Клетка

Октябрьский мороз щекочет ноздри надвигающимся снегопадом, аккуратно левитирует среди дождинок, проходит бурными потоками там, где их нет, сбивая малышню с ног. Она ощущает этот холод больше них в свои семь, стоя босыми ногами рядом с домом и дрожа. Раскрасневшиеся промёрзлые пальцы с болью отделяют кукурузинки от початка. Выходит, мягко говоря, так себе. Бесполезно. Слёзы на щеках она вытирает рукавом кофты. Смотрит на дверь: пригласят? Ещё рано? Навсегда ли на улицу? А дальше что будет? Грязная и взлохмаченная мисс Сато выходит в одних резиновых тапочках с разбитой бутылкой в руке, девочка предательски дёргается. — Заходи, Араи. — Девочка встаёт напротив тётки на негнущихся ногах и без замедления поднимается наверх. Расцарапанная рука её останавливает. — Не ходи в гостиную, и на кухню тоже. Я схожу в магазин. — Араи бесшумно бежит по давно заученной схеме: коридор — дверца ванной — лестница — комната. И если всё плохо — чердак, на котором можно спрятаться. Занкоку Сато спит с открывшимся пузом, прихрапывая. Или нет. Араи смотрит лишь мельком — кровь на голове, сжатые пальцы, чересчур напряженные жевалки и мутный взгляд. Хана разбила ему голову бутылкой из-под пива и ушла за новой. Араи выстраивает вариант развитий ситуации и сходится всё на том, что они снова будут бухать за телеком, подерутся, разойдутся. Повезёт, если так всё и будет. А ещё дядя Зан будет снова принимать свои порошки и называть это «подсластилелем жизни», пока тётя Хана будет орать на него благим матом. Она прячется за дверью своей комнаты, разукрашенной внутри цветочками, которая снаружи ничем не должна отличаться. «Пусть сливается со стеной и другими,» — говорит ещё трезвая тётя. — «Он же придурок, Ара-чан.» Говорит-говорит-говорит. И ругается на горячку. Петли в этом доме скрипят всё, как и половицы, но Араи всё равно идёт бесшумно. Она знает, куда наступать; знает, сколько шагов до комнаты, ванной и кухни; знает, почему к ним не стоит лишний раз подходить. А ещё знает, что он иногда делает с Ханой на её кровати. И это пугает ещё больше, чем просто пить пиво и вдыхать подсластили носом. Араи семь. Араи не боится пауков или обзывательства со стороны. Даже если это очень неприятно. Араи не боится спускаться со второго этажа.

Потому что её самый главный страх — Занкоку, убивающий тётю на глазах.

***

Джун ласково заводит прядь за ухо и обнимает. Ёко облегчённо смотрит на потолок. — Надо чердак проверить. Джун отпускать не хочет, но у них несколько условий в договорённости «больше так не делать», поэтому он, не провожая, всё же даёт ей уйти. И Акума благодарна ему за это очень сильно. Она быстро вскакивает со стула и мчится наверх, выбирая в своей голове между несколькими путями. Словно в первый раз она стоит на развилке. Это было давно, и вспоминать не особо хочется, но, пожалуй, лучше, чем… Ёко трясёт головой. В ней — серая тень, тёплый ветер, мигающий светофор и гудящие машины. Их первая встреча после очередного побега. Парень, который покупает ей мороженое, сравнивает со своим другом и играет так, как ему захочется. Акума чувствует себя игрушкой на витрине магазина. Кажется, дежавю. Где-то уже такое было. Она запирает дверь на щеколду, стоит и просто… пусто. Сглатывает от волнения и нарастающей паники, вытирает оставшиеся слёзы. Джун не плохой. Джун — хороший. Он всегда был добрым, всегда помогал, чем мог и помогает даже сейчас. То, что она так реагирует — это н е п р а в и л ь н о. И Ёко вбивает себе это в голову, прежде чем выйти к нему. Потому что ноги подкашиваются (н е п р а в и л ь н о), потому что она трясётся так сильно, что готова делать всё что угодно (н е п р а в и л ь н о). Потому что Джун стоит по ту сторону двери и с беспокойством спрашивает, всё ли хорошо. В который раз. Но она делает шаг. И это даётся ей довольно тяжело.

***

В зеркале отражается взлохмаченный комок солнечной соломы, тихой бури и запекшейся крови. Коготочки выцарапывают струпы, как кукурузу из початка. За окном холодно и ясно, всё ещё гудят машины. Она жива. Это довольно странно осознавать, зная, как много всего было. Перерыв кажется утомляющим, но всё же даёт отдохнуть и восстановить силы. Всё течет слишком медленно. Напрягает. Из груди вырывается сиплое дыхание и неполадки в виде бесконтрольных эмоций, Ёко прижимает к ней руки. Она расчёсывает волосы, одевается хоть как-то и снова берёт гитару. Это маленький спасательный круг. Перебор струн — второе дыхание. Пальцы, скользящие по грифу — злость, которую она отпускает. Бой — вся чёртова зависть нормальным людям. А потом она соскальзывает до взгляда мужчины из магазинчика и таится птицей в мысленных кустах. У него тёплая улыбка, морщинистые глаза и лицо, похожее на сухофрукт. Тёмная кожа и пепельные волосы. Бархатный голос, схожесть во вкусе и всегда довольные клиенты. До приезда Киоки один день. Ёко спускается на кухню, смотрит на пустые тарелки и накидывает ветровку. В карманах приятно звенит мелочь. Непросушенные волосы холодят шею. Ёко толкает дверь магазинчика и никого не замечает. Ходит между рядами несколько минут, прыгает глазами от одной пачки к другой и натыкается на пепельную шевелюру у ведра. — Что-то случилось? — Голос у неё тихий и хриплый, слова почти не искаженные, как обычно. Мори поднимает голову. Улыбка у него тёплая, загорелая. И глаза мутные, но по-доброму. — Нет-нет, просто технические шоколадки. Что-то хочешь? Ёко смеётся с его слов. Они всегда идут легко и без принуждения, словно бальзам. — Разделим рамэн? — Мори встаёт с корточек и задумчиво тянет время. — Тебе с соусом тартар или с говядиной? Впрочем, спешить ей некуда.

***

Къёку возвращается ровно в три, слабо улыбается, треплет по голове и проходит внутрь. До вечера её не слышно, не видно. Акума младшая порхает целый день по первому, переходит из комнаты в комнату, страшась подниматься выше, бренчит на гитаре и раздражает её вознёй. Она, скрипя зубами, устало опускается в ванне на кафель, аккуратно дотрагиваясь до бинтов. Врач прописал какие-то дешёвые антидепрессанты, посоветовал психотерапевта и назначил постельный режим. Къёку думает долго и нудно, потому что в голове у неё по большей части пустой звон и наплывающая раздражительность. Она засыпает у холодной стены до стука в дверь. Младшая Акума смотрит так, что хочется рвать. Но Къёку улыбается. — Пойдем спать. — Шепот доносится до неё безразличным тоном. Она бы пошла.

Голова кружится.