Клетка

Ёко молчит, прикладывает руки к груди, зажимает губы. Вдох-выдох. Беззвучно. Выглядывает из-за угла в окно. Совсем немного. Волосы щекочут лопатки. Никого нет. Она оборачивается и чуть ли не визжит. Рот насильно закрывают ладонью. Услужливо. Не так уж и больно. Блондин с татуировкой в половину лица недовольно шипит, смотрит бездонными черными глазами и сжимает до тех пор, пока Ёко не перестаёт дрыгаться в его лапищах. Напоминает сцену Мухи-Цокотухи и Паука. Только вот младшая Акума ничего такого не находила, как муха, да и он, вроде как, ещё не пьёт из неё кровь. Отпускает, фыркает, чтоб молчала, и усаживает на стул, нависая сверху. В голове вопрос: А прополз-то каким боком? Всё ж… Ёко шмыгает носом шумно и противно. Окно в пустой кладовке без дверей. Ещё и бесшумно… — Ты, блять, не ори, ладно? Я тут не буду распинаться и в рыцарей играть и тыры-пыры, просто хотел эту хрень отдать. — В руки ложится что-то холодное, с запахом металла. Запачканное кровью. Ёко с удивлением смотрит на брелок, который ей подарила однажды Къёку и разевает рот. Мадарамэ вытирает руки об штанины, будто потрогал что-то грязное. — Это вообще не моя инициатива, но ты обронила его тогда. — С-спасибо… — Тихий шёпот как шелест листьев ложится на уши тёплым ветром и прохладной весеннего утра. Выглядит неловко, глупо и вообще не так, как должно было бы выйти. Она всё ещё ждёт подвоха, но брелок нагревается от температуры ладони и блондин стоит на кухне, как и стоял. Которую она, кстати, помыла. Ёко рассерженно смотрит на грязные берцы. Блондин приподнимает бровь, запихивает руки в карманы и идёт на выход. К запертой двери. — П-по-подожди! — Слова она глотает и мямлит, выходит пискляво. Ёко хватает ключи, одевает кольцо от брелка на палец и открывает дверь. Следы простираются с кухни до двери на выход грязью. Мадарамэ Шион, больше похожий на преступника и якудзу, скрывается без прощальных слов за забором дома. Мадарамэ Шион, больше подходящий на роль убийцы, отдаёт ей чертов брелок и доводит до нервного тика. В прочем-то, младшая Акума не знает, насколько права. — Какого чёрта… И ругательства на счёт чистого пола, неожиданного визита и окна льются из неё потоком. Потому что такого никогда ещё не было.

***

У Джуна под рёбрами горячий пожар и бьющееся сердце. Он глотает фруктовый чай на своей кухне, смотрит на голые коленки и, снова без лифчика, плечи в россыпи веснушек, на которые спадают водопадом русые волосы. Непривычные для большинства японцев. Светлые, как перемешанный белый и коричневый рис. Хаяси отводит взгляд от младшей сестры Киоки и задумчиво подпирает подбородок. — Всё хорошо? Ручка в руках Ёко пачкает всё, что можно, даже то, что, казалось бы, в принципе невозможно запачкать. Она упирается в корейский и старательно выводит символы трясущимися пальцами. Капля за каплей летит на скатерть и бумагу. Ладошки вытирают щёки и веки. Она уверенно говорит, что всё просто замечательно. Джун же думает, реально ли младшая Акума японка. Он заверяет её для успокоения, что всё будет хорошо. И они оба знают, что именно так и будет. Киоке осталось полежать всего два дня с половинкой. Он подливает кипяток в её чашку. Пахнет лимоном, который заботливо опускают в чай на вольное плаванье. Или утопление. Ёко тонет вместе с лимоном в своих мыслях, нервно кусает заусеницы и Хаяси решается, что на сегодня хватит. Пора спать. Расправленный футон встречает напольным холодом, жаркой батареей, громадной подушкой и не менее громадным одеялом, слава Ками, лёгким. Она забирается под него с удовольствием и волнением на счёт оставшегося времени. Хаяси, который сейчас в душе, уходит на работу каждый день, в отличии от Киоки, которая берёт часть на дом. А ещё он живёт далеко-далеко от их дома, и она, Ё, дороги не помнит. Сворачивается в клубок с мыслью, как будет добираться обратно. Хотя бы до парка, в котором привыкла сидеть. — Ты не волнуйся, — свет из-за дверей неприятно режет глаза. — Киока поправится. Не заметишь, как снова вместе будете. — А как мне до дома добираться? Джун рассеянно обводит комнату в поисках ответа. — Я оставлю карту на столе. Правда, не думаю, что она будет довольна, если с тобой что-то приключится. — Да всё нормально будет. — Тогда ладно. Спокойной ночи. — Спокойной… Ткань успокаивающе холодит вместе с тянущим с пола холодом. Утром Ёко не встает.

***

На часах где-то полтретьего. Она с кружащейся головой поднимается на коленях, утыкается лбом в простынь на футоне и мычит от боли. Суставы ломит, мышцы гудят, глаза закрывает липкая грязь. Ёко кое-как поднимается на ноги, одевается, забирает из угла гитару и дёргает ручку. Не поддаётся. Вообще никак. — Сука! — За окном жаркое солнце и ветер. Не повезёт, если снесёт. Акума оглядывается в поисках хоть чего-то, что поможет взломать замок, но всё тщетно. В силу вступает план Б. Ебанутый, абсурдный и рисковый. Ёко недовольно дергает створки окна, выглядывает вниз. Третий этаж. Люди ходят, как муравьи. Привычное и клишированное сравнение, довольно сильно подходящее. Она чувствует себя принцессой в замке дракона и дёргается. Потому что Джун на стороне Киоко, и вполне зная его рассеянность по утрам-вечерам, Ёко думает, что он попросту забыл о ней и запер все двери. По крайней мере, очень хочет так думать, вспоминая вчерашний взгляд Хаяси. — Столько раз на одни и те же грабли. — Обидно до слёз. Акума закусывает губу. Выглядит, реально, очень дурацки. Она опасливо свешивает ноги на трубу под собой и молится, чтобы не сорваться. Зеваки снизу охают и ахают, остальные проходят мимо. Ёко встаёт на мысы носков, крепко держится за подоконник и, затаив дыхание, не смотря вниз, идёт. До трубы у балкона, по которой скатывается до асфальта. Мягкий прыжок у окна на первом, и, снова мыча, она недовольно потирает лодыжки. В глазах предательски скапливаются слёзы. «И верь им всем.» — стоит вспомнить запиравшего постоянно, как всё-таки одна за одной капли скатываются по щекам. Ёко натягивает капюшон и шагает в сторону дороги. Яркие вывески комбини, кафе, магазинов одежды и других услуг налезают друг на друга, дурачат глаза и неприятно путают. Заходясь в истерике, она крутится вокруг себя, боясь спросить прохожих, где находится. Джун живёт слишком далеко, а Ёко обычно не смотрит, куда катится его машина. Спальный район размеренно плывёт своим течением. Вдох-выдох. — Извините, не подскажите, как добраться до ближайшего метро?

***

Гитара тяжелит плечо. Колёса поезда мерно укачивают. Струны режут пальцы. Ветер бросает волосы в лицо. Пасмурно. Вечер. Ёко идёт по дорожке парка до фонтана, где снова играет. Отнюдь не привычка — зависимость и нежелание идти домой. Dirty разливается волнами по телу от акустики и… надоедает. Она смотрит на мыски ног, закусывает палец, смотрит, как шелестит листва. Деревья кажутся более действующим успокоительными, чем гитара. Ёко поднимается с чаши и идёт домой.

***

— Я же показывал тебе, как вчера закрывается и открывается дверь! Она сжимает руки в кулаки, на которые падают горячие слёзы. Лицо кривится от страха само по себе, как закрываются глаза. — Пр… Прсти… Она сидит перед ним на стуле, поджимая пальцы на ногах. Сминает носки и, словно птица, прячется в своих костлявых плечах. Хаяси раздраженно вздыхает. — Я так перепугался, когда увидел окно раскрытым.

Ты же могла расшибиться, Акума.

Ёко утирает слёзы, не зная, куда деть себя. Вдох-выдох. — Посмотри на меня. Секунда. — Пожалуйста. Две минуты. — Почему ты так сильно боишься просто посмотреть? Где-то у ног выпавшая тетрадка по корейскому. Ёко противно улыбается. Он нарочно не называет по имени? Хаяси встревожено смотрит. В этих глазах она видит того, кого всей душой ненавидит. И смотрит стеклянными глазами в лицо Джуну.

Ну, что? Что тебе надо?