скрылся. Но Серафим знал: он прекрасно слышал брошенные вслед оскорбления. И на порог явился с ведром, с абсолютно невинным видом глядя на свою жертву. – Ты у меня, блять, до конца жизни сосать будешь блять. – резко дёргает плечом. Голова идёт кругом, приходится замереть. Лучше не дергаться. – Только, блять, попробуй меня нахуй тронуть, сука, я тебя задушу нахуй. – Мог бы сразу сказать, что не хочешь поговорить... Жмёт плечами. Серафим поднимает мутнеющий взгляд в тот момент, когда из ведра на него выливают часть жидкости. Попадает в рот, немного на глаза.Привкус химичный, резкий и горький, отдает солью. Андрей вытирает глаза, стоя рядом. Даже не хочется его ударить сейчас. Это, блять, бензин. На вкус мерзко. Хочется пить, помыться, извиниться. – Что ты, нахуй, делаешь? – говорит менее уверенно. Не дёргается, открывать глаза не спешит. – Глазки открой. – тон весёлый. Максимально. – На меня, сука, смотри. – шипит на Серафима, хватается за волосы. Морально Андрея кидает из стороны в сторону, от позитивного тона не осталось и щепок, сейчас свою жертву дёргает за волосы. Серафим открывает. Жжет немного, спасибо что не чисто в глаза залил. Слезятся, моргает часто, но смотрит на Андрея. – Вкусно? Нравится на вкус бензинчик? – Ты ебанутый блять! – орет, когда тянут за волосы. Кажется, сейчас вырубится от подкинутых в пламя головой боли дровишек. Но нет. Тянет, держит, а у Серафима только хрипеть получается, закатывая от боли глаза. – Я даже не начал, а для тебя я уже ебанутый. Пиздец, Серафимка. – отпускает кудрявые пряди, вытирает руки о занавеску ванной. Кофе рывком выливает в унитаз, набирает в эту же чашку бензин. – У нас с тобой столько всего впереди... – болтает в чашке жидкость. – Целая ночь. Чё ж ты так ноешь, а? У вас три дня на меня хуй стоял, а сейчас чё, все? Не нравлюсь больше? Или вы те таблетки, сука, жрали? – Бля-я-я-я... – поднимает брови, глядя на это. Андрей подступается ближе. – Пить хочешь? – Нахуй сходить не хочешь? – огрызается. Когда за лицо берут - отворачивается. Стискивает челюсти, хмурится, кривится от того, что больно. От того, что бензин жжёт ещё сильнее рану на виске, что глаза слезятся, что ноют руки и все плывет. Андрей ставит кружку на стиральную машину. После одной пощёчины у Серафима начинают звёзды из глаз лететь. – Нахуй, блять, – хрипит, когда в голове боль пульсирует слишком сильно. – Хватит, я понял. – Ори блять, поори для меня! – тянет за волосы, треплет. Знает, что больно. – Давай, сука, Извиняйся! Или учить тебя, а? – Прости. – сипит на максимальной своей громкости. Андрей требует орать. Смотрит с презрением, вдыхает глубже, бьёт с размаху по носу, Серафим на минуту отлетает. И в себя приходит быстро. – Рот открой. – приказной тон будто заставляет заново сомкнуть челюсти, тяжёлая рука заставляет послушаться. Открывает рот, приоткрывает глаза. – Давай, без прикуса. – пальцами лезет в рот, держит, зло смеётся. – А то зубки тебе повыбиваю. Хочешь? Поверь, они тебе не пригодятся больше никогда. – Серафим молчит. Даже не мычит в ответ, просто пытается проглотить слюну, скопившуюся во рту. А потом чувствует химозу бензина на языке, распахивает глаза шире и почти неосознанно дёргается, пытаясь оттолкнуть Андрея. Держит Андрей крепко, не даёт дёрнуться. Вливает половину чашки, требует "глотай". По итогу долго держать во рту не получается - глотает. Мерзко, до ужаса мерзко, чуть ли не обратно лезет. Ещё половина чашки тем же путем, ещё немного, и по чуть-чуть заставил высербать какую-то часть бензина в ведре. Смотрел, как кривится, как мотает головой и, замерев, сидит, почти не дыша, как подрагивают плечи. Как к горлу Серафима ком подкатывает, отдает мерзостью по всему телу, рот заполняется бензином вперемешку с недавним обедом. А потом все это оказывается на одежде, на штанах. Стошнило его. Снова подкатывает, глаза слезятся ещё больше, горло жжет, вдохнуть не получается, наименьшая часть рвоты переходит к носу, выходит с болью в горле, носу, с кашлем, как мурашки бегут по телу, как крутится ком в горле и Серафим вздрагивает. Жалкое зрелище, думает Андрей, когда Серафим кашляет. Когда откашливается, когда он терпит то, как по подбородку течет смесь из еды, бензина и желчи желудка. Когда в этой мерзости оказываются сначала капли крови, а потом и в целом кровь. Трясется, мантрой шепчет, почти не дыша, хриплым голосом, как убьет Андрея, желает сдохнуть ему и всем, кто ему дорог. Кашляет снова, дрожит всем телом, облизывает губы. Горло сковывают рвотные спазмы, дышать сложно, блевать уже нечем. – Все? Договорил? – крепче сжимает кружку в руке. Громко вдыхает носом, показывая всю агрессию. – Ебаная шалава. – хрипит, дышать становится совсем трудно. По подбородку течет, капает на заблеванную футболку. – Лучше б тебя затрахали до смерти блять. Андрей замахивается - бьёт стеклянной толстой кружкой по целому виску. Серафим пикнуть не успевает - отрубается. Снова приводят в чувства. Дышать нечем, лёгкие ноют, желудок болит, рвать уже нечем, горло саднит. Хочется, чтобы все закончилось, чтобы уже так не болело. Андрей держит что-то в руках. Ледяное, железное. – На меня смотри блять. Серафим открывает глаза, смотрит. Пытается прохрипеть клятву, что убьет Андрея, что он пропадет в ад и даже в аду его пытки не закончатся. Хочет сказать, что вернись в прошлое, Андрею пришлось бы хуже. Что порвали бы его нежную задницу, выбили бы все зубы в первый же день, что он бы умолял его уже убить. Но языком волочить не получается. Андрей думает, что Серафимка крепкий. Ещё выдержит. Ещё немного потерпит, оттягивает верхнее и нижнее веко, раскрывая глаз больше, чувствует, как напрягается под ним Серафим. Демонстрирует вилку. – Ну чё? – смеётся громко. Серафим дёргается, чертыхается. Вопить у него не получается. – Вилку в глаз или в жопу раз? Выбора никакого не оставляет. Острым концом вонзается в глазное яблоко, будто с наслаждением слушая хрип и писк. Отпускает руку с вилкой - держится. У самого руки трясутся, а как трясло бы Серафима? Даже интересно. Резким движением поворачивает вилку в чужом глазу, выдергивает, на вилку с выдернутой частью не смотрит, отбрасывает с омерзением. Серафим кричит. Пробивается его голос, орет, пока по щеке кровь льётся. Орет, пока Андрей поднимается. Отходит, смотрит как его чуть-чуть и вырубит. Как все валится одним комом, как нет сил вдохнуть. Как Серафим медленно утихает, переходя на, может, всхлипы-проклятия. Мотает головой, вовсе замолкает и только ртом воздух пытается хватать. Не жалко его. Совсем не жалко. Он уже явно не в себе и никакие жесты не вернут ему трезвость и ясность ума, будет так же хватать воздух и медленно сдыхать, как ужалившая пчела. Барахтаться. Смотреть на это долго не хочется. Неприятно. Хочется орать, мол, а теперь? Хочешь чтобы я смотрел на тебя *теперь*? Доволен тем, чего ты, сука, добился сам? Вот и все твои успехи в жизни. – В аду, сука, встретимся. – выливает сверху на едва живое тело остатки бензина. Серафима берет крупная дрожь, может, в конвульсиях там бьётся. Уже неинтересно. Не с первой попытки поджигается спичка. А потом коробок с этими спичками. Зато Серафим вспыхивает лучше. Уже не может орать, просто тает его сознание в огне, медленно перестает дёргаться. Смотреть как вздувается волдырями кожа а потом обугливается - неприятно. Можно сказать, мерзко. Хуже чем то, что было до этого. Уходит оттуда быстро - больше не хочется находиться рядом. Побывал в аду и готов устроить его для каждого, кто, сука, причастен к этому.

***

Дома одиноко и холодно. Дома странно и чуждо, а на улице почему-то страшно, будто все повторится снова, стоит только потерять бдительность. Молния готова бить в одно и то же место, если Зевсу это место не понравится. Сначала Андрей думал, что Бог его не любит. А потом понял, что бога просто нет. Некому любить Андрея. Взгляд вернулся к телефону. Всю ночь просидел в сети, под утро заснул. Подтягивает к себе гаджет. Открывает инсту и снова смотрит на Глеба. В историях. Листает. Сбрасывает все полностью. Явно живёт в квартире. Явно умеет орать. И будет. Андрею хочется сделать ему больно. Хочется, чтобы он увидел Серафима. Кстати про Серафима... В голове как паззл складывает картинку для себя, для Глеба и для Лиссы, которая вела свою инсту весьма активно. Работая у Федора - нельзя было иметь социальных сетей со своим именем и лицом. Она нарушала это правило, Андрей не мог. Удалил все старые страницы, все равно ни с кем не общался. Совершенно спокойно написал старой подруге, даже коллеге смс-ку: "– солнце, привет. Можешь дать инсту на пару часиков? Оч нужно кое-кого охмурить 😉" Ждать ответа потребовалось не долго. Значит, она не занята. "– приветик, кого? Ты в порядке? Давно не видела" "– приболел." – отвечает через силу. Девушка отвечает с большим промежутком между сообщениями. Ответ приходится снова ждать. Через некоторое время присылает логин и пароль с просьбой не нацеплять ей проблем. С чужой страницы найти Глеба не сложно. Даже общих подписок и подписчиков много. Надо же. Подписывается на Глеба для полноты картины. "– приветик," – начинает в более привычной для Лиссы манеры и наиболее непривычной для себя. Теперь. "– Я Лисса, виделись с тобой на днях, вы меня вызывали) ты мне очень понравился)" Отправляет. Через пятнадцать минут Глеб подписывается в ответ, прочитывает. Долго морозится, пролайкивает весь профиль. "– тоже понравилась очень. Может встретимся?" Андрей округляет глаза. Хотя дивиться нечему. "– Давай. Куда пригласишь, пупс?)" Морозится снова. Прочитал и молчит. Андрей думает, что не нравится обращение. Но через время, видимо, пересчитав заначку или выпросив денег, предлагает: "– кафе Н, на набережной. А можно не в кафе" Вот, уже интереснее. Ни к чему прелюдия с проституткой, Глеб. Андрей сжимает в руках телефон, глядя на контакт. "– Давай не в кафе, не очень люблю. Куда ещё можно?)))" Ждёт. Упорно ждёт, готов вытягивать из Глеба его желание поехать к нему. Намекает. Пытается. Скобочками. "– давай ко мне)?" Уже интереснее. Выдыхает - интересно, выдохнул ли он, когда Лисса отказалась от кафе? "– Блин, не люблю квартиры... Помнишь, у твоего друга были?.." "– намек понял. " – отвечает намного быстрее. "– завтра часам к семи давай, буду тебя ждать" Главное, чтобы он не увидел Серафима раньше, чем Андрей увидит Глеба. Придется, видимо, караулить под домом. "– Хорошо, зайка, обязательно буду! Встретишь ❤️"

***

Андрей аккуратно следом шел от такси до самого дома. Как и договаривались, возле дома Серафима. Но договаривались, что встретятся на пороге. Не дописался, наверное, не дозвонился до обугленных остатков человека. Поговорит лично. Явно набирает ещё раз, стоя перед калиткой. Глупо ты, Серафим, поступаешь, не запирая ее. Во избежание неприятных ситуаций, Андрей быстро, но тихо подкрадывается сзади, пока ещё идут гудки телефона. Потом, не замечая сзади тени, Глеб кладет телефон в карман и тянется к ручке калитки. На глаза Глеба легли нежные руки. Не в ту сторону, думает, смотрел. Дурак. Аккуратно касается длинных пальцев своими. – Лисса, я понял, что это ты. Сзади слышно удивлённое "да?" слишком низким для элегантной девочки голосом. Глеб какой-то частью своей грешной задницы чуял подвох. И голос донельзя знакомый. Прикасаться и не думает, разворачивается резким жестом и смотрит в разные глаза напротив. Сначала соображает, кто это, что и почему, а потом складывает руки, стоя с максимально довольной улыбочкой. – Че, понравилось? Ещё хочется? – слова ударили неприятно. Так же неприятно Андрей заехал Глебу в нос. Смотрел, как зажимает рукой нос, не находит крови но все равно рычит "пизда тебе". Андрей бы проиграл Глебу. Точно проиграл, но ещё до момента, пока тот разогнулся, одним шагом за долю секунды Андрей оказался впритык к жертве, коленом ударяя в нос. Звёзды из глаз, потеря равновесия - Глеб отчаянно пропускает удары и в целом выключается головой об бордовый забор из профнастила. Удар глухим эхом идёт по району, конечно, но никому дела нет. То и хорошо. Заволочь бессознательное тело в чужой дом уже проще - опыт есть. В ванной, где догорали остатки первого подопытного, сейчас было истрачено баллончика три "морского бриза", чтоб хоть немного перебить запах. Сука, с того света вредит. Конечности Глебу нечем связать дома. Разрывает какую-то серую футболку, почти заматывает вторую жертву. Как бинтами, но в разы крепче. Во много слоев, чтобы наверняка. Лежит в ванной, жалко что не почувствует холода. Как Андрею холодно было забиваться в угол. Шторка в ванной пропалена после недавнего локального пожара. Но хорошо закрывает обзор на тело, которое Андрею трогать и убирать точно не хочется. Вода идёт горячая - кипяток натуральный льется из-под крана. Глеб дёргается. Глаза приоткрывает. Нос ему Андрей явно перебил - дышит ртом. Агрессивно. Выглядывает на силуэт, красующийся за тонкой тканью, прислушивается к чиркнувшей зажигалке. Вода неприятно мочит носки, штаны, затекает под задницу, набирается быстро и пока не особо обжигает. – Доброе утро. – голос достаточно приветливый. Глеб тем же не отвечает. Молчит. Молчит и смотрит на набирающуюся воду. Андрей переводит взгляд. – Ну, решил вас отблагодарить. Серафима искупать не успел, а с тобой у нас времени навалом. – сигарета скорее для мнимого пафоса в руке тлеет. – Не понял, блять, это что значит? – готов Андрею въебать. И хочет въебать. Так, как не хотел никогда. Но учтиво связаны и руки, и ноги. – Ты не поумнел с последней встречи, да? – ядовито улыбается в ответ. Глеб скапливает яд, чтобы плюнуть. Андрей убирает шторку, давая взглянуть на когда-то, может, любимого человека. Глеб упорно не поворачивается. Боковым зрением видит, что не увидит ничего хорошего. Стискивает зубы. – Ты, сука, в аду сгоришь. – вовсе отворачивается. Андрею реакция не нравится. Экспрессии мало. Мало обиды. – А любимый твой в жизни сгорел. – насильно поворачивает голову. Смотреть на Серафима Глебу впервые противно. Хочется заорать. Обугленные кости, немного кровавого мяса где-то видно. Глеб не узнал бы. И сейчас узнавать не хочет. – Блять, сука, ты ебаный урод, – бубнит дрожащим голосом. Говорить в целом с трудом даётся. Дыхание сбивается. Глеб жмурит глаза, упорно отворачивает голову. – Лучше бы ты, блять, сдох под забором, ебаная шалава блять, – отпихивает плечом чужое прикосновение. – Захлебнулся бы блять, мразь, сука.. Вода обжигает больше и сидеть уже совершенно неприятно. Приподнимается - за плечи придавливают обратно. – Прям чувствую, как ты к нему хочешь. – аккуратно, одной рукой пошло ведёт от плеча вниз, стягивает штаны с бельем. Голую кожу кипяток жжет сильнее. Глеб отвлекается на обожженную задницу, ругается, пока Андрей тушит об основание члена сигарету. Глеб взвизгивает, дёргается назад, барахтается в воде. Хочется сравнивать его со свиньёй. Так близко отвлёкся от смерти сородича, сейчас уже даже не на грани рыданий. – Убери ебаные грабли, пока они в твоём разъебаном очке не оказались, сука! – вопль явно разошелся по квартире. Второй сигаретой Андрей всё-таки затягивается. Глеб дышит тяжело. Скользит в ванной, выбраться не может. – Чё, не нравятся когда об тебя тушат, а? – вид делает почти удивленный. Пальцы проходятся по члену Глеба. – Я тебе блять обещаю, в аду тебя черти выебут в каждую дырку, уебок. – колени поджимает. Андрею сопротивление тоже не нравится. Пальцы стискивают плоть больно. Ногтями впивается, давит под скулеж, проклятия и историю про эротические похождения матери Андрея. – Ебало завали пока хуй на месте. – сигарету вторую, даже до половины не стлевшую, тушит о головку. На этот раз визжащий Глеб всё-таки зарядил носком в висок, резко задрав ноги. Барахтается в воде, скулит. Андрей спокойно вытирается. У Глеба его напыщенная ядовитость не выветрились. Барахтается так же в кипятке, пока не понимает, что брызгает на кожу. Пытается выбраться чуть спокойнее, но чуть не скатывается под воду. Снова взвизгивает. Чтобы его мучать Андрею даже делать ничего не надо. Хотел аккуратнее, чтобы не спалиться, но случайно задел стеклянной бутылкой плитку в ванной. Привлек внимание Глеба. Его взгляд, мысли и ненависть с воды переключились на плывущую по контурам фигуру Андрея. Глубоко вздохнул воздуха, собираясь снова провести лекцию о том, какая Андрей шлюха и когда он должен был сдохнуть. А сам Андрей думает, как достать до рук Глеба без вреда себе. Смотрит в глаза, слушает трехэтажный мат и резким жестом. Переворачивает лицом в ванную. Обыденно протирает полотенцем кожу. Серная кислота красиво болтается. Пусть она и просто прозрачная как вода, но душе приятнее. – Мне нравятся твои татуировки. – говорит с толикой печали. Глеб оглядывается через плечо и думает, что свернёт сам себе шею, когда маслянистая кислота попадает на татуированную кожу. Больно, ужасно жжет, кожа идёт волдырями, Андрей все льет. Дёргается, резко переворачивается. От контакта кипятка с кислотой глаза вовсе на лоб лезут, крик дерет горло, Андрей почти испуганно отшатывается. Ждёт, пока Глеб вопит. Пока ненадолго приходит в себя. – Ты ебаный ублюдок, сука, переломаю тебе каждую кость, ты, блять, в говне своем утонешь, – шипит, зажмурив глаза и пытаясь выгнуться мостиком над водой. Ванна набралась почти полностью. Чужую воду экономить не хочет, но мочить себя ещё больше - тем более не хочет. Выключает воду. Смотрит, как грудь вздымается, как истерично следят за движениями рук, как Глеб снова пытается выбраться из ванной. На что-то ещё надеется. Вместо крови по венам растекается обида и омерзение. Как же легко сдаются. Резким жестом выливает на Глеба половину бутылки. Думает, оглохнет - выскакивает из ванной, закрыв за спиной дверь. Все равно громко. А хочется тишины. Кричит, материт, проклинает. Если. Замолчит то либо голос сорвал, либо умер. Второе допустить нельзя. Ещё мало, слишком мало, хотя бутылку с кислотой хочется просто вылить ему на голову, а не аккуратно выжигать с кожи татуировки. Возвращается, когда Глеб правда срывает голос. Хрипит, дышит тяжело, дрожит крупно, как от холода. Лежа в кипятке. Кожу Андрей ему явно сжёг - кислотой и кипятком. Бредить, может, начнет. В таком состоянии люди если не отрубаются, то мыслят точно не здраво. Андрей без особой спешки разрывает на груди футболку. Красивая, себе бы оставил, только поздно уже. Да и брезгливо. Льет на голую грудь с татуировками кислоту. На шею. Глеб раскрывает рот в приступе кашля после хрипа. Под воду опустить ослабевающую жертву труда не составляет, правда, свои нежные руки Андрей бережет. Перчаток нет - но в полотенце руку заматывает дай боже. Потом, задыхаясь, Глеб начинает дёргаться. Весь обожжённый, сваренный. Выглядит мерзко и жалко, пока дёргается где-то под водой. Им просто так топить нравилось. Нравилось смотреть, как барахтался Андрей и с перепуганными глазами и завязанными за спиной руками зажимался в угол. Не даёт утонуть - резко тянет за волосы, Глеб дышит. Не говорит ничего, не проклинает, не умоляет. Даже глаза не открывает, закашливается. – Глеб, ты живой ещё? – не отпускает патлы. Глеб не реагирует на слова. Андрей отпускает руку - жертва топором падает на дно ванной. Захлебывается водой, ослабший почти уже не барахтается. Ждёт. Ждёт некоторое время, пока пузырьки воздуха ещё красуются из-под воды. А потом, вытащив тело, вряд-ли живое, заливает лицо кислотой. От души, на это дело припасена была вторая бутылка. Бессмысленно, конечно: опознать труп все ещё легко можно. Но самому спокойнее. Но сидеть в ванной с двумя трупами некомфортно. Максимально. Они больше не встанут, не поиздеваются, не прикоснутся своими щупальцами, но все равно нехорошо. Дверью напоследок хлопает от души.

***

Андрей винил Федора. Очень сильно винил во всем. Он знал, что Андрей не делал никогда исключений для мужиков. Даже если просили быть сверху - никогда. А тут лично за руку отвели на растерзание. А Андрей вернулся живой и до чёртиков злой. На тех двоих, на Федора, на каждую дрянь, которая видя измотанного и избитого человека шла мимо. И если те двое почувствовали обиду, то прохожие, по большей части, ничего не сделали. Остался Федор. Федор держал эдакий притон в своей квартире. Ещё год назад это была двухкомнатная квартира и ассортимент из пяти человек. А в четырёхкомнатную поместилось больше. Где Федор жил - никто не знал, может в кабинете под столом спал. Аккуратно стучит в дверь. Тихо, красиво, рядом с железной входной - стоит недопитая бутылка пива. Рисковать и прикасаться не хочется ни к чему, даже к двери больше. Открывает Лисса. Хлопает длинными ресницами, потом делает шаг в сторону, пропуская. У Андрея ровным счётом ничего не зажило. Но он вернулся. Девушка разглядывала молча. Здороваться боялась. Потом всё-таки опомнилась, выдавливая тихое "привет, какими судьбами?". – Федор у себя? – за собой дверь запирает. Взгляд Лисса с Андрея не сводит. Разглядывает. От чего-то не верит ему. Может, потому что лично видела ту переписку с Глебом. – Нет, сейчас отвозит девочку. – с общего анализа возвращается на глаза. Бросив "ясно" Андрей совершенно спокойно разворачивается в сторону кабинета. Лисса цепляется за руку перепуганно. Боится за Федора, думает Андрей. Жалеет его. – Что ты с тем парнем сделал? Никакого ответа. Руку вырывает и идёт в кабинет совершенно спокойно. Полицию вызывать не спешит. С Андреем они лучшими подружками были. Раньше. Дверь кабинета негромко хлопает. На столе остатки обеда из китайского ресторана, острый соус в продолговатой бутылке, ноутбук, на котором, наверное, открыт какой-нибудь фильм. Бумаги на столе - где-то анализы девочек, где-то соглашения составленные по всем канонам юристов. Андрей такое видел. Но с ним никто не подписывал. Кабинет не менялся несколько лет: темно-зеленые стены мерзким узором, безвкусные, по мнению Андрея, картины. Вся мебель недорогая, выглядит как антиквариат какой-нибудь. Раритеты безвкусицы. Не потому что Федор не имел вкуса, а потому что он не хотел совершенно ничего менять в квартире после прошлых владельцев. Проходится дальше, садится на кожаный стул. Потёртый, где подраный. В ожидании - Андрей проходится по ящикам столу. Один заперт, один заклинил, в одном мусор, в другом канцелярия, в третьем внутри какой-то шмотки хранился пистолет. Красивенький. В них Андрей точно не разбирался. Взял аккуратно в руку. Лежит как родной. Будто просто продолжение руки. Прежде чем дождаться хлопка входной двери Андрей успевает даже проклацать папки на столе. Девочки скидывали ему голые фотки, когда только приходили. Но он их явно не удалял: некоторых из папки Андрей видел впервые. И видел подругу, которая ушла. Дверь кабинета с тихим скрипом открылась: надо же, никогда этого звука не замечал. – Ты охуел? – возмущённо выкрикнул, хлопнув за спиной дверью. Андрей отодрал взгляд от ноутбука. Пыл Федора поутих при щелчке предохранителя. Андрея каждый раз раззадоривали их потерянные мордашки, когда они видят именно его. – Слушай, я не ждал тебя. – Я знаю. – спокойно отвечает. После последней фотки перекидывает папку в корзину и закрывает ноутбук. – А ты... А тебя... – пытается начать дипломатично. Федор знал, что отвезёт и оставит. – Ты сбежал, да? От них? – А зачем бы мне сбегать, родной? – отталкивается на кресле. Не отворачивается, хотя появляется острая необходимость покрутиться на стуле. – Стань на колени, пожалуйста. – Чё блять? Андрей просит снова. Менее вежливо. А после выстрела куда-то в стену - Федор всё-таки падает на колени и поднимает руки вверх. – Федь, а, Федь? – смотрит, как тот, кто мог поставить на колени любого, сейчас сам стоит так. – Назови меня папочкой? – обращается ласково, сжалившись будто. Поднимается с кресла и подходит ближе. – Нахуй. – Я сказал назови. – ласка приобретает грубые оттенки. Ведёт носком кеда по скуле аккуратно. Пистолет удобно лежит в руке. – Назови блять! – выкрикнул истерично. Взгляд Федор поднял злой. Андрей замахнулся, ногой ударяя так, что бывший сутенёр пролетелся по полу. – Из-за принципов сдохнешь? – Папочка. – живо говорит, глядя на пистолет. – Давай, с чувствами, Федь. Я тебе не верю. – крепче сжимает оружие. – С чувствами хочу. Представь, будто ты сейчас назовешь меня папочкой, а потом тебя двое в жопу выебут. Помочь тебе прочувствовать? – рука дрогнула. Федор отполз дальше к стене. – Давай, зови меня! Пистолетом провел по подбородку, держа указательный палец на спусковом крючке. Федор не рисковал. Звал папочкой, громко и четко. Точно слышали за пределами кабинета. – Хватит. – брезгливо бросил. Федор замолк. – А теперь представь, что тебя двое ебут. Два наркомана тебя держат и ебут. Ори. Дуло пистолета оказывается во рту. Андрей видит, как напрягается все тело Федора. Как выступает холодный пот, как он колеблется. А потом орет, скорее пищит. Мерзко. Почти сразу просит замолчать, убирает оружие. Федор вытирает рот, смотрит снизу вверх, когда Андрей поднимается. Он не знает никаких условий договоренности, но он злой. Он обиженный. – Ты по краю статьи сейчас ходишь, Андрей. Давай ты сейчас успокоишься, положишь пистолет и мы вместе со всем разберемся. – тянет улыбку. Андрей в ответ тянет такую же. Хуже, наверное. Зеркалить выражения лица не умел, но и не хотел. – А я уже разобрался, не волнуйся так. Без тебя. Ты же не захотел мне помочь. – слова выплёвывает в лицо. – Встань. – Федор немногим выше. Не амбал, скорее угрожал оружием. Андрей пистолет держит крепко, грозится выстрелить. Он может. Федор уверен, что он может. – А теперь грудью на стол, руки за спину. – Нахуя? – аккуратно спрашивает. Потом, ойкнув, исправляется дабы не звучит так грубо: – Зачем? – Сказали - делай. – не сводит с Федора взгляда. Тоже напряжён до предела, каждой мышцей. Готов в любую секунду отбить нападение и прикончить бывшего сутенёра. Упирает пистолет в затылок, аккуратно вытягивает ремень из брюк Федора и им же связывает руки. Корячится одной рукой долго. Федор послушно не дёргается. Думает, отыграется потом. Вывернет лично наружу каждый орган Андрея. Андрей знает, что живым Федор не уйдет. Аккуратно стаскивает брюки. – Не побрезгуешь? – бросает взгляд через плечо. Смотрит, пока Андрей не влепляет тяжёлым пистолетом по виску. – Неа. А ты? Как ощущения? – со стола забирает тот же соус. – Расскажешь? – Ты дурак? – улыбаясь, почти смеясь говорит. Больше не оборачивается. Андрей отрывает крышку. – Ты и себе все сожжешь и мне. – А как себе? – стягивает с задницы трусы. От предвкушения какого-то шоу прикусывает губу. Ждёт, пока шестерёнки в голове крутятся. Ведёт банкой по заднице. Андрей уверен, что он дурак. Что поступил глупо, придя к Федору. Но вредить себе больше не хочет. Толстая пластмассовая бутылочка с огромным трудом входит в узкую дырку. Федор дёргается, задерживает дыхание, но не льстит ни единым звуком. Руки сжимает в кулаки. Прикусывает язык, чтобы не обматерить Андрея. Андрей загоняет соус поглубже. Скучное занятие, однако. Но Федору видимо нравится. Паникует. Пихает Андрея, выскальзывает из рук. Выстрел приходится мимо, куда-то в стол. Положение унизительное, в таком выскакивать не хочется. Андрей бездумно не палит: за считанные секунды, пока становится ровно, боясь потерять равновесие, Федор успевает вытянуть из себя жгущую царапающей пластмассой бутылку. Ремень с рук легко спадает. Не затянул нормально - пусть расплачивается. Броситься на Андрея не составляет труда. Повалить его на пол, ударить затылком о плитку. – Отдай, сука, пистолет, пока ты ещё, блять, – бьёт пощечину, дезориентируя ещё больше, цепляется за руки, пытается заломать или выломать из них пистолет. – Имеешь шанс выйти целым! Андрей не отвечает. Запуганно глазеет, вцепившись в пистолет мертвой хваткой. Федор орет что-то, мол, мразь, отпусти, подумай о детях, матери или кто там у тебя. Замахивается в очередной раз. Гремит выстрел. Куда-то в живот. Федор бьёт не сильно. Хрипит с осознанием, что ему даже если скорую вызвать - не поможет. Подсказывает жизненный опыт. Андрей выскальзывает из-под будущего трупа, с которым даже не успел развлечься. Смотрит, как рубашка пропитывается кровью. Как пытается вдохнуть. Руки больше не дрожат, когда на глазах человек умирает. Больше не жалко. Делает шаг назад, пятится к двери. Взгляд у Федора стекленеет. Больно ему, наверное. Андрей стискивает зубы. Больно значит больно. Око за око, зуб за зуб. Он явно не жалел Андрея. Судя по всему, собирался бросить, оставить на съедение шакалам. А они могли его хоть убить, хоть навсегда у себя оставить, но, видимо, не отпускать. Этого уже не узнает. Да и вряд-ли хочет. Смысла от этого мало. Пистолет вертит в руке. Оставлять на месте преступления не хочет. Спрятать не сможет, наверное... Всё-таки, спустя некоторое время размышлений, засовывает за край джинсов и прикрывает футболкой. Вроде не видно. Сверху ещё кофту и нормально. Выскакивает из кабинета. Лисса не преграждает путь. Понимает, что зайдя - не увидит ничего хорошего. Не обрадуется. – Андрей, – хочет обратиться. Не лезет, не напирает. – Выломай ящик его стола, ладно? – взглядом быстро окидывает весь коридор. На этом диалог заканчивается. Лисса угукает и провожает взглядом.

***

Пистолет под футболкой придавливался краем джинс, больно давил куда-то в живот. Ноги ватные, голова пустая. Консьерж взглядом провожал весьма скептичным. Андрей совершенно спокойно подмечает, что раньше был другой. Уволился? Нагрешил? Что не так сделал в этой жизни? Домофон при выходе противно пищит. Будто ветром выдувает из головы остатки урагана. А потом в лицо теплый ветер дует. Андрей улыбается немного спокойнее. Даже забывается, что кожу холодил металл оружия. Безысходность тормозит шаг, мол, да куда ты идёшь, какой от этого смысл? Сами собой ноги домой несут. Идти далеко, успеет надышаться. Хотя перед смертью не надышишься. Андрей абсолютно уверен, что Лисса вызовет ментов. Как бы она не дружила с Андреем, не считала лучшей подружкой, Федора, который вытащил ее из одного дерьма и загнал в другое - она любила больше и пока что верила. Шарит по карманам. Последняя в пачке перевёрнута - на этот раз загадать нечего. Замечает, что сейчас руки трясутся хуже, чем у стариков в преддверии смерти. Зажигалки нет в пачке, нет в кармане. Наверное, осталась в кабинете на полу. Шипит себе под нос "мудак" и осторожно просит у прохожего огонек. – Нормально все? – настороженно спрашивает мужик, видя, что руки Андрей не контролирует почти. Угукает, кивает, благодарит спокойно. Спокойно держит губами. Лучше так. Лучше так, чем выронить из пальцев последнюю. Где-то час кругами ходил, того не осознавая. На горизонте был родной дом, где-то там квартира его - мрачная и холодная. А раньше наоборот казалось. Странно. Картинка перед глазами рушится в тот момент, когда прям под ухом, кажется, воют сирены. Тормозят две машины, люди выскакивают, чего-то требуют. Руки сами тянутся под футболку. Требуют положить оружие, кажется. Андрей выплёвывает сигарету. Под ногами фильтр догорает. Не ждёт ничего, боится может. Хочется сыграть финальный аккорд, но так не хочется завершать эту песню. Устремили взоры четко на Андрея - цепляются и не отпустят. Хоть беги, хоть стой, хоть падай. Пока не трогают - Андрей выхватывает пистолет. Не ставил на предохранитель, видимо - моментом стреляет в мутную фигуру перед глазами. Дважды. Один раз мимо, максимум по касательной. А второй раз хоть и не целился особо, но попал наиболее ближнему и широкому полицейскому куда-то в грудь. Время будто тормозит. Несколько секунд на размышление дядям в форме - Андрей бросает оружие. Вместе с несколькими выстрелами с разных сторон о землю гремит пистолет. Последний аккорд доигрывает последним вздохом и тупой улыбкой.

Око за око.