Клетка

У старшей сестры выбивает воздух от его прикосновений. Она водит рукой туда-сюда, облизывает, выгибая спину. Рука давит на волосы, пальцы лезут в рот. До тошноты надавливают. Гладят. Ласково приручают и бьют. Киока заходится кашлем. Сверху на неё смотрят надменно и отстраненно. Ей кажется, что она вовсе тут лишняя, но порошок на длинных пальцах говорит об обратном. Киоко приказывает тихий баритон, она повинуется. Благо, что дом только их, что соседи — далеко (хочется кричать и биться в истерике, когда очередная паскуда тащит с собой бутылки), что младшая не тут. Киока выгибается так, что его трясет от раздражения. Или возбуждения. Доселе спокойной, он поднимает её за волосы над полом и страстно целует. Вовсе не романтично. Больно и противно. Киока снова становится липкой и отвратительной. — Ты ужасна. Он произносит это спокойно. Он произносит это без эмоций. Он произносит это, потому что правда. И Киока ломается в его руках безвольной игрушкой, заходится в рыданиях, улыбается и снова-снова-снова, сука, работает ртом. Потому что по-другому у неё уже не выходит. Сорвалась. И ему, в общем-то, похуй. Только… — Так нравится постоянно менять хуи, а? — Раздражение выплескивается через глаза, ложится на грудь пеленой, которую никто не видит, и течёт кровью по её губам. Она не знает, от удара или же от того, что он прокусил нижнюю. Киока с кайфом закрывает глаза, принимая немного дозы с его рук. Её трясет. Черноволосый парень резко входит внутрь, заставляя закрыть рот руками. Тише…

***

Ёко меняется в лице до неузнаваемости, когда слышит снизу звон битой посуды. Она подгибает ноги и снова не замечает, как у уставшей сестры по лицу расползаются кровоподтёки, как синяки по телу расцветают, словно цветы весной. Как она хромовато ходит, держась за стену. Новая книга в нетронутой обложке увлекает её больше, чем крики и скандалы снизу. Новая книга в нетронутой обложке заставляет отвлечься от мыслей на добрый час, и, как только всё становится тише, насторожиться. Потому что она не знает, что обычно происходит на первом. Снова закрывает глаза на всё. И Киока ласково говорит: «это не твоё дело, милая». Ёко вполне себе соглашается. Правда, не всегда. Смотрит на учебник по корейскому и глупо пялится в стену. Думает: встать или не встать. А потом шаг навстречу двери, которая чуть не сшибает с ног. Взволнованный Джун и плачущая Киока. — Цела? — Он бегает от угла к углу и отворачивается, замечая, что младшая снова без бюстгальтера, приноровившегося на стуле. — Да. Ответ слетает с губ быстрее, чем Ёко успевает спросить про то, что случилось. На голове сестры — кровавая каша из осколков и ошмётков кожи, которые она прикрывает ладонью. Ёко со страхом смотрит на неё, отступает назад и слышит шаги на лестнице. Джун спускается на первый с битой. Никого больше нет. Киоку отводят в ванную, обрабатывают раны и везут в больницу. Безоговорочно. Точно так же, как Ёко едет с ними. Потому что Джун очень сильно волнуется. Потому что Киоку чуть не убил какой-то щекастый мужчина со шрамом на груди и татухой на шее. Младшая сонно представляет себе бандита с бородой, кастетами и байкерским видом. Чем-то похожим на парня из метро. Киока, зарёванная и сжавшаяся, отвернувшись от них двоих сидит, поджав губы. И младшей больно смотреть на старшую. Страшно. Им просто повезло, что Джун оказался приглашён в гости в этот день. И что он зачастую носит с собой перцовый баллончик. И что на чердаке всё же нашлась старая пыльная бита… — Всё будет хорошо. Если что, поживёте в съёмной квартире, у меня как раз она без дела пока, никто не решается заехать. Хаяси пытается развести атмосферу в более приятное русло, но выходит наоборот. Напряжение растёт, как пятилетняя Ёко несколько лет назад — по минутам. Киока пытается отвлечь себя воспоминаниями. Вот пятилетняя она протягивает ей рисунок, а старшая безжалостно рвёт, кричит, чтоб отъебалась. Вот Ёко десять, они смеются и едят мороженое. Ёко шесть. Кио впервые испытывает к ней симпатию и жалость. Бедный ребёнок… — Не стоит. Я просто… — Киока не хочет признавать, что очень рассеяна в последнее время. — Мы справимся. — Джун понимающе кивает. Да, хорошо. И за локоть ведёт её в травматологию. Ёко мнётся у порога, пока старшей накладывают швы и заживляющие мази, расспрашивают что произошло и составляют протокол. Ёко больше десяти. У неё шелковистые волосы и она ужасно боится за сестру. Потому что больше у неё ничего нет.

***

День начинается с ослепительно белой вспышки и маячившего наркоши у шкафа. Манджиро лениво прикрывает глаза, отсчитывая, сколько осталось до того, как нервы окончательно слетят. На чём он ещё держится — Сано не знает. Хотя уверенно летит по наклонной и хватается за группировку, как за спасательную, попавшую под руку, ветку. И еле как удерживается, чтобы не сорваться окончательно. Смотрит в зеркало и, буквально, н и ч е г о не видит. Однажды это испугало его слишком сильно, но потом он привык. Майки, в принципе, ко многому привык. Даже к по-маньячески улыбающемуся Санзу, который закидывается новой дозой независимо от обстоятельств. Однажды наркотики сожрут его, как Майки сожрал чёрный импульс. Но во второе он не верит, а вот в первое… — Убирайся, Харучиё. — Храпит Манджиро из-под пледа в попытке встать. Харучие обиженно надувает губы. — Злюка. И хихикает противно под нос. Его воротит от Санзу, как от Акумы Киоки. Но с обоими он вполне сносно справляется. С первым — из-за силы, со второй — из-за маленького веселья, которая та очень редко разжигает в нём. И бессилия перед собственным сводом законов, на который ему, по факту, уже невъебически наплевать. Настолько, что он не стесняется изнасиловать шлюху в подворотне. Настолько, что он ломает лица выделывающимся уёбкам, на подобии Арахи, которые по силе не уступают Хайтани, чёрт бы их побрал. Манджиро выжидающе ждёт, провожая Харучие безразличием, когда тот решается уйти, выбросив шприц в урну. Прямо, мать его, под столом Сано. Иногда Санзу переходит границы настолько, что Майки не стесняется желания уебать ему. Всему своя мера. Но быть лидером — значит быть лидером. Поэтому он терпеливо выдерживает все такие мелкие удары и отрывается на тех, кто посложнее. Кого можно бить с удовольствием. Или трахать. Одним вечером он замечает Киоку с каким-то парнем. Одним вечером у него скрипят зубы и портится настроение, но это он тоже ненадолго спускает. Потому что Киоко — шлюха, даже если таковой себя не считает. И в общем-то ему не принадлежит. Хотя иногда хочется, чтоб она ждала только его одного. Не иначе, чем повадки собственника. Майки откидывает плед, надевает кардиган и плетётся вниз. В голове слишком много мыслей, чтобы уместить всё в одной черепушке, но, на удивление, у него мастерски выходит. Даже если он спит на ходу. Потому повторяет: быть лидером — значит быть лидером. А не куском вялого говна, сбрасывающего обязанности на других. Одним вечером он приходит к растерянной Киоко слишком поздно, отпуская придурка, больше похожего на китайца, целым (и пускай тот не подозревает, что на него положили глаз). Киока встречает его испуганной и зажатой, бросает взгляды на лестницу, ведущую на второй этаж, и снова прикрывает глаза. Потому что знает, что, видимо, они не одни. И она благодарит его поцелуем в висок, чашкой кофе и краткими ответами, приятной тишиной и теплотой. Наверное, той самой, которой ему обычно не хватает. Хотя Майки научился жить в холоде, и приучил к этому других. Киока немногословна, не бросает слова о его великолепности, красоте или деньгах. Она просто принимает его — уставшего от всего, поздно ночью на своей кухне, и отогревает. Не иначе, мамочка-наседка. Когда она засыпает у него на коленях на потрёпанном диване, он слышит скрип половиц, чужое сопение и льющуюся воду. Детские мягкие шаги, явно не семилетки, но и не взрослого, скрывающиеся где-то там, в темноте второго этажа. Сано безразлично смотрит на волосы Кио и перебирает их. Потому что, заявляет, это успокаивает лучше, чем что-то другое. И он понимает, что пиздец сильно устал. Очень случайно, но тем же вечером он встречается с проницательно голубыми глазами. На пару секунд. И молит Ками: проваливай нахуй, не порти момент. Младшая Акума быстро скрывается наверху. Майки кривит лицо в ненависти. Если что-то пойдет по пизде, а оно обязательно так и будет, убирать Киоку будет проблематично так же, как и привязывать к себе. Манджиро Сано мечется дохлой рыбой в своём гнилом море и затаскивает туда остальных.

***

У Киоки перемотана добрая половина лица вместе с глазом. Она обнимает младшую со спины, зарываясь носом в волосы, целует куда-то в шею и шепчет, как сильно любит. Ёко сонно чмокает под больничным покрывалом и не хочет отходить ни на шаг, когда старшую куда-то забирают. Акума Киока ценит это больше, чем ответные слова о любви, и принимает из её рук таблетки с водой, заботливо принесенные от врача. В коридоре стерильно, пахнет хлоркой и антисептиком. Ёко вдыхает полной грудью и поджимает ноги. Через три дня Киоку должны выписать. Полно обследование, если не будет осложнений — домой. А пока младшую заплетает старшая и отправляет домой, потому что медсестра на уловки не поддаётся. И как бы ей не хотелось, Ёко придётся вернуться. — В общем, дойдешь сейчас до Цукидзи, а оттуда до Камиятё. Хорошо? — Ёко послушно и недовольно кивает, сжимая ладошки в кулаки. Киока облегченно выдыхает, отдавая в руки карту метрополитена и надеясь, что всё будет хорошо. Так далеко они выбирались только вдвоём. — Ну, удачи. — Младшая морщится, уверяя, что вполне сможет доехать без проблем, и говорит, чтоб поправлялась. На предпоследнем переходе судьба играет злую шутку. — Эй, малявка, неужто ты? — Парень с кастетами злобно сверкает глазами. За его спиной — бездонная пропасть в лице черноволосого парня Киоки. Оба в татуировках. Вместе с группой каких-то других. Ёко притворяется, что не знает их. Манджиро останавливает блондина, говорит, им некогда. Мадарамэ Шион с непониманием смотрит на обоих. Подбегает к Ёко, хватает за руку и что-то шипит. Акума-младшая повисает в его руках безвольной куклой, невнятно отвечает и отводит взгляд на кафельный пол. — Шион, педрила, поперли уже! — Массивный парень за спиной Манджиро Сано обжигающе смотрит на них. Шион недовольно отлипает от допроса и прётся за компашкой. Ёко с ужасом узнает черноволосого. Такого же, какого видела ночью в доме. Такого же, который презрительно назвал её кавер парашей. Такого же холодного, как воздух в её комнате. Верхушку самой опасной группировки Токио, под предводительством Майки.

***

«И что ты в ней нашёл?» — Манджиро испепеляюще смотрит на Киоку в своих ногах. Грязную, с спермой на лице, которую утирает кухонным полотенцем (он догадывается, что после этого оно мигом полетит в стирку), продрогшую из-за открытого окна в гостиной и не покрытого ничем пола. Манджиро смотрит так, чтобы другие ощущали убийственность и патоку в своём сердце. Сходили с ума. Он нежно проводит лезвие за её ухом, очерчивает часть шеи, губы, глаза, брови, ключицы, сука Сано, гребанную грудь и поднимает подбородок изящно. Кончиком того же ножа. И Киока спокойно, с доверием, всё так же сидит перед ним. Хотя он запросто может воткнуть его ей в глаз и несколько раз прокрутить. Манджиро никогда не ответит на вопрос остальных, что же привлекает его в шлюхе не очень дальнего района Токио. Толи впалые круги под глазами, то ли её по-больному бледные изгибы, то ли отсутствие сладких речей, которые слишком сахарно ложатся на уши. От такого количества сахара во рту его невозвратимо крутит. А может ему нравится её чересчур спокойное состояние. Или то, как Киока целует, словно мама. Или то, как она поддаётся ему навстречу, не зная кто он вообще такой. Сано проводит по хребту без обязательств, надавливает где-то, где-то по инерции и чувству внутри мнёт, давая себе маленькую слабость. Хотя лучше бы не стоило. Майки знает, как трудно останавливаться. Но по-нежному целует Киоко в шею, пока она нагнута к нему спиной. Проводит лезвием вдоль позвоночника, оставляя краснеющую линию. И прислушивается к звукам на втором. В общем-то, он не станет вести себя тише. Вообще никак не поменяется. Только, может быть, не будет более терять бдительность в лапах своей жертвы. Он ведь не чаи сюда гонять пришёл? Глупости… Но Маджиро сам не знает, чего хочет, когда прикатывает на байке за этот дом. Когда подходит вальяжно к дверям и холодно смотрит на растерявшуюся Акуму. Бабочка. Дьявольская бабочка в его руках, а он паук, медленно стирающий рисунки с её крыла. Сано улыбается по-чеширски, насмехаясь и втаптывая раз за разом в грязь. А вот рука по-предательски остаётся протянутой. Только Киока догадывается, что он без сомнения, если она схватится, отпустит её.

***

Младшая Акума трепещет в такт сердцу, поскорее запрыгивает в вагон и улетает со скоростью света. По крайней мере, очень на это надеется. Гангстер с кастетами пугает и без злобного шёпота. Подошёл, спросил, что-то втюхал в пустоватую голову, ушёл. Ёко надувается мышью, прячется в самом углу за потными людьми в чёрном и садится. Едет минут десять, за которые успевает успокоиться, снова взволнованно о чём-то подумать и сбежать домой. Младшая Акума складывает свои крылья на пыльной рваной паутине, и с облегчением проходит за порог дома, оставляя всё плохое позади. На кухне разбросанные стулья, побитые чашки и тарелки, сломанная табуретка и нож у батареи. Ёко старательно отмывает всё от чужих следов, складывает осколки в урну и запирает всё, что только можно. Обходит взад-вперёд с тесаком, неуверенно сжатым в руках. Чисто. В голове проносятся всевозможные варианты событий, она ждёт подвоха, как будто является героиней из книжки, и смывает наваждение холодной водой. Кухня кажется слишком грязной, серой и большой, но по-прежнему где-то глубоко в душе уютной. Она помнит, как они смотрели всё вместе, как Киока водила её за руку по каждой комнате, как она, Ёко, бегала по лестницам. Кажется, ей было десять. Вспоминает старательно, словно что-то важное. Одиннадцать. Приглушенные бордовые обои с оттенком в розово-пурпурный и с цветочком в белые лепестки отрываются в её руках без принуждения легко. Ёко счищает то, что отошло, и бегом бежит к мусорке на улице, чтоб скинуть всё в контейнер и забыть-забыть-забыть о том, что произошло. Потому что закрывать глаза на такое уже не выходит, хотя она всё же старательно, как отмытый пол, старается закрыть. По ту сторону улицы ей мерещится представленный бандюган. По ту сторону улицы, разодетый в шаровары, с растрёпанными на одном боку волосами идёт Мадарамэ Шион. И встаёт напротив её ворот ровно через шесть минут. Ёко уже прячется дома.