Fluttering Like a Bird

Джеймс стоял посреди пляжа. Это место совсем не походило на яркое праздничное Приморье с его рынками и полосатыми зонтиками, прикрывающими загорающих. Не походило оно и на городскую гавань, полную буйных аэронавтов, вышедших в увольнительную или ожидающих назначения, с её воздухом, пропахшим солью, машинным маслом и выпивкой. Во-первых, кроме Джеймса и Фрэнсиса, здесь никого не было. Во-вторых, не было никаких построек, кроме маленького коттеджа, в котором, похоже, давно никто не жил. И, наконец, здесь было холодно. Вода, отражающая тоскливо-серое небо, сама была лишь немного зеленее, а воздух не столько предвещал вот-вот собирающийся начаться ливень, сколько намекал на то, что дождь является естественным состоянием этих земель, и прямо сейчас выдался краткий миг сухости между штормами. Пляж был главным образом песчаный, но тут и там виднелись вкрапления скал. Кое-где лежали скопления водорослей, выброшенных на берег прибоем, и несколько живописных коряг. Дальше за коттеджем пробивалась поросль непокорной пляжной травы. А к воде вёл небольшой причал, как раз подходящий по размеру для привязанной к нему шлюпки. Джеймс смог разобрать слово «Фьюри», написанное на борту. — Это Пустоши? — спросил Джеймс. — Это твой дом? Ветер трепал его перья, и он подошёл ближе к Фрэнсису в поисках тепла. — Нет, нет, — покачал головой Фрэнсис, — там я давно не был. И они никогда не были… — его губы скривились. — Может я и родился в Пустошах, но это не то место, которое можно назвать домом. Чтобы место стало домом, оно, в первую очередь, должно быть безопасным. Я думаю, что нашёл это здесь. — А здесь — это?.. — немного подтолкнул волшебника Джеймс. — Здесь мы с Россом тренировались под руководством волшебника Парри. Он оставил его нам двоим, хотя, смею предположить, в последнее время мы не часто здесь появляемся. Джеймс широко раскрыл глаза. Он понятия не имел, что Фрэнсис был близок с волшебником Россом Младшим и обучался у уважаемого волшебника Парри. — Почему ты меня сюда привёл? — спросил он. — Думаю, это самое подходящее место, чтобы поговорить, — пожал плечами Фрэнсис, — чтобы всё объяснить. — Потому что здесь ты чувствуешь себя в безопасности, — предположил Джеймс. — Может быть, — Фрэнсис залился краской из-за признания, — но, Джеймс… Подожди немного, — он остановился сам и схватил за руки Джеймса. — Прежде чем я всё объясню, я должен сказать, что знаю, что ты проклят. Я знаю. Джеймс с громким щелчком закрыл рот. — И знаю, что ты не можешь об этом говорить, — продолжил Фрэнсис. — Когда ты только появился, я… Был не в том состоянии, чтобы снимать проклятия, так что вообще отказался это обсуждать. Если я мог игнорировать проблему, значит мне не нужно было признавать, что я ничем не могу помочь. Что хуже всего, я оправдывался рассуждениями о том, что, раз тебя прокляли, значит, ты сделал что-то, чтобы это заслужить. Это было жестоко и несправедливо, и, пожалуйста, поверь, я сожалею об этом. Джеймс решил, что его взгляд сообщил всё, что должен был, если выражение лица Фрэнсиса хоть что-нибудь значило. Он был настолько зол, что нашёл бы правильные слова, способные сорваться с его губ, даже если бы ему пришлось когтями выцарапывать их из собственной глотки. — Я так долго был несчастен! — прокричал Джеймс. — Я ждал, когда это закончится! — его голос сорвался на вой, эхом разносившийся по берегу и солоноватым волнам. — Я был несчастным и чудовищным, и злым, и… И ты просто позволил мне это! — Да… — Фрэнсис, кажется, уходил в себя, его глаза расширились от боли и разочарования. — Да, я полагаю, так и было. Я… Мне жаль, Джеймс. Правда жаль. Но я не могу исправить прошлое, в моих силах исправить только наше будущее. Джеймс не мог смотреть на этого человека с его искренними глазами, заботливыми словами и успокаивающими руками. Он оттолкнул волшебника Крозье и пошёл вдоль воды, позволяя холодному приливу лизать свои ступни. Со своего первого дня на «Терроре» Джеймс знал, что Фрэнсис не особенно стремился ему помочь. Это было очевидно. Но узнать, что дело было не в апатии, а в умышленном насмехательстве с самого начала? И даже после, даже во время выздоровления, даже когда они вместе ходили рыбачить, даже на пруду, Фрэнсис не счёл нужным сказать правду. Конечно, у Джеймса тоже были вещи, о которых он не рассказывал Фрэнсису. Фрэнсис не знал, что Джеймс был тем самым аэронавтом, который чуть не сдал его Империи, Фрэнсис вообще не знал, что Джеймс имел отношение к его злейшему врагу. Но Джеймс и не мог рассказать об этом Фрэнсису, даже если бы захотел. Чего он, конечно, не хотел, но всё же. — Поговори со мной, — Фрэнсис внезапно оказался рядом, но Джеймс не отвернулся от бушующих серых вод. — Я хочу услышать всё, что ты можешь сказать. — Нет, не хочешь, — возразил Джеймс. — Хочу, — терпеливо ответил Фрэнсис, — Джеймс, я всегда хочу это услышать. — Почему сейчас? — Ну, в последнее время ты был мной очень недоволен, трудно было это не заметить. Я никогда прежде не видел такого хмурого взгляда, разве только в собственном отражении. — Я имею в виду, — Джеймс покачал головой, — мы неделями гуляли в лесу, а ты не… — Я боялся, — пожал плечами Фрэнсис, — боялся будущего, боялся того, что всё это значит. Сейчас у меня недостаточно сил, чтобы тебе помочь, это правда. Я… Я пытался немного. Пробовал воду, так сказать. Твоё проклятие… Оно не похоже ни на что из того, с чем мне прежде приходилось иметь дело. Но это не оправдание. Я всё равно должен был что-то делать. Было время, когда я бросал все силы на решение проблем подобных твоей, — Фрэнсис посмотрел ему прямо в глаза. — Ты помог мне снова найти этого человека. Джеймс хотел рассказать Фрэнсису так много. Столько слов сорвалось бы с его губ, если бы не проклятье — объяснение, история, прошлое, поиски, желание… Снова подул ветер и на клюв Джеймса упала капля. Он поднял опасливый взгляд, и как раз в этот момент с неба хлынул дождь, а Фрэнсис схватил его за руку и потянул к коттеджу. В этот раз он не касался ладони Джеймса. Они успели попасть внутрь прежде, чем началось самое худшее, а Фрэнсис смог с помощью магии разжечь огонь в маленьком очаге. Джеймс отряхнул у двери свои перья, прежде чем сесть к потрескивающему огню. — Не то, что Блэнки, а? — спросил Фрэнсис. — Нет, — грустно улыбнулся Джеймс, — с ним никакой другой огонь не сравнится. Дождь, кажется, смыл его безмерный гнев. Фрэнсис пытался… И этого оказалось недостаточно? Чего тогда будет достаточно, чтобы починить Джеймса? Он поскрёб нитки на старом кресле, в котором сидел. — Это всё, что ты хотел сказать? Или следующее признание заставит меня снова выбежать под дождь? Фрэнсис, сидевший на корточках перед огнём, встал и трижды прошёлся взад и вперёд по маленькой гостиной, прежде чем опуститься в кресло напротив Джеймса. — Надеюсь, нет, — ответил он. — Блэнки сказал, что я… Что ты знаешь, что у меня нет сердца. Волосы на затылке Джеймса встали дыбом. — Это правда. — Ты ни разу об этом не упоминал. По правде сказать, Джеймс не слишком хотел поднимать эту тему. Если бы Фрэнсис был достаточно в сознании, чтобы запомнить тот разговор, он смог бы вспомнить и как Джеймс содрогнулся от известия, и паузу, потребовавшуюся ему, чтобы прийти в себя. В последний раз, когда Джеймс проявил колебания перед волшебником Крозье, он был нокаутирован за свои старания. Не говоря уже о том, что ситуация была просто смущающая. Это было полуневнятное признание человека, не осознающего, что его окружает. Если бы Фрэнсис хотел, чтобы Джеймс знал, он рассказал бы, находясь в здравом уме. — В то время это не казалось насущной проблемой, — наконец ответил Джеймс. — Ты был нездоров, мы застряли в незнакомом лесу… Уверяю, твоя бессердечность беспокоила меня меньше всего. — Хорошо… И снова в комнате воцарилось потрескивание огня. — Это ты хотел мне сказать? Что знаешь, что я знаю? — спросил Джеймс, начиная чувствовать смущение от всего происходящего. Этот разговор мог произойти там, где он чувствовал себя в безопасности, у ручья. — Нет, во имя Духов… Успокойся, Джеймс, — вздохнул Фрэнсис. — Я хотел рассказать, как его потерял. Джеймс тут же оживился, но заставил себя успокоиться, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным рассказом о горе другого человека. — Ты… — если он продолжит трепать кресло когтями, то разорвёт его, — кому-то его отдал? — его собственное сердце ушло в пятки от этого вопроса, и он не смог посмотреть Фрэнсису в глаза. — Чему-то, — поправил Фрэнсис, — но позволь мне начать с самого начала. *** Жил-был мальчик по имени Фрэнсис Крозье, который родился в Пустошах. Это была первая его ошибка. Будь у него побольше здравого смысла, он бы родился в каком-нибудь другом месте. Пустоши не место для маленького мальчика, хоть Фрэнсис и не был единственным маленьким мальчиком, который там жил, дрожал и плакал. Но у него было кое-что, чего не было у других — у него была магия. Он научился магии у своей бабушки, сидя под корявыми, почерневшими деревьями и прогуливаясь по изломанным вершинам холмов. Она была всего лишь ведьмой, но проводила своё время, стараясь помогать негодяям с Пустошей, забытым и заброшенным Империей, которую те называли своим домом. Не добрыми делами она делилась со своим внуком. Тем не менее, Фрэнсис Крозье учился у неё, учился самостоятельно, и вскоре уже умел черпать магию, как другие черпают воду из колодца, и тогда он решил, что хочет покинуть Пустоши. Он отправится прочь от этого ужасного места, в истинные земли Империи, и станет настоящим волшебником, всеми любимым и уважаемым. Это была вторая ошибка мальчика. Он просто слишком многого хотел, и он заплатит за это позже. Он продемонстрировал свой талант волшебнику Парри, и его унесло к морю, вместе с Джеймсом Россом, другим молодым волшебником, находившимся в обучении. Это были самые счастливые годы в жизни Фрэнсиса. По утрам они ходили под парусом по солёным серым волнам, днём упражнялись в магии, а ночью рассказывали истории у огня. Он становился выше, сильнее, могущественнее в этом лиминальном месте на берегу океана, и однажды мальчика по имени Фрэнсис Крозье не стало. Свет увидел мужчину по имени Фрэнсис Крозье. Именно на этом месте, думал Фрэнсис Крозье, на гордом служении Империи, его история и закончится. Но волшебнику Крозье пришлось осознать, что жизнь редко бывает такой простой или счастливой. Хоть он и был гражданином Империи, сослуживцы слышали в его голосе только Пустоши. Хоть он и был могущественным волшебником, совершившим много магических подвигов, сослуживцы видели только его неудачи. Хоть он и был хорошим человеком с добрым сердцем, сослуживцы видели в его доброте только слабость. Волшебник Крозье ничего не мог сделать, чтобы изменить место своего рождения. Пустоши всегда будут его частью — бабушка предупреждала его об этом, в день, когда он ушёл. Но он мог пожертвовать своей добротой ради могущества. Ему нужно было только найти правильного духа, чтобы это сделать. И почему бы не выбрать самого могущественного духа из всех? Почему бы не отдать своё сердце духу Истинного Севера? Так он и сделал. И это было его третьей ошибкой. *** — Тогда ты покинул Империю? — спросил Джеймс. — Нет, — усмехнулся Фрэнсис, — понадобилось ещё несколько лет, чтобы мои несчастья открыли мне глаза. Хотя я не уверен, что это всё-таки произошло. Ещё вопросы? Обычно у тебя находится парочка, — сказал он с нежной улыбкой. — Существует дух Истинного Севера? — Джеймс был заинтригован. Блэнки об этом не упоминал. — Думаю, лучше сказать, что существует дух, охраняющий Истинный Север — подобные вещи не должны оставаться без присмотра, — уточнил Фрэнсис, — но, по сути, это одно и то же. — Значит мы собираемся вернуть твоё сердце, — торжествующе каркнул Джеймс. — Так я и знал. — Вроде того, — ласковая улыбка Фрэнсиса сменилась печальной задумчивостью. — Я точно собирался попытаться. Но… — он немного помедлил, — мы больше не ищем Истинный Север. — Что? Почему? Почему Фрэнсис больше не желает возвращать своё сердце? Разве он не хочет снова почувствовать себя целым? Разве не хочет снова любить? Что бы ни говорил Блэнки, Джеймс не мог отделаться от мысли, что одно с другим как-то связано. — Ну, для начала, я не смог найти это проклятое место снова, — слабо усмехнулся Фрэнсис. — А во-вторых… Это уже просто не так важно. Если мне суждено снова его увидеть, я увижу. Я должен довольствоваться этим. — Но как же твой компас? — спросил Джеймс, всё ещё сбитый с толку от того, что вещь, так долго двигавшая волшебником, теперь, очевидно, потеряла всякое значение. — Он не укажет путь? Он не потерялся во время крушения… Я видел, как ты на него смотришь. — Это… — Фрэнсис откашлялся. — Компас больше не работает. Джеймс не мог уложить услышанное в своей голове. История сердца Фрэнсиса, трагичная безусловно, показалась ему далеко не такой странной, как это смещение фокуса. Разве Фрэнсис не хотел… — Джеймс, — встревожился Фрэнсис, — мне не нужно сердце, чтобы снять твоё проклятье, — он, похоже, неправильно понял причину нынешнего беспокойства Джеймса. — Обещаю, даже если с духом на горе всё пройдёт не так, я найду способ его разрушить. Я… Я освобожу тебя. И ты сможешь, наконец, покинуть «Террор» и вернуться туда, где тебе место. Он схватил ладонь Джеймса и сжал её в своих, превращая данное обещание в торжественную клятву. Свет камина мерцал на красивом, хорошо знакомом лице Фрэнсиса, красные и оранжевые отблески танцевали в голубых глазах. Веснушки, которые, как Фрэнсис сказал во время одного из купаний, «никогда не сотрутся с моих плеч», расползлись по переносице, после недель, проведённых под солнцем. Его рыжие волосы отросли за время выздоровления и начали завиваться над воротником. Джеймс слышал, как он обсуждал с Джопсоном стрижку и бритьё, что было бы ужасно, потому что Джеймсу нравилось… Ах, подумал Джеймс, вот в чём проблема. Джеймс хотел, чтобы волшебник Крозье вернул своё сердце, потому что Джеймс хотел это сердце получить. Он бы отдал своё взамен, если бы Фрэнсис захотел. Но Фрэнсис, похоже не хотел — ни сердце Джеймса, ни своё собственное, ни обмен, ничего — потому что он говорил Джеймсу, что место Джеймса где-то ещё. Вдали от него и его дома на «Терроре», и той маленькой жизни, которую они строили вместе. Вот зачем было приводить его на пляж — чтобы отпустить. Где-то, где Фрэнсис чувствовал себя достаточно в безопасности, чтобы поговорить. И это было. Джеймс чувствовал. Это было только. Как насчёт. Это было не так уж плохо, на самом деле. В конце концов, Фрэнсис был прав, верно? Это всегда было временное решение; Джеймс всегда был просто чужаком, которого пустили погреться, его положение в замке определялось его полезностью. Какая польза будет от инженера, если протрезвевший Фрэнсис сможет управляться с «Террором» самостоятельно? Джеймс был точно таким же, как крылья, которые он добавил — красивым и захватывающим, но не необходимым и не важным; излишним, в самом деле. И теперь пришла пора уходить. — Спасибо, — смог выдавить он. Они остались в коттедже до обеда — в задней комнате хранился запас чайных листьев, а Джеймс нашёл несколько одеял, лишь слегка подёрнутых плесенью, которую ему удалось вытряхнуть, чтобы свернуться под ними. Он представлял другую жизнь — он и Фрэнсис, вместе отсиживающиеся на «Терроре», одеяла на ногах и Блэнки в очаге, дождь, барабанящий по металлу. Может, Фрэнсис стал бы читать своим голосом, подаренным Пустошами, а Джеймс бы положил голову ему на колени, и, с любовью и восхищением, слушал этот голос, такой спокойный и терпеливый. Это был славный образ, но такой же нереальный, как сон Джеймса про то, что лежит за чёрной отметкой на колесе. Когда дождь прекратился, и они отправились обратно, Джеймс всё ещё думал об истории, рассказанной волшебником. — Фрэнсис, — сказал он уже на подходе к двери, — знаешь, я думаю, что ты неправ. — Ага, — рассмеялся Фрэнсис. — Я знаю, что у тебя есть такая склонность. И в чём я не прав на этот раз? — Я не думаю, что ты хотел слишком многого. Я думаю, ты просто хотел не тех вещей. Джеймс знал это, потому что продолжал совершать ту же ошибку. Он чувствовал, как Фрэнсис пялится на него, словно что-то физически касалось его затылка. *** Возвращение в город было… Странным. Значительную роль здесь, конечно, играла маскировка, от которой Джеймс отвык за время, проведённое не таясь, с перьями, открытыми солнцу. Но, что важнее, компания Джеймса больше месяца состояла всего из четырёх человек, а теперь люди вдруг окружили его со всех сторон. Но Фрэнсис нервничал ещё больше в своей угрюмой Фрэнсисовой манере. В последний раз, когда он был в городе, он чуть ненароком не утопил в болоте нескольких человек. — Мы сюда ненадолго, — хрипло сказал он, — продадим Диггл всё, что сможем, и вернёмся в лагерь. Но нужда города в волшебнике, очевидно, перевесила неоднозначное к нему отношение, потому что горожане тут же завалили Фрэнсиса и Джопсона просьбами о магической помощи и заказами на волшебные предметы. Джеймс смог разглядеть улыбку, которую волшебник пытался спрятать, даже несмотря на его маскировку. — Скоро я снова ненадолго уеду, — говорил Фрэнсис Джону и Генри, после того как провёл серию исцелений среди детей, заживив даже крошечные синяки и порезы, полученные во время игры, — но Том сможет меня заменить. Он о вас позаботится. Просто суньте записку под дверь, если случится что-нибудь плохое, и он появится, как только сможет. Джеймс посмотрел на белокурого и лохматого, замаскированного, Джопсона, глаза которого расширились от удивления. Значит, для него это новость. — Учитель Родон, — спросил Джопсон, когда они уже шагали в «ИДИ НАПРОЛОМ», — разве я не пойду с вами в горы? — Нет, Том, — ответил Фрэнсис, — я знаю, что ты хочешь встретиться с горным духом, но кто-то должен присматривать за жителями этих городов. Нас не было слишком долго… Они зависят от нас. Ты будешь с Блэнки. За чёрной отметкой вы найдёте коттедж, в котором сможете остановиться, так что вам не придётся ночевать в лесу. Вы будете в безопасности. Сначала Джопсон был разочарован, но Джеймс уловил момент, когда до того наконец дошло. — Значит… Я смогу использовать дверь и посещать города по собственному усмотрению? — Не понимаю, почему нет — это твоя обязанность как моего ученика. По лицу молодого человека медленно расплылась улыбка, и Джеймс тихо шепнул Фрэнсису, что, может быть, следует предоставить Джопсону возможность самому разобраться со следующим визитом в Приморье. Фрэнсис озадачился, но согласился. Ещё несколько дней ушло на сбор припасов и приготовления к походу. Фрэнсис и Джопсон, работая сообща, смогли открыть новую дверь в горы. Не к подножию, как ожидал Фрэнсис, а достаточно высоко, чтобы сократить путь на несколько дней. — Это, должно быть, водяные духи, — потрясённо сказал Фрэнсис. В последний день Джеймс не преминул сходить к ручью, чтобы попрощаться со своими друзьями и поблагодарить за всё, что те для них сделали. — Вы сделали его сильнее, — сказал он, — вы вернули ему здоровье. Не знаю, как я смогу вас за это отблагодарить. Но духи просто махали ему из воды и немного брызгались, как они делали это всегда. Он оставил им маленький рисунок пруда — нарисовать что-то, кроме чертежа крыльев было настоящим облегчением — и с удовольствием пронаблюдал, как они утянули бумагу в ручей и высосали чернила прямо из листа. Джеймс думал, что этой ночью у него будут проблемы со сном, но последние несколько недель так его измотали, что он погрузился в глубокий сон без сновидений, едва его голова коснулась подушки. В последнее время это был его любимый вид сна, потому что кошмары не отступали. Он всегда знал, что выберет между страхом и забвением. Проснувшись на рассвете следующего дня, Джеймс едва не подпрыгнул от неожиданности, осознав, что Фрэнсис сидит на его кровати и наблюдает за ним. Волшебнику хватило совести покраснеть из-за его реакции. — Прости, я не намеревался… Я всего лишь хотел побыть наедине. — Поэтому ты… Смотрел, как я сплю? — спросил Джеймс, изображая беззаботность, потому что иначе его сердце могло выскочить из груди. — Ну, проснувшись, ты всегда первым делом идёшь и садишься к Блэнки, — проворчал Фрэнсис, — а мы скоро уходим, и я не знал как иначе… — заметив поддразнивающую улыбку Джеймса, он замолчал и закатил глаза, хотя теперь в этом жесте было намного больше ласки. — Так или иначе, — сказал он, в очередной раз доказав, что у него очень плохо получается скрывать улыбку, — я… Я хотел тебе кое-что отдать. В руках Фрэнсис держал маленький деревянный куб, украшенный искусной резьбой и золотыми инкрустациями, которым Джеймс потом уделит больше внимания. А пока он окончательно сел и сбросил одеяло. Он практически перепрыгнул туда, где сидел Фрэнсис, и забрал куб из его рук. Он был таким сверкающим. — Спасибо, — сказал Джеймс, — так красиво. Он понятия не имел для чего предназначается этот симпатичный куб, какое-нибудь магическое устройство без сомнения, но выглядел он очень мило, и, самое главное, был подарком Фрэнсиса, а значит, Джеймс будет дорожить им вечно. — Подарок внутри коробки, — уточнил Фрэнсис, лицо которого теперь приобрело очень красный оттенок. — Ах, — Джеймс кивнул, покраснев не меньше. — Да, конечно. Но… Но коробка тоже очень красивая. Он поднял крышку, пропустить шов под которой было невероятно глупо, и чуть не выронил коробку, увидев содержимое. Это были наручные часы. — Я видел, как ты смотрел на такие в магазине Диггл, — сказал Фрэнсис, словно объясняя Джеймсу, почему решил надеть плащ перед выходом из дому в дождливую погоду. Это были не те часы, которыми он восхищался в магазине, но, определённо, тоже вышедшие из мастерской талантливого Тома Хартнелла. Золотой корпус украшали выгравированные по бокам завитки, а кожаный, мягкий как масло, ремешок, был окрашен или, возможно, зачарован в глубокий синий цвет. Джеймс неожиданно сообразил, что цвет, вероятно, выбирали так, чтобы он подошёл к его перьям — не тот же оттенок, но дополняющий. Сам циферблат представлял изрядный интерес и Джеймс быстро понял, что он, должно быть, зачарован. На нём было время, да, но также и солнце, и луна, и звёзды, и сам он был цвета предрассветного неба над ними, но быстро бледнел до оттенка яркого, цвета яйца малиновки, утра. — Фрэнсис… — выдавил Джеймс, неспособный произнести ни слова благодарности, потому что его горло сжалось от слёз. — Если постучать по циферблату, он обернётся компасом, — добавил Фрэнсис и тут же продемонстрировал. — Об этом меня заставил задуматься наш разговор в коттедже. Не хочу, чтобы ты потерялся в горах. Ещё, я помню, как ты говорил, что хочешь компас, когда я был нездоров. Или, по крайней мере, мне кажется, что я помню. Силы, неужели Фрэнсис был в сознании всё время? Если бы Джеймс знал, он не сказал бы и половины из того, что сорвалось с его губ. — Я не могу… — Джеймс покачал головой. — «Красивые» или «спасибо» — недостаточно сильные слова. Я вообще не уверен, что у меня есть достаточно сильное слово. — В конце концов ты его найдёшь, — сказал Фрэнсис. — Я уверен. Джеймс потянулся, чтобы забрать часы из коробки, но пальцы Фрэнсиса опередили его. — Вот так, — прошептал Фрэнсис, — позволь мне. Одной рукой он достал часы, а другой взял запястье Джеймса. Его большой палец прошёлся по перьям — неосознанный жест, без сомнения. Ещё немного той природной доброты, которую волшебник так долго пытался убить, сначала променяв своё сердце, а потом начав пить. А может естественная реакция человека, взявшего в руки птицу. Осторожно надев часы на запястье Джеймса, Фрэнсис застегнул их снизу. Золото сияло в прекрасном контрасте с чёрными перьями. Это был яркий, тёплый цвет — солнце, взятое в плен ночным небом перьев Джеймса. — Теперь я не потеряю счёт времени, — сказал Джеймс, как идиот, который, похоже, не знает, как работают часы, не говоря уже о том, как работают слова. Неужели он действительно совсем растерял себя из-за проклятия? — Или… Или мой путь, моё направление. — Если в будущем тебе понадобится что-то найти, — согласился Фрэнсис, — ты это найдёшь. Они смотрели друг на друга, и лагерь просыпался вокруг них, и они смотрели друг на друга, и Фрэнсис держал Джеймса за запястье, чувствуя его пульс, и они смотрели друг на друга, и нарисованный Гудсир пожелал всем доброго утра, и они смотрели друг на друга, и Блэнки сказал: — Время пришло, а, Фрэнк? И они больше не смотрели друг на друга, потому что Фрэнсис отпустил запястье Джеймса и отвернулся. Именно тогда Джеймс понял, что часы на самом деле были очень продуманным прощальным подарком. *** Они ушли без особой суеты и фанфар. — Нет нужды искушать судьбу, — сказал Блэнки, пожав огненными плечами, — Имеет значение только то, что мы увидимся, когда вы вернётесь. Итак, они попрощались, а потом прошли через дверь и оказались в горах, за много миль от лагеря. Джеймс обернулся и посмотрел на долину внизу, служившую им домом в течение последних нескольких недель, с её глубокими оттенками зелени, покрытыми мхом скалами и журчащим ручьём, теперь настолько далёким, что его нельзя было различить среди всего остального. Он был очень рад, что им удалось пропустить эту часть восхождения. В ходьбе присутствует неизбежная монотонность. Повторяющиеся движения ног, перенос веса и тяжёлое дыхание. С тяжёлым рюкзаком за спиной каждый шаг — обременительное, продуманное дело, особенно когда пробираешься по неверным камням. Однако, ноги Джеймса стали увереннее после их трансформации, его когтистые пальцы цеплялись за камни, и он легко перепрыгивал с одного на другой при необходимости. Что давало его разуму больше времени для размышлений на отвлечённые темы. Несколько недель назад его занимали бы мысли о Фрэнсисе. Джеймс едва мог себя контролировать, когда этот человек находился рядом. Даже сейчас движение плеч волшебника под его рюкзаком привлекало внимание Джеймса, и тот возвращался к воспоминаниям о совместном плавании в пруду, о непоколебимой твёрдости мышц Фрэнсиса под ладонями Джеймса, и влажном прикосновении волос на его груди. Но Джеймс пытался планировать будущее, а оно, кажется, не включало в себя Фрэнсиса. Поэтому, когда Джеймс чувствовал, что его мысли соскальзывают к прохладному голубому сиянию пруда, он насильно возвращал их к делу. Чем он займётся, когда проклятие будет снято и он снова сможет жить своей жизнью? Разумеется, очевидным ответом было возвращение на службу в воздушный флот. Возвращение ко всему, на что Джеймс потратил долгие годы. К похвалам и уважению, к вечно прикованным к нему взглядам. К форме, стягивающей плечи, и приключениям, от которых сводит зубы. К постоянному соприкосновению со смертью — своей и чужой. Но Джеймс чувствовал, что больше не может этого делать. Он не собирался никому льстить, утверждая, что Фрэнсис открыл ему глаза. Джеймс не мог делать вид, что действовал по наивности. Он не мог сказать, что ни разу не провёл бессонную ночь, думая о солдатах, которых убил, и о домах, в которые те никогда не вернутся. Он не мог сказать, что они с Данди ни разу не заканчивали вечер, растёкшись из-за этого лужей по полу. Нет, Джеймс не был невинен. Но если до встречи с волшебником он только приближался к осознанию, то теперь от этого осознания просто изнывал. Джеймс так много времени провёл в погоне за одной единственной нитью жизни, думая, что вдевает нитку в свою собственную иголку, но забыл, что существует целый гобелен мира. Что существуют долгие праздные утра, которые нужно пережить, прекрасные земли, которые стоит посетить, и сады, которые предстоит вырастить. Что существуют люди, которых можно встретить, не стреляя в них, и культуры, которые можно исследовать, не разрывая при этом на части. Джеймс так долго видел только то, что мог у мира отнять, а теперь наконец вспомнил, что может что-то в него привнести. Так что, Джеймс не мог вернуться на службу, и вопрос заключался в том, что ему делать вместо этого. Работа инженера была очевидным выбором. По мнению Джеймса, он превосходно справлялся с этой ролью последние несколько месяцев. Но он не испытывал к этому делу страсти, не чувствовал в нём потребности. В прочем, может и испытывал, но его страстью была работа конкретно инженером «Террора». Наверное, он мог поошиваться у Тома и Коллинз — он им нравился, они уважали его за знание ремесла. Или, может быть, мог поработать у Бридженса — дети его обожали, и он знал, что там всегда пригодится ещё одна пара рук. Он не собирался оставаться там навсегда. Только на время, до тех пор, пока не встанет на ноги. То, что в обоих случаях ему придётся время от времени видеть Фрэнсиса, было обоюдоострым мечом. Таким, которым, Джеймс чувствовал, ему придётся не один раз порезаться, прежде чем он научится его правильно держать. Или сможет выбросить. — Вам придётся замедлить шаг ради него. Джеймс поднял глаза и увидел Гудсира, утомлённого примерно настолько, насколько может утомиться чучело. Он обернулся и обнаружил, что Фрэнсис борется со скалами примерно в пятидесяти ярдах позади. — Разве волшебный ручей не исцелил его? — спросил Джеймс, уже до конца повернувшись к Фрэнсису. — Может вы этого и не осознаёте, мистер Джеймс, но двигаетесь вы довольно быстро, — ответил Гудсир. — Завораживающе, на самом деле. Но, к сожалению, обычный человек ни за что за вами не угонится. Я не уверен, что сам бы справился, имей я лёгкие или способность производить молочную кислоту. Джеймс вернулся к Фрэнсису, недавно выбритое лицо которого, раскраснелось и блестело от пота. — Я не хотел тебя бросать, — сказал Джеймс, протянув Фрэнсису руку, чтобы помочь сделать следующие несколько шагов. — Ты был очень занят, должно быть, — пропыхтел Фрэнсис. — Прямо-таки улетел прочь. О чём-то задумался? — Просто… — Джеймс пожал плечами. — Просто прикидывал, что буду делать, когда… После того, как всё… Когда всё вернётся, как было. — И? — Я дам тебе знать, когда решу, — усмехнулся Джеймс, но Фрэнсис не присоединился к его веселью. Они продолжали восхождение молча, а Джеймс старался не забывать о дистанции между собой и Фрэнсисом. Он посмотрел на часы, чтобы проверить положение солнца и решил, что им следует остановиться и разбить лагерь, потому что до захода оставалось не больше часа. В ту ночь он лежал без сна, едва не ёрзая в темноте от предвкушения, хотя и не мог сказать, чего именно. Снятия проклятия? Начала следующей главы в жизни? Просто ждал, когда Фрэнсис повернётся во сне, чтобы можно было каталогизировать каждую чёрточку его лица? Этой ночью они не стали ставить палатку, слишком уставшие, чтобы возиться с ней при тёплой погоде и наличии согревающих чар, и это оказалось весьма кстати, потому что сверхъестественное зрение Джеймса уловило в темноте движение. Он тотчас сел с пистолетом на изготовку. — Фрэнсис, — прошептал он, но тот только заворчал во сне и ещё глубже зарылся в подушку. В другой раз Джеймс нашёл бы это очаровательным, но сейчас что-то рыскало в темноте. — Фрэнсис! — прошипел он, легонько шлёпнув спящего волшебника по плечу. — Что? — Фрэнсис поднял голову и посмотрел на Джеймса мутными со сна глазами. — Что такое? — Я что-то вижу, — сказал Джеймс. — Вон там. — Ты видишь? — У большинства птиц ночное зрение развито намного лучше человеческого, — сообщил Гудсир, и Джеймс вдруг вспомнил, что этот человек никогда не спит, а значит, мог всю ночь наблюдать, как Джеймс пялится на Фрэнсиса. Великолепно. — Что вы видите, мистер Джеймс? — Я не уверен, — ответил Джеймс, — но оно большое. Очень большое. — Просто постарайтесь не двигаться, — прошептал Фрэнсис. Коснувшись рукой земли, он начал бормотать что-то слишком тихое для слуха Джеймса, хотя тот был уверен, что всё равно ни слова не смог бы разобрать. Статическое электричество магии Фрэнсиса загудело вокруг, а потом всё как будто замолкло, приглушилось. Как будто закрыли дверь в маленькую комнату, окружённую толстыми каменными стенами. — Что ты сделал? — шёпотом спросил Джеймс. — Наложил защитное заклинание, — ответил Фрэнсис, уже закутываясь в одеяло. — Что бы за животное там ни было, едва ли оно нас снова побеспокоит. — Я тоже постараюсь присматривать, — вставил Гудсир, — хотя моё зрение совсем не такое острое, как у мистера Джеймса. На самом деле, я понятия не имею, почему у меня вообще есть зрение. Но это магия, я полагаю. — Ладно, — сказал Джеймс, и, щёлкнув предохранителем на пистолете, снова положил его рядом с подушкой, в пределах досягаемости. Предосторожность не помешает. А затем немного придвинулся к уже заснувшему Фрэнсису. Просто чтобы стало ещё безопаснее. Он думал, что больше никогда не уснёт, но проснулся, уткнувшись лицом в спину Фрэнсиса, с ногами, подогнутыми так же, как у волшебника, в пародии на неряшливую кавычку. Он откатился прежде, чем Фрэнсис успел проснуться и заметить. *** Существо, чем бы оно ни было, не побеспокоило их следующей ночью, но днём ощущения были по-прежнему… Странные. Как будто за ними наблюдали. Даже следили. Но всякий раз, когда Джеймс оборачивался, чтобы посмотреть, там ничего не было. Это начинало его тяготить. Ему казалось, что его сердцебиение больше не замедляется. — Маловероятно, чтобы ночное животное продолжало преследовать добычу в течение дня, — сказал Гудсир, но Джеймсу не стало от этого легче. — Даже обитающие здесь духи скорее всего не станут нас беспокоить — духи редко показываются людям. Температура быстро падала по мере их восхождения, и, хотя рубашка Джеймса всё ещё насквозь промокала от пота во время дневных переходов, ночью он был благодарен за согревающие заклинания, которые Джопсон вшил в его одежду и спальный мешок. Однако, прохладный воздух, похоже, оказывал омолаживающий эффект на волшебника Крозье, который стал делать небольшие юмористические замечания и рассказывать случайные истории из своей молодости, после того как его отпустило беспокойное, молчаливое напряжения первого дня. — Одно время, Парри заставлял нас выращивать овощи, работая с магией жизни. Это, видишь ли, было прежде того проклятого запрета. Но на такой почве ничего подобного расти не станет. Только пляжная трава и соляные кусты. — Что за соляные кусты? — О, это такой вид кустарника. Наверное, ты их даже не заметил, когда мы там были. Когда-нибудь я покажу тебе, как они цветут — весь пляж выглядит так, словно его затянуло облаками. Джеймс старался не обращать внимания на тёплое волнение, охватившее его при мысли о совместных планах с Фрэнсисом, который смотрел только себе под ноги, пока поднимался в гору, пыхтя и посапывая. — Так или иначе, смысл был в том, чтобы заставить их расти при помощи магии, но мы нашли способ сжульничать. — Пожалуйста, о, великий волшебник Крозье, расскажите, как можно «жульничать» в магии! — Ты будешь удивлён… — серьёзно начал Фрэнсис, но потом, подняв глаза, увидел выражение лица Джеймса и коротко рассмеялся в ответ. — Ладно, ладно. Ну, мы жульничали, потому что вовсе не использовали почву. Мы стали выращивать кресс-салат на трубах. — И каким же был этот кресс-салат на вкус? Позорным? Обманчивым? Металлическим? — спросил Джеймс, толкая Фрэнсиса локтем в бок. Это был единственный контакт, который он теперь себе позволял, когда не спал. Слишком боялся узнать, к чему может привести что-то большее. Возможно, к тому, что он на коленях будет умолять, чтобы ему позволили остаться. — Нормальный был вкус, пока нас не поймали. Но с тех пор я больше не могу его есть, — ответил Фрэнсис. — Парри заставил нас… Джеймс не мог сказать, что именно встревожило его в тот момент. Не то чтобы вибрация, точнее, не одна из тех вибраций, которые он знал, будучи полностью человеком. Но в воздухе точно был гул, отдававшийся по всему его телу, поэтому, действуя на чистом животном инстинкте, Джеймс схватил Фрэнсиса за плечи и бросился с ним обратно по тропе. В спешке он споткнулся о собственные ноги, приземлился на волшебника со звучным «уф» и теперь закрывал его своим телом. — Подожди… — только и успел сказать Фрэнсис, прежде чем небо пронзил громоподобный звук, и большой валун, сорвавшийся с холма, прокатился ровно по тому месту, где они стояли. Если бы не Джеймс, их бы размазало по склону. — Ты цел? — спросил Джеймс, рассудком понимая, что с ними обоими всё в порядке, разве что синяки остались от грубого приземления. — Ты в порядке?! — спросил он второй раз, потому что Фрэнсис не ответил, его ладони скользили вверх и вниз по рукам Фрэнсиса, а глаза метались туда-сюда, выискивая любую травму, какую он мог каким-нибудь образом пропустить. Волшебник просто смотрел на него. Может, у него сотрясение. — Я в порядке, — наконец выдавил Фрэнсис и поднялся, лишь слегка подтолкнув Джеймса в грудь, напоминая, что тому тоже нужно сесть. Джеймс, наверное, придавил его, даже со своими лёгкими костями. — Просто… Спасибо. Я не почувствовал, как он скатился со склона. Джеймс встал первым и предложил Фрэнсису руку, и тот крепко её сжал и позволил поднять себя на ноги. Он упёр руки в бока и посмотрел сначала вверх, туда, откуда валун сорвался, а затем вниз, туда, где расколотый камень теперь покоился. Его лицо отражало задумчивость и беспокойство. — Будем осторожны, — сказал волшебник в конце концов. Но это была не последняя свалившаяся на них беда. Были расшатанные выступы и падающие камни, хотя и не такие большие, как первый. Были корни деревьев, о которые они спотыкались, осы, которые их жалили, и шипы, которые цеплялись и рвали их одежду. В добавок, вокруг теперь лежал снег, а ветер и холод вгрызались в плоть, превращая каждый шаг в битву. К тому же, по спине Джеймса по-прежнему плясало ощущение добычи, словно что-то наблюдает и ждёт подходящей возможности. Каждое мгновение подводило его всё ближе к грани, он чувствовал, как паника разрастается в груди, грозя разорвать его по швам. Какой у него был выбор, кроме как оставаться очень спокойным и улыбаться, словно ничего не происходит? — Эта гора хочет нашей смерти, — сказал Фрэнсис, когда они остановились на ночлег. Он исцелял их порезы и синяки, и Джеймс старался не слишком наслаждаться ощущением пальцев волшебника, потому что это был верный путь к безумию. — Или, по крайней мере, хочет, чтобы мы ушли. — Это, должно быть, крайне необщительный дух, — прокомментировал Гудсир, чью набивку уже засунули обратно под мешковину-кожу, которую заново зашили, хорошо и туго, — хотя я думаю, что это скорее застенчивость, чем активная злонамеренность. — Ну, пока мы ещё живы, — сказал Джеймс и немного поморщился, глядя на их сегодняшний ужин. Еда горела в горшке, чего никогда раньше не случалось, и он задался вопросом, нельзя ли обвинить духа и в этом. Он решил, что можно. — Ему придётся постараться, если он хочет, чтобы мы ушли. Джеймс так хорошо изображал веселье. — Да, — согласился Фрэнсис, — придётся. Они снова разбили лагерь, и Джеймс, как обычно, позаботился, чтобы между ним и волшебником осталось расстояние в полфута, но утром всё равно, как обычно, обнаружил, что прижимается к нему, и был вынужден приложить все усилия, чтобы отодвинуться прежде, чем волшебник проснётся. На следующий день Джеймс задумался, не подслушивала ли гора их разговоры и не восприняла ли их слова как вызов. Чем, поразмыслив, решил Джеймс, они и являлись, и он бы поосторожнее выбирал выражения, если бы знал чем это обернётся. — Пригнись! Джеймс едва успел убраться с дороги вовремя, чтобы не получить огромной веткой прямо по голове. Новые ветви последовали одна за другой, заставив его уклоняться и петлять, как энсин на боевой подготовке. Будь Джеймс обычным человеком, он бы, наверное, оказался недостаточно быстр, или не смог бы следить за движениями, но, при настоящих обстоятельствах, он оставался вне досягаемости быстрых ветвей, легко перекатываясь с пяток на носки, пока пот струился по его спине. — Ты в порядке? — окликнул он Фрэнсиса, который явно пытался произнести заклинание, чтобы помочь, но столкнулся с затруднениями из-за лиан, ползающих по его рту. — Нормально! — выкрикнул Фрэнсис. — Ты можешь добраться до Гудсира? Гудсира придавило камнем, но он заверил их, что может подождать так, пока всё не закончится, поскольку у него нет костей, которые можно сломать, или кровообращения, которое можно перекрыть. — Не сейчас, — ответил Джеймс, продолжая перепрыгивать корни и уклоняться от веток. — Просто оставайся в безо… — начал Фрэнсис, но его оборвали. Джеймс, может, и не узнал бы, что случилось с волшебником, если б корень не отправил его на лопатки, выбив землю из-под ног. Его глаза оказались обращены к небу, и, таким образом, он смог увидеть, как лиана поднимает Фрэнсиса над землёй, обернувшись вокруг его шеи словно петля. Оба они находились в свободном падении, но в противоположных направлениях. Их отрывали друг от друга. Джеймсу показалось, что он раскалывается, как разбитое молотком стекло. Он был здесь, и вдруг его не стало. Он разлетелся на куски по всему полу, острые и зазубренные, готовые резать. Мир больше не был тем миром, который он знал, но превратился во что-то фрагментарное и тёмное. Перед ним не было картинок — ни пейзажа долины внизу, ни подъёма на горный склон вверху — остались только оттенки и образы, которые двигались, ошеломляли и пугали. Ветер доносил издали голос, призывающий успокоиться, оставаться неподвижным, но осколки его разума были слишком разрознены, чтобы их можно было собрать, поэтому, существо, бывшее когда-то Джеймсом Фицджеймсом, вместо этого пришло в ярость. Каждый удар его когтей был моментом умиротворения, каждое клацанье зубов — дрожью облегчения. Он больше не хотел быть добычей. Он будет чудовищем, которое охотится за добычей. Джеймс, звал ветер. Он рвал и терзал. Джеймс, пожалуйста, взвыл ветер. Он укусил. Жестоко. Он был вознаграждён привкусом меди на языке. То, что было у него во рту, было живым и тёплым, было его. — Джеймс, — позвал ветер, и как же, оказывается, хорошо быть другом ветра. Любить ветер. Держать ветер. Потому что это был ветер, который позволял ему летать. Он почувствовал, как тяжёлый поток успешной охоты начал просачиваться в его кости, и, пока он хватался за фигуру в своих руках, его движения стали постепенно замедляться, мысли рикошетили от разрозненных частей его разума. — Вот так, — сказал ветер, но это был не просто ветер, это было ещё и живое существо у него в зубах. — Всё в порядке, ты в порядке. Тише, теперь я с тобой. Пальцы пробегали по его перьям, и он пытался понять, как можно держать ветер в зубах, как тот может быть таким тёплым у него во рту и на перьях, и таким холодным, когда хлещет по глазам и кружится вокруг ног. Он не видел в этом смысла, и пока он пытался этот смысл найти, части его разума начали собираться воедино, каждая из них отвечала на отдельную часть загадки. Он снова стал Джеймсом. Он вспомнил, что был на горе. Он понял, что вещь в его зубах не была ни ветром, ни добычей. Это был Фрэнсис. Джеймс тут же отскочил назад, подняв руки, чтобы прикрыть свой ужасный рот. Он почувствовал тошноту, нащупав влажную, липкую полоску крови вокруг своих губ. Он снова потерял контроль, как тогда, когда Фрэнсис его ударил. Только в этот раз он полностью утратил себя и сделал самое худшее, что только можно вообразить. — Пожалуйста… — тут же начал Фрэнсис, прикрыв рукой рану на плече в безнадёжной попытке скрыть от Джеймса его собственный позор. — Не делай ничего поспешного, Джеймс. Это был не ты… Я это знаю. Это всё проклятие. Я сталкивался с таким прежде, знаю до чего оно может довести человека. — Я не человек, — произнёс Джеймс едва слышным шёпотом, — я больше не человек. — Человек. Фрэнсис, уверенно шагнув вперёд, схватил лицо Джеймса липкими от собственной крови руками, и заставил посмотреть на себя в упор. В глазах Фрэнсиса не было ни тени упрёка или гнева. Не было ни обвинения, ни сомнений. Была только уверенность, абсолютная вера в то, что он говорил. — Ты человек, Джеймс, и, к тому же, хороший. Если ты не причинил мне вреда в мои худшие дни, я знаю, ты не сделал бы этого и сейчас. Ты меня понимаешь? — Я… Большим пальцем Фрэнсис водил туда-сюда по подбородку Джеймса, и Джеймс понял, что тот пытается стереть кровь. Тошнота снова подступила к его горлу. — Мне так жаль, — наконец сказал Джеймс. — Фрэнсис, мне так жаль. — Не за что извиняться, — ответил Фрэнсис. — Смотри. Взяв руку Джеймса, он приложил её к своей ране, и удержал, когда тот попытался отпрянуть. Губы Фрэнсиса начали слагать слова заклинания, и Джеймс почувствовал, как разряды магии пронеслись по его коже, затягивая рану, сшивая разорванную плоть. Скоро под рукой Джеймса не осталось ничего кроме засохшей крови, которую легко было смыть снегом, лежащим вокруг. Джеймсу хотелось плакать. — Всё прошло, видишь? — сказал Фрэнсис. Джеймс сморгнул слёзы и кивнул, но только он лгал, потому что тварь, сделавшая это, всё ещё была здесь — что бы ни говорил Фрэнсис, это был Джеймс. Или его будущее, по крайней мере. — Я не хочу… Чтобы это случилось снова, — сказал Джеймс, и ему не понравилось, как колебался его голос, когда он говорил. — Я… Я не могу… Я хочу быть собой, — сказал он в итоге, словам едва удалось протиснуться сквозь острые зубы. — Я просто хочу быть собой. — Мы почти на вершине, — спокойно сказал Фрэнсис, поглаживая большим пальцем перья на щеке Джеймса. — Я обещал тебе Джеймс, а я человек слова. Мы снимем проклятие. Внезапно прикосновения рук волшебника стали нестерпимы для Джеймса. Он больше не мог выносить того, как реагировал на прикосновения пальцев, перебирающих его перья. Того, как его глаза следили за каждым мельчайшим движением Фрэнсиса. Того, что, Джеймс знал, Фрэнсис видит его насквозь. Он ничего этого не хотел. Не так. Не когда это опасно для волшебника. — Лучше пойду помогу Гудсиру, — сказал Джеймс, резко отстранившись от Фрэнсиса. Он отвернулся и пошёл прочь от поломанных ветвей и оборванных лоз, не желая присматриваться достаточно тщательно, чтобы отличить то, что уничтожила магия Фрэнсиса от того, с чем расправилось чудовище внутри него. Но Гудсира под скалой уже не было. — Гудсир? — позвал Джеймс, в замешательстве оглянувшись на Фрэнсиса. Волшебник, имевший теперь немного подавленный вид, только пожал плечами. — Эй? Я… Прости, если я тебя напугал! — Ты не напугал, — раздался сверху голос, принадлежавший вовсе не Гудсиру. — Это сделала я. Джеймс поднял голову и увидел женщину, стоявшую выше на камнях. Её плечи укрывала белая шкура, хотя с такого расстояния Джеймс не мог сказать, какому животному та принадлежала, а волосы стягивала длинная полоса расшитой ткани. Что куда важнее, в руке её был зажат нож, направленный на горло Гудсира. — Вы красивая, — сказало чучело. — Вы дух? Я чувствую что-то… — Гудсир, возможно, сейчас не лучшее время для этого! — выкрикнул Джеймс, его рука уже сжимала рукоять пистолета. — Чего вы от нас хотите? — Чего я хочу? — спросила женщина. — Это вы пришли на гору. Даже несмотря на то, что мы просили вас уйти. — Просили? Вы это так называете?! — Это ваша гора? — перебил Джеймса Фрэнсис. Его голос был спокойным, свободным от беспокойства, которое Джеймс испытывал при мысли, что Гудсира могут обезглавить прямо у них на глазах. Правда, подумал Джеймс, нет оснований считать, что обезглавливание убьёт чучело. Они всегда могут пришить его голову обратно. — Вы не дух. — Нет, не дух, — согласилась женщина. — Я ведьма этой горы. И она хочет, чтобы вы ушли. Людям здесь не рады. — Вы человек. — Я ведьма этой горы, как я уже сказала. Ведьма не убрала нож от горла Гудсира и Фрэнсис сжал губы в тонкую линию. — Пожалуйста, — сказал Гудсир, — мисс Ведьма, мы пришли поговорить с горным духом. Меня и моего друга постигла ужасная судьба… — Гора почувствовала, что вы прокляты, — перебила ведьма, — и не хочет присутствия этой магии здесь. Эта магия не принадлежит этому миру. — Тогда… — рот Джеймса закрылся, не дав ему договорить, и он обернулся к Фрэнсису, разочарованно приподняв брови. — Тогда помогите нам от неё избавиться, — закончил Фрэнсис мысль Джеймса, — помогите нам её изгнать. Мы не хотим проблем с горой; мы избегали есть её плоды и охотиться на её животных, но ведьма, наложившая эти проклятья, всё ещё здесь, и гора должна знать, что ей помогает могущественный дух. Эта магия будет распространяться, и, пока ведьма бродит по лесам внизу, гора не будет в безопасности. Джеймс посмотрел на Фрэнсиса, склонив голову. Он не помнил, чтобы ему удалось объяснить, кто его проклял. Но, учитывая все обстоятельства, это было достаточно обоснованное предположение. — И ты, волшебник Крозье, недостаточно силён, чтобы её победить? Если Фрэнсис и испытал такое же удивление, как Джеймс, в связи с тем, что неизвестная горная ведьма знает его имя, то виду не подал. — Я… — Фрэнсис замялся, опустив глаза. — Я недостаточно силён. Не сейчас. В воздухе повисла многозначительна пауза, и на мгновение Джеймсу показалось, что он может ощутить всю эту магию на языке — знакомая гроза, которой был Фрэнсис, громадное кипящее чудище, которым была гора и холодная сталь, которой была ведьма. Это намного лучше медного привкуса крови. Ведьма убрала свой клинок в ножны. — Так и быть, гора согласна говорить с вами. *** Они шли остаток дня и всю ночь. Ведьма не собиралась останавливаться, а они не собирались давать ни ей, ни горе никаких предлогов для отказа от встречи. Джеймс чувствовал на себе тревожные взгляды Фрэнсиса, чьё беспокойство выражалось глубокой бороздой на лбу. Ещё Джеймс осознавал, что продолжает касаться пальцами своих губ, продолжает водить языком по острым краям зубов. Он знал, что за всю дорогу не произнёс ни слова, в то время как Гудсир не переставал болтать со стойкой ведьмой. — Как вы стали ведьмой этой горы? — спросил он. — Она вас выбрала? Назначила вас? Вы здесь обучались? — Я всегда ею была, — ответила ведьма. — Мы пришли. Им не пришлось подниматься на вершину, за что измученные ступни Джеймса были весьма благодарны. Солнце только взошло, золотые лучи рассвета освещали запорошенную снегом поляну и скалы, ведущие к тёмной пещере, в которой Джеймс не мог разобрать ничего дальше входа. У входа в пещеру, на окружающих камнях и на земле, были начертаны магические символы. Одни были вырезаны, другие явно нанесены краской. Джеймс понятия не имел, что они означают, но, судя по выражению лица Фрэнсиса, у того были некоторые идеи. Джеймсу, вероятно, стоило испытывать большее чувство благоговения, чем у него получалось. Но, хотя всё это, безусловно, было очень красиво и впечатляюще, он очень устал, был напуган и зол, и это немного портило впечатление. Несколько долгих минут ничего не происходило. — Это оно? — наконец прошептал Джеймс, когда понял, что никто не собирается делать первый шаг. — Да, — раздался глубокий голос из пещеры, и Джеймсу понадобилось всё его самообладание, чтобы не подпрыгнуть при виде огромного белого медведя, выходящего на утреннее солнце. Размером тот был по крайней мере с трёх белых медведей, составленных друг на друга, а лапы его сотрясали землю, когда на неё опускались. Его лицо граничило с гротеском — оно не было ни полностью человеческим, ни полностью животным. Наверное, то же самое люди чувствовали, когда смотрели на Джеймса. — Вау, — прошептал Гудсир. Джеймс видел, как ему не терпится найти блокнот, чтобы всё это записать. — Великий дух горы, — заговорил Фрэнсис, — мы пришли просить тебя о помощи. Мои друзья прокляты, и нам нужна твоя помощь, чтобы избавиться от этих проклятий. Ведьма сеет хаос в долине внизу, и только ты достаточно силён, чтобы ему противостоять. Пожалуйста. Медведь сел на задние лапы и по очереди осмотрел каждого из них. Несмотря на человеческие глаза, подбородок он почесал явно звериным жестом, мало чем отличающимся от повадок бурых медведей, которых Джеймс, будучи ребёнком, иногда выслеживал в холмах из безопасности Роузхилла. — Я не веду дел с людьми, — сказал медведь. — Это роль моей дочери на этой горе, и я считаю, что она ясно изложила нашу позицию. Джеймс оглянулся в поисках ещё одного медведя и, не без удивления, осознал, что речь идёт о ведьме, которая, молча усевшись справа от медведя, бесстрастно наблюдала за ходом встречи. — Это работа духа, а не человека, потому мы и просим твоей помощи… Только благодаря духу ведьме удалось наложить эти проклятия, — возразил Фрэнсис, хотя и сохранял уважительный тон. — Твоя… Дочь… Сказала, что этой магии не место на вашей земле. Ей не место и в телах моих друзей. У тебя достаточно сил, чтобы с этим покончить. Медведь тяжело опустился на все четыре лапы и подошёл к Фрэнсису. Не успел Джеймс положить руку на пистолет, как лезвие ведьминого ножа оказалось прижато к его горлу. Она не сказала ни слова, а он не отпустил пистолет. Значит, так они и будут стоять. Его устраивало. Фрэнсис был непоколебим, и Джеймс задался вопросом, насколько же ужасающим должен быть дух Истинного Севера, чтобы тот проявлял такую смелость перед лицом медведя, чья пасть достаточно велика, чтобы проглотить самого Фрэнсиса и ещё двоих вместе с ним. Дрогнул ли Фрэнсис, когда предложил духу Истинного Севера своё сердце? Или стоял так же твёрдо, как сейчас, уперев руки в бока и подняв лицо навстречу своей судьбе? В отличие от Джеймса, медведь остался недвижим. — Этот дух находится в долине только потому, что люди принесли его туда из жадности и жажды власти. Ты поднялся на мою гору только из-за своих мелочных человеческих желаний, ваших незначительных человеческих проблем. Так всегда с вами было и так всегда будет. Я повторяю: я не веду дел с людьми. Я вырежу свою гору с поверхности земли, если придётся. — Но ты не можешь! — закричал Фрэнсис, и это была первая трещина в его фасаде. — Ты не можешь отрезать гору от земли, не потеряв с ней связи. Не нарушив всего. Ты часть этого мира, так же, как и мы, — теперь Фрэнсис тяжело дышал, его лицо раскраснелось от горя и отчаяния, а руки, покоившиеся на боках, сжались, словно готовые к бою. — Мы можем защитить гору вместе. Джеймс дёрнулся от желания подойти к нему, обнять его, но почувствовал острый поцелуй ножа, остававшегося у его горла. Медведь какое-то время бесстрастно разглядывал Фрэнсиса, потом наклонился, ткнулся носом в его грудь и громко, глубоко втянул воздух. — Мне показалось, что я унюхал на тебе Север, — проурчал медведь. — Только один из её волшебников может быть настолько храбр, — он неуклюже вернулся на прежнее место у входа в пещеру и снова сел на задние лапы, прежде чем обратиться к ним. — Я не рискну спуститься с горы, чтобы встретиться с этим духом. — Пожа… — Не умоляй, волшебник Крозье. Твои слёзы не могут двигать горы. Я не уйду, но рассмотрю твою просьбу. Вами, тем временем, займётся моя дочь. Медведь оглядел их всех в последний раз, то же самое чувство преследуемой жертвы заскреблось под рёбрами Джеймса, когда тот встретился с ним взглядом. Потом медведь развернулся и ушёл в пещеру, снова скрывшись во тьме. Нож, приставленный к горлу Джеймса, исчез, и, не успел он сделать и пары шагов, как его заменила рука Фрэнсиса, уже вдавливающая свою магию в кожу Джеймса и залечивающая небольшой порез. — Это всего-навсего царапина, — возразил Джеймс, смущённый тем, что о нём заботятся на каждом шагу. — Даже кровь не текла. Бывало и хуже, знаешь. Неуместно было упоминать, что недавно он сам сотворил кое-что похуже. Он не мог думать об этом. Они были так близко. — У меня есть средства, чтобы её залечить, — спокойно ответил Фрэнсис, — и не напоминай мне. Одним духам известно, чем там занимались ваши имперские целители, оставившие тебе такие шрамы. Его лицо было спокойно, будто это не он только что встретился с горным духом в образе громадного свирепого медведя. Эту демонстрацию спокойствия только немного нарушало лёгкое подрагивание пальцев, касавшихся кожи Джеймса. — Волшебник Крозье. Птица. Они оба обернулись к ведьме, ожидавшей рядом с Гудсиром. — Джеймс, вообще-то, — он протянул ладонь для рукопожатия, но передумал, увидев выражение лица ведьмы. — А вы? Мы не были представлены должным образом до того, как вы приставили нож к моему горлу. — Только после того, как ты попытался застрелить моего отца. — Это была простая предосторожность. — Как и с моей стороны. — Это действительно ваш отец? — спросил Гудсир, оглядываясь на пещеру позади. — Значит, вы всё-таки дух? Или вы отдали горе своё сердце? Только Джеймс заметил, как едва уловимо дёрнулся Фрэнсис. — В любом имеющем значение смысле, — ответила ведьма, — горный дух — мой отец. Вы можете звать меня Силна. — Вы не можете нам помочь? — спросил Джеймс. — Вы человек, так же как… Как Фрэнсис. Вы, безусловно, должны понимать… — Я никогда не понимала никого из вас, — сказала Силна, — и этого не желаю. Следуйте за мной. Силна отвела их к участку мягкого пушистого мха, который выглядел совершенно неуместно на покрытой снегом поляне, но Джеймс решил, что гора может вырастить что захочет, когда захочет и где захочет. Ведьма жестом предложила им лечь, и когда они это сделали, они обнаружили, что мох тёплый, вопреки холоду горного склона, и мягкий как облако. — Выспитесь. Вы проявили храбрость, прошагав всю ночь, я это признаю. Или отчаяние. Что бы то ни было, сейчас значение имеет только одно — отдохните, пока можете, а к тому времени, когда вы проснётесь, гора примет решение. Она оставила их, и сама исчезла в устье пещеры. Джеймс думал, что никогда больше не сможет заснуть, не с тем напряжением, которое всё ещё исходило из его ядра, и вибрирующим одеялом магии, висевшим в воздухе. Но, возможно, на мох были наложены ещё какие-нибудь чары, потому что Джеймс уснул, стоило ему закрыть глаза. Ему показалось, что во сне Фрэнсис звал его по имени, но он не смог уловить этот сон достаточно хорошо, чтобы вспомнить после пробуждения. Был уже поздний вечер — они проспали весь день — и Джеймс проснулся первым. Гудсир, должно быть, ушёл в ночь, без сомнения, чтобы провести изыскания для своей диссертации. Ну, Джеймсу не хотелось оставаться здесь в одиночестве, поэтому он принялся будить Фрэнсиса. — А? — проворчал волшебник, всё ещё не открывая глаз. Джеймс снова его потряс. Он думал, что без алкоголя волшебник будет просыпаться легче, но, как ни странно, тот стал ещё более тяжёлым на подъём. — Фрэнсис, проснись, — позвал он, — ну же, просыпайся. — Дух уже вышел из проклятой пещеры? — прохрипел Фрэнсис, не открывая глаз. — М-м-м… Нет, боюсь, тут только мы с тобой. Фрэнсис сел. Он коротко посмотрел на Джеймса, прежде чем вздохнуть и протереть глаза. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он голосом, всё ещё отдававшимся низким рокотом в груди. — Немного отдохнул, спасибо, — ответил Джеймс, хотя знал, что Фрэнсис спрашивает не об этом. — Джеймс. — Фрэнсис. — Пожалуйста, не мог бы ты быть чест… — Доброго утра вам обоим, — окликнул, подошедший к ним Гудсир. — Я не осознавал, как сильно скучаю по сну. Я просто позволяю своим мыслям блуждать ночь за ночью, и очень завидую тому, как крепко вы оба спите. — Мне кажется, мох заколдован, — сказал Джеймс, благодарный за возможность отвести взгляд от Фрэнсиса. — Не думаю, что это мох, — возразил Фрэнсис, всё ещё не сводя глаз с Джеймса, — дело, скорее, в одной из вырезанных здесь рун. — Ты можешь прочесть их все? — спросил Джеймс. — Некоторые, — пожал плечами Фрэнсис. — Иные из них… Гораздо старше меня. Возможно, ровесники самой горы. — Старше, — поправил Гудсир. — Силна сказала мне, что гора выросла вокруг этого места. — Ты разговаривал с ней? Что она тебе сказала? Рассказала, как снять проклятие? — О… Нет, — вечная улыбка, нарисованная на лице Гудсира, противоречила его извиняющемуся тону, — нет, мы говорили в основном о горе и её жизни здесь. Я не хотел… Мне показалось несправедливым так или иначе на неё давить. Но она дала мне немного еды, чтобы я отнёс её вам. — Конечно, — пробормотал Джеймс. Человек и птица поднялись с земли, стараясь размять затёкшие конечности и непослушные, скрипучие суставы. Волшебник старался не сводить с Джеймса глаз, что было почти так же плохо, как когда его выслеживали в горах словно добычу. Они только закончили с едой, не особенно вкусной, но тёплой и питательной, когда медведь и Силна вышли из пещеры. Джеймс выпрямил спину. — Мы с моей дочерью всё обсудили, — сказал медведь, — и мы поможем вам в вашей борьбе с духом. — Спасибо, — сказал Фрэнсис, с очевидным облегчением в голосе. И снова он не дрогнул, когда медведь подошёл и ткнулся носом в его грудь. Потом тот поднял свою мясистую лапу и осторожно прикоснулся ко лбу волшебника когтем. Была небольшая вспышка белого света, а потом остался только Фрэнсис, не слишком впечатлённый на вид. — Не растрать это, — сказал медведь, — как люди прежде растрачивали дары духов. Я хочу, чтобы эта вещь исчезла с моей земли. Он ещё раз кивнул Фрэнсису, а потом повернулся и пошёл обратно в свою пещеру. Постойте-ка. — Подождите секунду! — закричал Джеймс, ноги понесли его вперёд, прежде чем он смог что-нибудь с собой поделать. — Пожалуйста, подождите. Как на счёт… Как на счёт… Остальных? Лишь усилием воли он удержался от содрогания, когда медведь повернул к нему свою огромную голову. Его глаза были размером почти с лицо Джеймса, а дыхание проносилось по коже резким горным ветром. — Я не веду дел с людьми, — сказал медведь. — Меня не волнуют ваши проблемы. — Но… Ради чего они прошли весь этот путь? Неужели напрасно? Неужели они просто собирались пойти и сделать какую-то грязную работу для медведя? — Вы должны, — сказал Джеймс, — раз мы собираемся убить для вас этого духа. — Джеймс, — Фрэнсис положил руку ему на плечо, но Джеймс её стряхнул. Земля под ногами Джеймса загрохотала, небо потемнело, а скалы затряслись, и внезапно у его горла оказался огромный острый коготь, перед которым бледнели его собственные. Магия горы была настолько всеобъемлющей, что Джеймс едва мог её расшифровать — это было похоже на погружение в глубокий холодный океан. Нельзя было вздохнуть, нельзя ничего разглядеть, изнуряющий холод поглотил всё вокруг. Каждый инстинкт подсказывал ему бежать, но Джеймс больше не хотел быть тем, кто убегает. Он не хотел быть добычей. Он хотел быть человеком, а Джеймс-человек не побежал бы. Никогда не убегал. — Я горный дух, человек, — проревел медведь, и его голос был камнепадом, его голос был точкой, в которой встречаются земля и небо, — не берись указывать мне что делать. Я воздел ту самую землю, на которой ты стоишь. Я низвёл с неба бури и опалил огнём скалы. Я видел, как огромные звери исчезали с лица земли, и однажды увижу, как люди последуют за ними. Вы пришли и попросили меня о помощи против духа в долине, и я её дал. Больше я ничего вам не должен. — Отец. Силна вышла вперёд, и положила руку на медвежью лапу. Постепенно земля перестала дрожать и Джеймс смог перевести дыхание. — Дочь? — удивился медведь. — Ты принимаешь сторону людей? — Нет, — ответила она. — Но позволь мне объяснить им почему. Я думаю, они этого заслуживают. — Так и быть. Силна повернулась к Джеймсу и глаза её были не то, чтобы добрыми, но понимающими, чего не приходилось ждать от медведя. — Волшебство на тебе искажено, — сказала она, — но ты знаешь почему, не так ли? Джеймс закрыл глаза. Он знал, что к этому всё вернётся, знал всё это время. Знал всю свою жизнь. Он молча кивнул. — Я… Кое-что потерял, — сказал он, удивившись, что его слова прозвучали именно так. — Но ты можешь снова это обрести, — сказала Силна, — и тогда сам сможешь разрушить чары ведьмы. Они уже могут быть разрушены. — Но я не могу!.. — закричал Джеймс. — Никто не… Это не… Слова, слова, слова, слова, слова. — Гора не станет делать для людей то, что они могут сделать сами, — решительно сказала ведьма, и Джеймс понял, что это конец дискуссии. — Что на счёт Гудсира? — спросил Фрэнсис. Джеймс обернулся, чтобы посмотреть на него. Он не то, чтобы, забыл, что Фрэнсис был здесь, просто забыл, что Фрэнсис многого о нём не знает. Забыл, что существуют вещи, о которых Фрэнсису не нужно знать. — Я… — Гудсир нервно поёрзал. — Сейчас я не человек. Я не сплю, не ем, не вижу снов. На моих костях нет плоти… Да и самих костей у меня нет. Так что, я получил разрешение оставаться здесь, пока остаюсь нелюдем. Так я и сделаю, чтобы лучше понять духов этого мира. И, может быть, однажды я смогу помочь преодолеть разрыв. — Соломенное существо может оставаться, — подтвердил медведь, — пока оно следует нашим правилам. Джеймс нахмурился. Сможет ли натуралист о себе позаботиться? Он надеялся, что Силна присмотрит за ним. Но он слишком устал, чтобы спорить, и Фрэнсис, по-видимому, тоже. — Мы оставим для вас дверь, — сказал Фрэнсис, — на случай, если вы захотите вернуться, — затем он повернулся к медведю. — Спасибо. С вашей помощью мы избавим долину от этого духа. Медведь зарычал. Затем Фрэнсис повернулся к Джеймсу и протянул ему руку. И Джеймс в отчаянии принял её. — Значит, идём домой. *** Первые несколько часов они шли в тишине, молчание руки Джеймса в руке Фрэнсиса и полное отсутствие обсуждения всего, что только что произошло, было единственным звуком между ними. Потом, в какой-то момент, показавшийся Джеймсу случайным, но, вероятно, имевший какое-то магическое значение для Фрэнсиса, волшебник остановился и вырвал свою руку из руки Джеймса, чтобы ударить ею по скале. — Этот проклятый зверь, — прорычал Фрэнсис, — этот ёб… Его лицо покраснело от ярости, а губы скривились, и Джеймс положил руки на его плечи, чтобы успокоить. Он не мог вынести мысли о том, что это из-за него у Фрэнсиса сейчас такое выражение лица. — Всё в порядке, Фрэнсис, — сказал он, — спасибо, что попытался. Конечно, ничего не было в порядке. Джеймс был в абсолютном ужасе. Медведь сказал, что существа появляются и исчезают, но этого не должно было случиться с Джеймсом. Но волшебник был в этом не виноват, и после нескольких часов, что Джеймс провёл, держа руку Фрэнсиса в своих когтях, он решил, что единственное, что он может сделать — это быть перед ним храбрым. Он не позволит, чтобы последним воспоминанием Фрэнсиса о нём, стала какая-то унылая, хныкающая развалина, которая не может смириться со своей судьбой. Он не причинит волшебнику больше боли, чем уже причинил. — Ничего не в порядке! — Фрэнсис стряхнул руки Джеймса, только, чтобы схватить их самому и крепко сжать. — Как ты можешь так говорить?! Ты думаешь, я отступлюсь просто потому, что так мне сказал дух?! И, что тебе сказала эта ведьма? Что она имела в виду? Губы Джеймса не двинулись. — Ты не можешь мне сказать? — спросил Фрэнсис, отчаянно разглядывая птичье лицо Джеймса. — Или не хочешь? — Разве это не очевидно? — ответил Джеймс. — Может быть, но не так как ты имеешь в виду, — проворчал Фрэнсис. — Ты умён, Джеймс. Я видел, как ты заговариваешь горожан в погоне за хорошей сделкой. Я слышал, как ты прежде находил пути, чтобы рассказать о проблемах со своими перьями, когтями, клювом… Я знаю, что ты нашёл бы способ, если б захотел. — Не говори так, — резко ответил Джеймс. Он попытался вырвать руки, но Фрэнсис держал крепко. — Отпусти, я не собираюсь стоять здесь и слушать, как ты обвиняешь меня… — Я пытался быть терпеливым, — перебил Фрэнсис, — я ждал, когда ты сам придёшь ко мне, но ты не хочешь. — Ты… — Джеймс запнулся. — Я такой отвратительный? — задумался Фрэнсис. — Я всё ещё тебя пугаю? — Н-нет, Фрэнсис, конечно, нет, ты никогда… — Тогда почему?! — Фрэнсис в изнеможении провёл ладонью по лицу, но Джеймс не воспользовался возможностью, чтобы вырваться из ослабевшей хватки. — Хотел бы я по-прежнему быть немного ублюдком, так было бы проще. — Нет, не надо, — сказал Джеймс. — Не надо, — согласился Фрэнсис. — Я просто… Просто не хочу тебя терять. — Я тоже не хочу себя терять. Я… Фрэнсис, мне страшно. Личность, ради которой я столько трудился, теперь отрывают от меня. Но ты всё равно меня потеряешь, — сказал Джеймс, подумав о будущем, обещанном ему после «Террора», если Фрэнсис каким-то образом снимет проклятье. — Я… — волшебник запнулся, его глаза были печальны, а плечи сгорблены. — Я знаю. Но это не должно произойти вот так. Не убегай от меня, Джеймс. Не бойся меня. Джеймс не удержался от смеха. Конечно, Фрэнсису каким-то образом удалось прочитать все его прежние мысли. Он не собирался больше убегать. Ни от чего. Это уж точно. Джеймс сжал его ладони. — Будь ты проклят, волшебник Крозье. Ладно. Но, помяни моё слово, это не поможет. — Кто здесь волшебник? Думаю, мне об этом судить. — И… — Джеймс нервно поёжился. Он сел на камень и похлопал по нему, чтобы Фрэнсис опустился рядом. — Я действительно не могу… Не все слова… — он посмотрел на Фрэнсиса своим обычным «хотел бы я сказать больше» взглядом. — Сколько ты сможешь, — ответил Фрэнсис. — Я пойму. *** Жил-был нелепый человек по имени волшебник Гамбье. Он хотел слишком многого. Он хотел лучшую одежду и самую вкусную еду и несравненное богатство. Ещё он хотел власти, такой, которая преумножила бы его богатство ещё больше. Он хотел хорошеньких молодых женщин, особенно таких, которые не были связаны с последним. Была одна молодая женщина, которую он особенно желал (женщина, владевшая магией, о которой волшебник Гамбье ничего не знал и, возможно, вообще не являвшаяся человеком), и он её взял. Она этого не хотела. Она хотела ребёнка, который родился, но ей не позволили его оставить. (Когда младенца вырвали из её рук, она обрушила него свою магию — последний подарок от матери, которую он больше никогда не увидит.) Мальчика отдали добрым людям по фамилии Конингем, но самого назвали Джеймсом Фицджеймсом, чтобы убедиться, что он никогда не сможет претендовать на титул волшебника Гамбье Младшего, хотя волшебство и не станет его дорогой в жизни. (Ибо любая магия, более сложная, чем простое исцеляющее или очищающее заклинание, будет завязываться узлом, пытаясь его поймать. Что-то было не так с ребёнком, что-то дикое и неукротимое в его сердце, что гнало имперскую магию прочь. Чем была его мать? Чем был он?) Хотя незаконнорождённость и могла стать проблемой для молодого Джеймса Фицджеймса, (настоящая проблема заключалась в магии танцевавшей вокруг него — это нужно было скрывать, говорили его тётя и дядя, никто не должен об этом узнать, иначе его могут забрать, но однажды) он понял, что целый мир ждёт только его, и решил, что больше не будет скрываться. Он отправится в город и станет (аэронавтом) всеми любимым и уважаемым человеком. Конингемы неохотно согласились, потому что хотели, чтобы их приёмный сын был счастлив (и Джеймс, и его дядя так тщательно скрывали то, что магия, похоже, проходила прямо над ним, легко обходя отборочные физические и магические испытания) и вскоре Джеймс ступил на свой путь. (Во время службы) Джеймс выяснил невероятную вещь — он мог (используя свою магическую неправильность, уклониться от любой магической атаки, направленной прямо на него, и броситься напропалую в бой, не заботясь о том, чтобы) произвести впечатление на тех, кто его окружает. Внимание и похвалы пришли скоро, и Джеймс, проживший жизнь как чья-то ошибка, жаждал их. Он любил, чтобы за ним следовали взглядом, чтобы его встречали улыбками и протягивали к нему руки. Он делал удивительные (слишком удивительные, если бы кто присмотрелся как следует) вещи, чтобы его увидели. Затем однажды (это перестало работать. Волшебная пуля трижды прошила его бок, а такого не должно было случиться. Что-то было неправильно с неправильностью Джеймса. Она больше не заставляла магию просто проходить насквозь, теперь она магию искажала. Недоумевающий,) он случайно оказался в глухом переулке (грязном, волшебном и заполненном ведьмами, находящимися вне закона), где увидел Джорджа Бэрроу, сына великого адмирала Бэрроу, который не должен был (покупать запрещённое любовное зелье — самый отвратительный вид магии, способный послужить причиной для настоящего скандала, если бы его за этим поймали. Джеймс же искал ответы, потому что не мог спросить имперских волшебников, что с ним не так, и он их нашёл. Должно быть, его мать умерла, сказала ведьма, и оставила зияющую пустоту там, где должно было быть волшебство её любви. Был ли Джеймс всё это время пустым сосудом? Был ли он пустым человеком, которого никто не мог или не хотел полюбить достаточно, чтобы починить?) И Джеймс смог обменять эту информацию на благосклонность (сначала, на хорошие назначения позднее и, наконец, на повышение до первого помощника капитана. Всё что ему было нужно, чтобы получить больше этих взглядов и улыбок, и похвал), чтобы получить всё, что как он думал, он хотел. А потом… (он встретил Фрэнсиса и почти всё изменилось. Джеймс полюбил, но пустота осталась.) Он оказался здесь. *** — Ну, вот, теперь ты знаешь, — сказал Джеймс, пожав плечами. — Я не тот, кем меня все считают. По правде говоря, Джеймс был потрясён тем, как легко слова слетали с его губ. Но, понял он, это от того, что речь шла вовсе не о проклятии. Он всегда претендовал на тот или иной трон. А потом пришёл сюда — не сюда сюда, а к Фрэнсису и этому чудесному хрипящему и пыхтящему замку, и уже не имело значения Конингемом он был или Гамбье. Он был просто Джеймсом. Возможно, он был чем-то большим. Он был Джеймсом, как это имя произносит Фрэнсис. Был Джеймсом, голосом Фрэнсиса, с его гласными и его дыханием. Как прекрасно им быть. Как ужасно перестать. — Это всего лишь делает тебя человеком, — сказал Фрэнсис. — Правда? — спросил Джеймс, которому очень хотелось снова стать человеком. — Я думаю, это простое тщеславие, а оно свойственно не только людям. — Джеймс, ты построил крылья для «Террора», пока тот двигался. Ты отбился от этих проклятых небесных пиратов даже не моргнув глазом. Ты заботился обо мне во время моей болезни… Заботился обо всех нас. Кем бы ты ни был, и я не буду решать это за тебя, ты гораздо больше, чем фасад тщеславия, который выстроил в молодости. Я… — Фрэнсис покраснел, но его рука нашла руку Джеймса и сжала её. — Ты чудо. Как кто-то мог подумать, что сможет тебя спрятать? То, что один из самых могущественных волшебников в мире назвал его так, за то, что он немного помастерил и немного поухаживал за больным, озарило Джеймса светом изнутри. Может, не так уж и страшно, что он не может рассказать Фрэнсису всю правду. Он всё равно получил этот дар. Если он смог научиться жить как птица, то сможет научиться жить и с этим. — Ты можешь кое-что для меня сделать? — спросил Джеймс. — Кроме… Помимо того, что уже пытаешься. — Что угодно. — Давай просто как следует прогуляемся по дроге вниз, а? — сказал Джеймс. — Здесь так красиво, теперь, когда мне не нужно бояться, и я… Я хочу просто провести с тобой время. Как-будто мы… Как-будто всё нормально. Всё в порядке. — Всё будет в порядке, но хорошо. Я согласен. Фрэнсис, похоже, воспринял это как вызов, и проводил дни спуска с горы, указывая редкие растения для несбыточного сада Джеймса. Он хватал его за руку и тащил к маленьким скальным выступам, с которых открывались невероятные виды, или кристаллизованным углублениям в скалах, которые могли быть созданы только с помощью магии. Джеймс знал, что ночью волшебник не ложился спать и думал, его губы беззвучно шептали заклинания, которые, насколько Джеймс знал, не имели никакого значения утром. Но в течение дня он был весь тепло и веселье, с глазами в которых можно было утонуть, и этой щербатой улыбкой, которую можно было жаждать, и твёрдой рукой, которую Джеймс мог сжимать. Всякий раз, как проклятие поднимало свою уродливую голову, когда глаза Джеймса ловили в кустах движение, заставлявшее его замирать, или его зубы вгрызались в провизию с нечеловеческим аппетитом, и ужас пронзал всё его существо, при мысли что, вот оно, это конец, он причинит вред Фрэнсису... Единственным чувством, которое показывал Фрэнсис, была непоколебимая решимость помочь Джеймсу через всё это пройти. Он снова и снова повторял, что найдёт способ снять проклятие. Он освободит Джеймса от его доли. Позволит Джеймсу вернуться домой. Завтра они доберутся до двери и отправятся в лес, чтобы убить духа, а Джеймс всё равно останется ужасной тварью, вне зависимости от исхода их предприятия. Но где-то в нём будет жить воспоминание об этом времени, проведённом с Фрэнсисом, даже если он перестанет это понимать. Джеймс пытался найти в этом утешение. Они разбили лагерь на ночь, и Джеймс оставил обычное, хоть и бесполезное, расстояние между собой и волшебником, и последнее, что он запомнил, перед тем как уснуть, это, как Фрэнсис повернулся и посмотрел на него. — Сладких снов, — сказал волшебник, и Джеймс отключился. Джеймсу снился сон. Он знал, что это сон, потому что он снова был похож на самого себя. И потому что стоял на борту беспилотного воздушного катера. И потому что Фрэнсис его обнимал. — Здравствуй, — произнёс Джеймс, затаив дыхание. — Здравствуй, — ответил Фрэнсис из сна. Они были над каким-то полем, которое Джеймсу ни разу не приходилось видеть за все его путешествия. Необъятные просторы диких полевых цветов расстилались под ними, а высокие заснеженные горы гордо возвышались впереди. Кристальная синева глубокого озера сверкала на солнце. — Здесь очень красиво, — сказал Джеймс. — А где «Террор?» Это нормально? Фрэнсис притянул его ближе, резко вдыхая запах его волос, вдыхая его. Это было щекотно в хорошем смысле. — Всё в порядке, не волнуйся. Я хотел с тобой поговорить. Мне понадобилось некоторое время, чтобы придумать, как это сделать. Джеймс рассмеялся. Он понятия не имел, что это значит. — Ты всё время со мной говоришь, смешной ты человек. Рот Фрэнсиса растянулся в этой щербатой улыбке, которой Джеймс так отчаянно хотел коснуться губами. — Потому что мне это нравится, — рассмеялся Фрэнсис, его радость была открытой и искренней. — Теперь держись крепче. Джеймс знал эту историю, он делал так прежде, во время их первой встречи. Но это потому, что ему снился сон. Он обвил шею Фрэнсиса руками и воскликнул от радости, потому что катер остался далеко внизу, а они устремились в небесную высь. Они летели. — Фрэнсис? — позвал Джеймс, когда они перестали подниматься и зависли высоко вверху. — Хм? — Фрэнсис, я давно хотел тебе сказать. Я не… Я не всегда так выглядел. Как выгляжу, когда не сплю, — уточнил Джеймс. И вместо того, чтобы отвернуться в отвращении, Фрэнсис просто наклонил голову, прислушиваясь. — Я тот аэронавт, которого ты взял с собой на крышу базилики в ту ночь. Тот самый, который чуть не предал тебя. Мне жаль, что я так поступил, жаль, что я не мог сказать об этом раньше. Я не хотел тебя обманывать. — Я знаю, Джеймс. Я всегда знал, что это ты. И мне жаль, — сказал Фрэнсис, — мне так жаль, что тебя прокляли из-за меня. Ты можешь что-нибудь об этом рассказать? — Это был Хикки, — сказал Джеймс, задыхаясь от всеобъемлющего облегчения, которое испытывал, потому что наконец мог рассказать Фрэнсису всё. — Он искал тебя… О, не извиняйся снова, ну же… Он сказал, что я… Ну, он назвал меня тщеславной сорокой, и не ошибся, — Джеймс фыркнул и рассмеялся, а Фрэнсис поцеловал его в макушку. — Кажется, я назвал тебя симпатичным в ночь, когда мы встретились. Ты, похоже, позволил комплементу ударить тебе в голову. Джеймс вспомнил о том, что Фрэнсис сказал накануне, о его вере в доброту и способности Джеймса, и решил, что этот сон не место для споров. Он мог просто всё это принять. — Заклинание сработало неправильно, — продолжил Джеймс, — иногда с магией… Фрэнсис, внутри меня есть что-то… Что-то неправильное. Я обладаю способностями к магии, но… В то же время нет. Со мной она всегда работает не так. — Из-за твоего отца? — Из-за моей матери, — сказал Джеймс, и так приятно было кому-то рассказать. Рассказать Фрэнсису! В этом сне Фрэнсис мог узнать Джеймса полностью, и всё ещё найти его прекрасным. Все слова, которые были заглушены и украдены во время их последнего разговора, теперь полились из него — как водопад, мчащийся со скалы, как радуга, пересекающая небо. — Вот почему всё не так. Вот почему со мной всё не так. У меня пустое сердце. Потому что, если бы Джеймс был нормальным, если бы он был лучше, сильнее, добрее, совершеннее, нашёлся бы кто-то, кто полюбил бы его достаточно, чтобы заполнить пустоту. Тогда бы он не оказался вот так проклят. — О, Джеймс, — утешил Фрэнсис, — ты же не веришь в это, правда? Но спасибо, что рассказал мне. Теперь я вижу. — Правда? Ты правда меня видишь? — спросил Джеймс. Так важно было, чтобы Фрэнсис его увидел. Чтобы Фрэнсис хотел его увидеть. — Я всегда тебя видел. Даже когда этого не хотел, — грустно улыбнулся волшебник. — И в тебе нет ничего неправильного или… Или пустого. В тебе так много всего, Джеймс, я хочу удержать всё это в своих руках, но боюсь, что ты как вода прольёшься сквозь пальцы, потому что меня просто недостаточно. Глаза Фрэнсиса были такими же голубыми, как небо, и Джеймс поцеловал его, потому что мог. Поцеловал, потому что у него не было перьев, которые можно ощипать, или острого чёрного клюва, который может помешать. У него не было длинных когтей, чтобы изорвать, или острых зубов, чтобы покусать. У него были человеческие руки и человеческий рот, и Джеймс поцеловал Фрэнсиса, потому что так сильно этого хотел. И Фрэнсис так сладко ответил на поцелуй, и Джеймс почувствовал, как слеза скатилась по его щеке, потому что в конце концов ему придётся проснуться, и тогда он больше не сможет целовать Фрэнсиса. Но пока он ещё не проснулся. — Ты знаешь? Я бы всё равно отдал тебе своё сердце, — сказал Джеймс, когда отстранился, его губы касались губ Фрэнсиса, пока он говорил, отказываясь отодвигаться дальше. Руки волшебника обвились вокруг его бёдер, крепко удерживая его, и это было похоже на ту ночь, когда они встретились, когда Фрэнсис обнимал его и они летали, но в то же время совсем не похоже, здесь, при дневном свете, с Фрэнсисом, здоровым и сильным, рядом с ним. В его волосах играло солнце, а его милая улыбка была так знакома Джеймсу. — Джеймс… — Но не в обмен на чьё-то другое. Просто если бы ты захотел моё. — Я найду способ всё это исправить, — настаивал Фрэнсис. — Я обещаю. Джеймс только грустно покачал головой и снова его поцеловал. В этот раз не так нежно. Теперь здесь были голод и отчаяние, и эгоизм и самоотдача в равной мере, и язык Фрэнсиса оказался во рту Джеймса, а руки соскользнули на его задницу. Джеймс крепко обнимал его, пыхтя, как паровой двигатель, но это был сон, поэтому Фрэнсиса не смущало, что Джеймс так сильно его хочет. Он чувствовал тоже самое, если судить по тому, как настойчиво его зубы царапали чистую, свободную от перьев, кожу шеи Джеймса. Джеймс чувствовал, как они медленно опускаются. Падают с неба так же нежно, как Джеймс влюблялся. Его ноги коснулись земли, но он всё ещё перемещался, и вскоре его спина опустилась на застеленную одеялом землю. Это был сон. Во сне с тобой могут произойти идеальные вещи. Во сне ты можешь признаться в любви. Вес Фрэнсиса на нём был восхитителен, и Джеймс выгнулся, чтобы лучше его прочувствовать. Только Фрэнсис отстранился, а этого не должно было произойти. Нет, если это хороший сон. — Не… — Джеймс попытался притянуть его обратно, но Фрэнсис твёрдо держался над Джеймсом, оценивающе глядя на него. — Это неправильно, Джеймс. Несправедливо по отношению к тебе. — Пожалуйста, — Джеймс почувствовал, как слёзы снова наворачиваются на глазах, и теперь они текли по его щекам, они были такими большими, что казалось, могли его утопить, — пожалуйста, это мой сон. Я не знаю, случится ли это когда-нибудь наяву. Я просто хочу хоть раз увидеть хороший сон. Пожалуйста, позволь мне. Хоть раз. — Ты не можешь знать, что это будет единственный раз. — Да, могу, потому что, когда я проснусь, я снова буду чудовищем. — Не чудовищем, — сказал Фрэнсис, наклонившись, чтобы стереть слёзы, — никаким не чудовищем. Его губы коснулись губ Джеймса в болезненном поцелуе, он просил разрешения прикусыванием зубов, и Джеймс с радостью это разрешение дал. В реальности за этим бы последовала неловкая возня с руками и пуговицами, и голос в глубине сознания Джеймса напоминал бы ему, что нужно сложить одежду. Во сне в объятиях Фрэнсиса были только тепло, настойчивость и безопасность. Одежда исчезла, не имеет значения куда. Джеймс был открыт и смазан, не имеет значения как. Имело значение только то, что мозолистые ладони Фрэнсиса сжимали его собственные, пока тот осторожно входил в Джеймса. Во сне они вполне могли быть одним человеком в этот момент. — Пожалуйста, — снова и снова шептал Джеймс, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Да, — отвечал Фрэнсис. — Да, Джеймс, всё что угодно. Он наклонился, чтобы ещё раз поцеловать Джеймса, и Джеймс знал, что, даже проснувшись, он ни за что не забудет ощущение губ Фрэнсиса. Как он хотел погрузиться в поцелуй, чтобы дождаться пока пройдёт зима и наступит весна, и распустятся цветы, и чтобы Фрэнсис всегда был там, ожидая его. Фрэнсис кончил, вскрикнув и толкнувшись последний раз, и Джеймс пожалел, что в этом сне не будет никакого беспорядка, чтобы убрать, что на его коже не останется никаких доказательств, что это вообще происходило. Ну, на самом деле ничего и не происходило. Но, когда Фрэнсис потянулся к Джеймсу, это не имело значения. — Кончай, — сказал он, — позволь мне увидеть. И Джеймс послушался. Он боялся, что сон на этом закончится, что он тут же проснётся, со своим стыдом, остывающим на одежде, но вместо этого Фрэнсис из сна прижал его к своей груди, и они растянулись в поле, солнце пригревало их обнажённую кожу. — Я не хочу просыпаться, — прошептал Джеймс в шею Фрэнсиса. — В конце концов нам придётся, — ответил Фрэнсис, — но не сейчас. Так что они обнимали друг друга при дневном свете, среди полевых цветов, и вели смутный, полузабытый диалог двух людей, которые больше сосредоточены на присутствии друг друга, чем на самих словах. Проснувшись, Джеймс не открыл глаза. В отличие от прошлых рассветов, когда он просыпался с перьями, прижатыми к плащу Фрэнсиса, и лодыжками, заброшенными на икры волшебника, Фрэнсиса не было рядом. После краткого мгновения паники, Джеймс услышал, как Фрэнсис возится с костром, вероятно, готовя завтрак. Он ещё несколько минут держал глаза закрытыми, притворяясь спящим и успокаивая своё ноющее сердце. Даже в самых безумных снах Фрэнсис не говорил, что любит Джеймса. Этим утром Джеймс был застенчив за завтраком, а Фрэнсис весел, хотя это не было так уж необычно в дни, последовавшие за их уходом от горного духа. Джеймс ценил то, что Фрэнсис пытался его поддержать, в то время как сам каждый день шёл вперёд, чтобы встретиться со своей мрачной судьбой. — У Блэнки будут идеи, — сказал Фрэнсис, пока они шли к видневшейся вдалеке двери, — и, возможно, я смогу призвать на помощь некоторых старых друзей. Кто-нибудь знает, что с этим делать, я уверен. — Конечно, — ответил Джеймс, слабо улыбнувшись. — Спасибо Фрэнсис, — они были уже совсем близко к двери, и Джеймс положил руку на плечо Фрэнсиса и остановил его. — Знаешь, что бы ни случилось, я очень благодарен. Не только за этот поход в горы, но за… За всё это. Это было лучшее приключение в моей жизни. — Ты говоришь так, словно оно будет последним, — мягко ответил Фрэнсис, его голубые глаза изучали жёлтые глаза Джеймса. Это было так похоже на то, что он сказал Джеймсу во сне. — А разве не так? — спросил Джеймс, потому что так или иначе его время с Фрэнсисом подходило к концу. — Нет, — ответил Фрэнсис, — я в это не верю. А ты? Он взял Джеймса за руку и повёл к двери. Наверное, они должны были постучать. Когда Джеймс всерьёз задумался над этим позже, он решил, что сам виноват в том, что отвлёк волшебника от реальной опасности, всё ещё нависавшей над ними. — Ну, здравствуйте, — сказал Хикки через открытую дверь. — Мы вас ждали.